Ничего святого

«Сегодня в Сеуле начался суд над 46-летним Ч., который до недавнего времени являлся пастором одного из крупнейших приходов города. Мужчину обвиняют в систематическом сексуальном насилии в отношении несовершеннолетних: юношей 15—17 лет и собственной дочери — школьницы 17 лет. Все юноши много лет являлись участниками хора, курируемого подсудимым. Суд только начался, но прокурор Мин не сомневается, что сможет добиться максимально возможного срока». Хосок выключил телевизор. Мама и дед уехали в город, чтобы присутствовать в зале суда, а они с Давон остались. До дачи показаний дело ещё не дошло, а сестрёнка и так слишком нервничала. Хосок и сам не хотел раньше времени показываться на суде. Здесь, в маленьком городке на севере, никто не тыкал в него пальцем, а журналисты не дежурили под забором. Всей семье хотелось, чтобы всё так и оставалось как можно дольше. Никто не знал, как долго они ещё смогут прятаться и не привезут ли мама с дедом эту заразу после сегодняшнего заседания. Телефон просто разрывался от новостных заголовков о пасторе-педофиле, Хосок промотал ленту, стараясь не вчитываться в комментарии, и всё равно его взгляд цеплялся за самые популярные: «У меня есть знакомые, которые пережили домогательства в детстве, ни одна не рассказала родителям. Стыдно, страшно. Тем более пристают часто родственники или знакомые. А тут отец-педофил». «Дети любят всё преувеличивать. А потом уже и не помнят как было». «На самом деле, рассказывать родителям о домогательствах бесполезно. Чаще всего это либо родственник, либо педагог. Поэтому родители будут игнорировать жалобы, чтобы не портить отношения. Наверняка их мать знала, просто закрывала глаза». «Да сразу кастрировать таких надо! Выебать бы его железной трубой по самые гланды, чтобы всё внутри превратилось в кашу!» «История какая-то больно надуманная. По отдельности в каждый фрагмент рассказа поверить можно, но во всё вместе — нет, сорян». «…не могу контролировать ярость и боль при мысли, что моим детям могут причинить такие адские муки. Я прекрасно осознаю, что суд Линча — это плохо. Но я сомневаюсь, что могла бы соображать в такой ситуации трезво…» Хосок поскорее закрыл все приложения и набрал номер Юнги, послушал гудки. Дождавшись звукового сигнала, он уже привычно оставил сообщение: «Привет. Мне тебя очень не хватает. Я правда не понимаю, чем тебя обидел. Если это из-за Чимина, то поверь, между нами ничего нет. Он только друг и всё. Мне так страшно. Не знаю, что делать. Рано или поздно, но нас найдут. Журналисты уже каждый день и пишут, и звонят. Я с ума схожу. Пожалуйста, Юнги, перезвони». За две прошедшие недели он оставил, наверное, сотню таких сообщений, но в ответ каждый раз получал только одно — сухую смску. Если бы не они, Хосок думал бы, что посылает сообщения в пустоту. Спустя пару минут, после нескольких звонков с неизвестных номеров до него наконец добралось смс, такое короткое, будто оплата взималась за каждое слово: «Ты справишься». Хосок вздохнул и позвонил Чонгуку. После приветствия и нескольких дежурных фраз он осторожно направил разговор в интересующие его русло. — Как там твой… баскетбол? Отборочные уже начались? — Да, всё идёт полным ходом… ещё и к фестивалю готовимся. Капитан хочет привлечь, как можно больше новичков, — затрещал в трубке Чонгук и вдруг осёкся. — Ты ведь на самом деле не хочешь знать про баскетбол, так? Не терпится спросить про Юнги? — Да, — выдохнул Хосок, сердце зашлось в рваном ритме. — Скажи, как он? — Разве он не звонит? — Не звонит и не отвечает на мои звонки! — Что, правда? Совсем-совсем? Но почему? — Да откуда мне знать, Чонгук! — Мы с ним не такие уж друзья, Хосок-а. Ведёт себя он как обычно, вот я и думал, что у вас всё в порядке. Юнги ведь и раньше не был душой компании, теперь совсем замкнулся, но я думал, просто переживает. В школу и на тренировки он ходит, а больше ничего не знаю. — Ясно, — упавшим голосом отозвался Хосок и без сил опустился на стул. — Прости. Хочешь позвоню Намджуну? — Нет, не надо его вмешивать. — Да ладно тебе, RM всегда в курсе всего. Если попрошу, даже вправит мозги Юнги. — Перестань, ничего не надо просить, хорошо? Мы справимся сами. Рано или поздно он должен взять трубку, так? Я оставил ему миллион сообщений. — О-о… — протянул Чонгук на том конце. — Что? — Эм, ничего! Ты не поверишь, но у нас до сих пор гостят родственники. «Чонгук-а, а где у вас полотенца? Мне нужно в душ», — Хосок услышал приглушённый голос, показавшийся смутно знакомым. — Прости, это кузина. Мне пора. Прости-прости! Позвоню позже. — Ладно, — немного ошарашенно ответил Хосок, но в трубке уже звучали гудки. Она покрутилась перед зеркалом и взлохматила волосы. Чонгук, валяясь на кровати, любовался её точёной, будто вырезанной искусной рукой из мрамора, фигурой. Больше всего его волновали ямочки на пояснице над кружевным краем трусиков. До боли где-то в паху хотелось очертить языком её острые лопатки и тонкие ключицы. — Думаешь, он догадался? — М-м? — бессмысленно отозвался Чонгук, не отрывая взгляда от жемчужно-розовой кожи её груди. Нежные, покрытые едва заметным пухом, будто персики, полусферы вздымались в окаймлении голубоватой пены кружева. — Чонгук, — лаково позвала она и упала рядом на кровать. Узкая ладошка закрыла его глаза. — Хосок догадался о нас или нет? — Я же соврал, что ты моя кузина, — он легонько прикусил по очереди каждый пальчик. — Сколько вы знакомы? С детского сада? Хосок ведь знает, что никаких кузин у тебя нет, одни кузены да тетушки. — М-мм… — протянул Чонгук, облизывая её мизинец. — Он не должен узнать. Ты понял? Не должен. — Да это же Хосок, даже если он догадается, то будет на нашей стороне, я тебе обещаю. — Лучше пообещай мне, что он ничего не узнает. Пожалуйста, Чонгук, я не хочу рисковать. Она подтянулась на руках и потёрлась носом о его щёку. Чонгук снова уставился на её грудь. — Закрой глаза, — тихо велела девушка и приникла к его губам в долгом чувственном поцелуе. Чонгук держал в ладони её затылок, длинные тёмно-русые волосы щекотали ему плечо. — Ты самая лучшая женщина на Земле… — Не говори так. — Но это правда, — Чонгук так тесно прижал её к себе, что дышать стало трудно. — Я даже представить себе не могу кого-то красивее. — Так дело только в красоте? — Нет, конечно, нет. Я… ты… — Ладно, не паникуй, малыш. — А ты, — он нащупал застёжку на её лифчике и отбросил его в сторону, — не дразни меня. Сама знаешь, как мне нравишься. Я с ума схожу от твоих глаз, губ, рук, живота, ступней с маленькими пальчиками. С каждый словом он спускался всё ниже и ниже, поцеловал каждый палец на стройной ножке. — Перестань, — захихикала она, — перестань. Мне нужно в душ, а то опоздаю на работу… — Раз в жизни можно и опоздать. — Нет, Чонгук, нельзя, — словно призрак она выскользнула из постели и скрылась за дверью ванной. Бывает осенью такая тишина, что слышно, как с деревьев опадают листья. Опадают не от ветра, который срывает их грубо, без спросу, а сами по себе тихо отрываются от ветки и планируют на землю. Хосок раскачивался на ещё не убранных на зиму качелях и наблюдал как медленно теряет листья одинокая осина у самого забора. Яблони и груши стояли ещё в своих красно-бордовых нарядах, а осина листок за листком расставалась с золотым убором. В ладони завибрировал телефон, Хосок с надеждой взглянул на экран и разочарованно отправил звонок с неизвестного номера в голосовую почту. Но телефон ожил ещё раз через минуту, потому ещё раз и ещё. — Да, алло, — раздражённо бросил Хосок. — Ну, ёбанный носок, наконец-то! — Что тебе нужно, Намджун? — Мне?! Мне нихуя не нужно, а вот вам я очень нужен. — Что бы ни сказал Чонгук — забудь. — Не-ет, — протянул Намджун, — когда дело касается таких неуверенных пиздюков, как ты и Юнги, ничего нельзя пускать на самотёк, а то может пойти по пизде. — Намджун, — устало сказал Хосок, отталкиваясь ногой от мощённой дорожки, качели неохотно заходили взад-вперёд. — Ничего не надо. У него не было сил даже на то, чтобы как следует огрызнуться и велеть Намджуну засунуть своё сердобольное желание помочь куда подальше. Внутри слегка всколыхнулось раздражение да и только. — Надо! Я заебался смотреть, как Юнги ходит, будто в воду опущенный. То, что вы так долго не разговариваете — это пиздос. Что за детские обидки?! Он твой парень или нет? — Я не знаю! — С хуя ли баня-то сгорела? — Намджун! — воскликнул Хосок, густо краснея. — Мы об этом ещё не говорили. Да и не умею я. Что мне сказать? «Хочешь быть моим парнем?» или «Давай встречаться»? — Насколько мне известно, — едко сказал Намджун, — обычно так всё и происходит. — Я… я… умру от смущения, — прошептал Хосок, телефон чуть не выскользнул из вспотевшей ладони. — От такого ты точно не сдохнешь. К тому же… чего переживать, если ты уверен в ответе? Хосок промолчал, прикрыв глаза, из-под век просочились две горячие слезы. — Уверен ведь? Ебучий случай, Хосок! Да любой, кто на вас взглянет, поймёт, что искры так и летят. Он ревнует тебя, как ебанутый! Никто не будет выставлять себя пизданутым на всю голову просто так. Ты что правда думал, что ему на тебя насрать? Это ж оно: когда не ешь, не спишь, высший класс, чемпионский разряд! — Это… это ты сейчас старое детское кино процитировал? — Возможно. — Мы ни о чём таком не говорили, никаких признаний. — Ты скажи мне: чего ты, блять, Чимину не отвечаешь, а? — Я… это же из-за него Юнги больше со мной не говорит. Из-за него, понимаешь? — шмыгая покрасневшим носом, отозвался Хосок. — Не понимаю, — честно отозвался Намджун. — Причем тут Чимин, если у Юнги чердак на почве ревности потёк? — Не говори так, — всхлипнул Хосок, чуть подвывая на гласных. — Юнги пра-ав, у он уже один раз видел меня с Чимином. Я тогда сказал, что всё не та-ак… А потом снова… — Всё, завязывай! Мне нужно знать только одно: ты его любишь или нет? — Намджун… — Любишь?! — Я… не знаю… наверное… — «Наверное» для меня недостаточно. Пиздани, как боженька: да или нет? — Да! Да, я… я его люблю! Очень. — Вот и заебись! Положись на меня. — А что ты будешь… — но в трубке уже слышались короткие гудки, — …делать? Чимин опёрся руками о холодные перила балкона, облупившаяся краска показалась приятно шершавой. Он как бы невзначай бросил взгляд на пепельницу, словно хотел проверить, не привиделось ли ему. На дне жестяной банки от кофе, чьи внутренности давно покрылись толстым пепельным налётом, вперемешку с дешёвыми жёлто-белыми окурками лежали коричневые с тонкой белой надписью на фильтре — «Captain Black». Чимин судорожно вдохнул и отвернулся. Осенний пьяный ветер, полный горького запаха города, холодил его голую худую грудь, проходился наждаком по торчащим ребрам. Внизу белели редкие огоньки фонарей, а на далёкой автостраде — красные отсветы машин. Чёрное безоблачное небо казалось таким близким, словно его можно коснуться, стоит только протянуть руку. Позади послышались шаги, воздух наполнился горько-сладким ароматом туалетной воды. На плечи Чимина легла пухлая куртка, пропитанная чужим запахом. — Спасибо, что согласился прийти. — Когда ты просишь, ангел, я не могу отказать. Так что дальше? — А ещё я просил меня так не называть. — Не могу удержаться. — Не можешь удержаться? — Чимин обернулся и, наткнувшись взглядом на ухмылку Намждуна, мгновенно вскипел. — И часто ты не можешь удержать свои желания в узде? Люди для тебя что, куклы? Как захочу, так и назову, как захочу, так и буду обращаться, так? Весело, да? А можно и выбросить, если надоедят? — Ты сейчас обо мне или о себе? Намджун опёрся о перила с двух сторон от Чимина, запирая его в кольце рук. Их лица были так близко, что можно было увидеть трещинки на пухлых губах. Чимин отвернулся, снова попалась на глаза пепельница — собственный дом поймал его в ловушку. — Испугался? Меня или себя? Болезненно стиснуло грудь, от того, что Намджун слишком быстро, слишком резко залез ему под кожу. — Я стараюсь всё исправить, Намджун. В том числе и свою жизнь. — Получается? — Нет, пока ты рядом. — Почему? Что я сделал? — Потому что я не могу избавиться от чувства, что ты хочешь меня купить. Пусть не за деньги, а за услугу, за помощь. Не хочу быть никому обязанным. — Что за хуйня, Чимин? — вспылил Намджун и, скрестив руки на груди, отошёл. — Отец Хосока предложил тебе бабла за отсос и всё, теперь значит все такие? Не строй из себя валютную проститутку, тебе не идёт. Не все люди пытаются тебя купить или продать, уж точно не я. — Устрой мне встречу с Юнги. — Нахуя? Чимин промолчал. — Ебать, так сильно его любишь?! Внизу завыла сигнализация, следом, будто отзываясь, залаяла собака. Несколькими этажами ниже открылось окно, кто-то заорал и кинул в пса бутылкой, послышался звон стекла и скулёж. — Кого? — Хосока, конечно! Ты так сильно в него втрескался? К чему эти жертвы? — Это просто долг дружбы, не более. Намджун скептически покачал головой, а Чимин посмотрел в темноту и плотнее запахнул полы куртки. Чувствуя себя маленьким и бесконечно одиноким, он тихо сказал: — Я… я… всё боялся, что он такой же. Такая же сволочь, как его отец. Боялся, что вот он узнает о делишках пастора Чона и… ничего не сделает. Скажет: «это ваше дело, разбирайтесь, как хотите». Или: «что поделать, каждый зарабатывает, как может». Оставит меня барахтаться в этом дерьме в одиночестве. А он не такой. Он не закрыл дверь и не сделал вид, что ничего не видел. Бороться стал. Не только за меня, а за всех. Против семьи пойти не побоялся. Не испугался, что все узнают, пальцем тыкать станут. Я сам до сих пор трушу. Боюсь идти в суд. Вспоминать боюсь и забыть тоже. Намджун поднял руку, будто собирался хлопнуть его по плечу, но замер на полпути. — Можно? — хрипло спросил он таким тоном, что у Чимина слёзы на глазах выступили. Он зажмурился изо всех сил и кивнул. Намджун запустил руку под куртку, четырьмя кончиками пальцев провёл от плеча до локтя и обратно. — Намджун, — всхлипнул Чимин. — Не надо… я… — Ты мой ангел... — Я весь в его следах. Он прикасался к моим плечам, заставляя опуститься на колени. Трогал волосы, шею, надавливал на затылок, чтобы брал глубже, — из-под сомкнутых век выкатились две обжигающие слезы. — Мне никогда не избавиться от ощущения его рук на коже. Словно… словно он пометил меня, как кобель суку! — Чимин не заметил, как начал кричать. — А я терпел! Терпел, потому что думал о деньгах. Запрещал себе думать о Хосоке, которому точно будет больно, о том, кем я становлюсь! — Замолчи! Намджун бессильно сжал кулаки. — Пойму, если ты больше не захочешь прикоснуться ко мне. Я хуже, чем проститутка, потому что делал это с отцом лучшего друга. Из-за денег, понимаешь? Из-за сраных денег! — Что за идиот? Это только тебе решать, слышишь? — Намджун резко схватил его за отвороты куртки и встряхнул. — Хочешь ты, чтобы я к тебе прикоснулся или нет? Хочешь?! — Не… не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся. Намджун мягко стёр влагу с его щёк. — Не плачь, ангел, никто в мире не стоит слёз. — Почему… почему ты возишься с такой бесполезной мразью, как я? — Потому что… — Намджун проглотил слова, рвущиеся изнутри. — Не знаю. Может, я просто не думаю, что ты мразь? Ты просто запутался, а я хочу помочь. Чимин истерично рассмеялся. — Надеюсь, это не игра. Намджун, не решаясь ещё раз прикоснуться, разглядывал его лицо. Сердце болезненно сжималось, лишь от мысли, что кто-то мог желать ему зла. — Не игра, — неловко кашлянул он и отступил. С трудом удалось подавить желание притянуть к себе, обнять, закрыть Чимина ото всех на свете. Вместо этого Намджун протянул ему руку ладонью вверх. — Верь мне, пожалуйста. Верь. Чимин кивнул, опуская глаза, и вложил свою руку в его. — Я помогу. Сделаю, что попросишь. Хочешь увидеть Юнги? — Не хочу, так надо. — Ладно, — просто ответил Намджун. Сердце болезненно сжалось. — Так сильно, так искренне любишь его, что готов унижаться, объяснять, терпеть упреки и вопросы. А Чимин вдруг прижался лбом к его виску и прошептал: — Позови меня… — Чимин… — Нет, по-другому… — Ангел… ангел мой… Из глаз Чимина снова покатились слёзы. Намджун чувствовал, как они скользят по его щеке, капают на воротник. — Н-не уходи. Они все уходили, а ты не уходи. Останься. — Хорошо, — он осторожно обнял Чимина за плечи. — Давон, тот мальчик снова приходил, — лукаво улыбнувшись, сказал дед. Но в словах не было необходимости, она, лишь войдя в кухню, заметила на столе огромную охапку цветов. По комнате разливался сильный травяной аромат. Давон смущённо улыбнулась и провела пальцами по белым головкам анисов. Хотелось схватить в охапку весь огромный букет, вдохнуть полной грудь запах осенних полей и лугов, но она не решалась. — Что, посыльный снова являлся? — недовольно проворчала Ходжин, входя вслед за дочерью. — Давон, тебе стоило бы уже сказать ему, чтобы ни на что не надеялся. Мальчику стоит указать на его место. — Он не собака, Ходжин. Давон, ничего не слыша, забралась с ногами на стул и незаметно понюхала ладонь. — Я знаю, отец, и всё же не стоит внушать ему ложную надежду. — Почему же? — осведомился дед, снимая с плиты засвистевший чайник и разливая по чашкам кипяток. Ходжин сделала жест, отказываясь от чая, и направилась к кофеварке. — Почему? Да потому, что он вовсе не пара для Давон. Деревенский курьер, я тебя умоляю. — Но Сокджин — ответственный, отзывчивый парень, это тебе каждый скажет. Он работящий и никому в помощи не откажет. — Разумеется, я не принижаю его добродетелей, но Давон следует встречаться с кем-нибудь из нашего круга. Дед хмыкнул, поставил чашку перед Давон, которая до сих пор задумчиво смотрела в окно, будто невзначай поглаживая длинные стебли с мелкими листиками. По стеклу катились капли, и небо в проёме казалось листом алюминия. Выражение лица у неё было до того мечтательное, что дед невольно улыбнулся. Сокджин приносил цветы к их порогу уже несколько дней подряд, всегда свежие, мокрые от росы и остро пахнущие осенью и первыми заморозками. Давон смущалась, думала он ошибся адресом, хотела отослать обратно. Но дед убедил, что ошибки быть не может. Сокджин ни разу не оставил записки и не захотел поговорить, но Давон и сама не знала, что бы могла сказать. — Что? Ты разве так не думаешь? — Ходжин подняла тонкие брови. — Разве наша Давон не достойна лучшего? — Я думаю, — с нажимом сказал дед, — Давон сама в состоянии решать, что делать и с Сокджином, и с цветами. — Да взгляни на неё, — Ходжин указала на дочь, Давон вздрогнула, мечтательность испарилась, как вода на полуденном солнце, и испуганно посмотрела на деда, потом на мать. — Несколько дешёвеньких букетов от деревенского ловеласа и эта дурочка уже поплыла. Нельзя ей самой ничего решать. И вообще, я старше, я лучше знаю, как ей жить. — Не помню, чтобы ты прислушивалась ко мне, когда дело коснулось твоей свадьбы. — Он… — Ходжин на мгновение уязвлённо поджала губы, — он казался респектабельным… молодым человеком. — «Быть» и «казаться» — разные вещи. — А ты, видимо, до конца дней будешь мне этим пенять, папа? Откуда мне было знать?! Он меня поучаствовать не приглашал. Не могла я знать, понимаешь?! Не могла! Давон испуганно сжалась в комок, как не раз битая собака. Дед бросил на неё быстрый взгляд и, пожевав губу, промолчал, новый скандал на старую тему потух, не успев разгореться. — Я… я пойду, — промямлила Давон, одной рукой подхватив букет, другой чашку с остывшим чаем, и выскользнула из кухни. — Это ты виноват. — Разумеется. Никто не виноват, подумала Давон, прислоняясь затылком к стене прямо за дверью. Зачем спорят? Ясно же, что Сокджин вовсе за ней не ухаживает, он делает это только из жалости. Он хороший человек, хочет поддержать бедную, разбитую девочку, вот и всё. Ухаживает. Было в этом слове что-то старомодное, очень значительное, будто из романов девятнадцатого века. Молодой господин ухаживает за респектабельной дебютанткой. Давон хихикнула, зарывшись носом в букет, и тут же погрустнела. За ней никто никогда не ухаживал, так с чего Сокджину быть первым? «Сочувствие, только и всего», — решительно кивнула она сама себе. Перед тем самым рестораном, где ещё совсем недавно провели вечер Юнги, Хосок, Намджун и Чонгук после клуба, теперь мялся Чимин. — Ну чё ты сиськи мнешь, пошли! — Подожди, — Чимин изо всех сил вцепился в поручень у самого входа. — Что если он даже слушать меня не захочет? — При мне — захочет. — Он может встать и уйти, ты что его силой удерживать будешь? — Ебать, надеюсь, до этого не дойдёт. — Намджун... — Ну а хули?! — какая-то женщина, проходившая мимо, оглянулась и осуждающе покачала головой. — Пришли попиздеть, так пойдём попиздим, чё мы как ебанушки на пороге трёмся? — Легко тебе говорить. — С вами со всеми мне вообще нихуя не легко. Чимин, не еби мне мозги, подбери давай сопли и пиздуй внутрь. Чимин вздохнул и, поджав губы, открыл дверь. Нутро ресторана приятно дохнуло на него запахом тушёных овощей и пряного мяса. Большинство низких столиков заполняли служащие из окрестных офисов — время было обеденное. Намджун огляделся и направился к столику в дальнем углу у окна. Юнги сидел, скрестив ноги, и уставившись на экран смартфона. Он не поднимал головы, пока они не подошли совсем близко. — Намджун, стоило тащить меня в такую даль? Что в этом месте такого?.. — начал Мин и осёкся, когда заметил Чимина за его спиной. — Стоило-стоило, — отозвался Намджун плюхаясь на пол и утягивая Чимина за собой. Тот напряжённо опустился на пятки, будто оказался в храме, а не в ресторане. Лицо Юнги словно застыло, только глаза неприязненно сощурились. — А что он тут делает? — ледяным тоном, который, впрочем, ни капли не смутил Намджуна, осведомился он. — У нас к тебе... дело. — Не буду я сидеть с ним за одним столом, — Юнги поднялся. — Сядь. — Ага, разбежался. Я с этим, — Чимин опустил глаза, — даже в одной комнате находиться не могу, а ты предлагаешь мне с ним обеды разводить? — Сядь, ебать тебя шваброй в оба уха, — с плотоядной улыбкой велел Намджун. — Намджун! — Я прошу. Пожалуйста. — Я хотел извиниться и всё объяснить, — робко вклинился Чимин. Подошла официантка, Намджун быстро просмотрел меню и натыкал пальцем во что попало. Чимин сидел, уставившись на кулаки на коленях. — Вы уже уходите? — вежливо осведомилась девушка у Юнги. — Нет, нет, он остаётся. Принесите нам, пожалуйста, ещё три колы. Спасибо, — Намджун так обворожительно улыбнулся, что девушка порозовела. Юнги вынужденно уселся обратно, но было практически слышно как всё кипит у него внутри. — Нечего тут объяснять, — едко сказал он, — ты подкатываешь свои яйца к Хосоку, а тот как лох ведётся. — Я не... — Или ты хочешь, чтобы я ему уебал, да? — Юнги повернулся к Киму. — Думаешь, мне от этого легче станет? Глупость, конечно, но вдруг и правда... Чимин инстинктивно отодвинулся за спину Намджуна, а тот даже бровью не повёл. — Никому ты не уебёшь, мы тут не для этого. И завязывай ругаться. — Что?! Не говори мне, что делать. — Бедный маленький Юнги, — плаксивым голосом отозвался Намджун, — у него чуть не увели парня, и он расклеился. Жалейте меня все. — Заткнись! — А то что? Чимин предостерегающе сжал его колено под столом, Намджун покосился на него и подмигнул. — Это что сейчас такое было? Ты не только к Хосоку подкатываешь, но теперь и на Намджуна глаз положил? Ну ты и тварь. Заведи себе своего парня и оставь нас всех в покое! — Технически, в момент поцелуя, Хосок не был твоим парнем. До меня он вообще был не по парням, — в голосе Чимина проскользнуло ехидство. Юнги задохнулся от возмущения, но тут появилась официантка и принялась расставлять на столе пиалы и блюдца с закусками. Напоследок улыбнулась Намджуну и исчезла. Чимин поёрзал и рассеянно подвигал посуду по столу. — Так, давайте мы больше не будем мериться хуями: у кого длинней, у кого толще — потому что мы и так все знаем, у кого — а у кого волос на мошонке больше, — Ким выразительно ухмыльнулся, а у Чимина запылали кончики ушей. — Будем как взрослые, перетрём всё и разойдёмся. Вы решите все свои проблемы и помиритесь так искренне, чтобы я прям зарыдал от умиления и с чистой совестью сказал Хосоку, что всё на мази. — Так Хосок просил вас... — Нихуя он нас не просил, нечего там себе ебалистику всякую придумывать. Ебал я его спрашивать, достаточно было услышать, как он там мяукает в трубку. Кстати, ты бы тоже знал, что ему хуёво, если б хоть иногда отвечал на звонки. Погубишь своего голубка игнором, что потом делать? — У него есть вот этот вот. Как-нибудь утешит, — буркнул Юнги и дёрнул плечом в сторону Чимина. Тот сидел ни жив, ни мертв. Он наивно полагал, что идёт просто извиниться и уговорить Юнги позвонить Хосоку. Нападение Намджуна оказалось полной неожиданностью. — Осторожней на поворотах, а то тебя заносит. — А я думаю, что это всё не твоё дело. — Да ебал я, что ты там думаешь, Юнги. Хватит уже ломаться, как целка в брачную ночь, раздвинь уже ляжки и думай об Англии. Вернее, о Хосоке. Вновь вернулась официантка поставила перед ними блюдо с мясом, тарелку с салатными листьями и несколько бутылок соджу. Намджун кинул несколько кусочков пулькоги на жаровню и открутил крышку с бутылки. — Раз вы молчите, придётся применить социальную смазку. Первая рюмка была выпита в молчании, вторая и третья тоже, и лишь после четвёртой Чимин перестал сидеть так, будто проглотил палку, а Юнги больше не сжимал побелевшими пальцами край стола. — Ну и зачем было лезть к нему целоваться? — Да если б не я, вы бы до сих пор просто смотрели друг на друга и страдали. Ты мне ещё спасибо сказать должен. — У нас всё шло, как надо. У меня был план. — Какой ещё план? — захихикал Чимин, с трудом фокусируя взгляд на Юнги. — Наконец затащить его в койку, когда вам стукнет шестьдесят или всё же пораньше? Хосок от старости бы умер до того, как ты бы решился его на свидание позвать. — Ну извините, что я не сую язык в рот тем, кто этого не просит. — Может, ещё письменное извещение заполнить? «Соблаговолите ли вы дать согласие на вторжение моего языка в вашу ротовую полость?» — Говнюк! — Тормоз, — икнул Чимин, комната почему-то стала слегка плыть перед глазами, будто кто-то укачивал его в гигантской колыбели. — Я предупреждал насчёт ругани. И что-то я пока не чувствую на своих глазах слёз умиления. — Да пошёл он. Я ему парня почти на блюдечке предоставил. Хосока, который и не думал о парнях. Я развратил, можно сказать, святого человека. А этот теперь отказывается! — Хосок может сам решать, с кем ему быть. — Я... ты... — Чимин вдруг залился пьяными слезами и уткнулся в плечо Намджуна, а тот обнял блондина за плечи и осуждающе посмотрел на ошарашенного Юнги. — Ты-ы... думаешь, он мне не нравился по-настоящему? Думаешь, я скотина бесчувственная и мне легко вот так от него отказаться? — Чимин... — в горле у Юнги стоял ком, он закусил губу, чтобы тоже не разрыдаться. — Легко мне было слушать про тебя да про девку эту? Он и радовался, и пугался, что ты наконец внимание на него обратил. Ты, а не я, его каждый день видеть мог. Чимин не смотрел на Юнги, он смотрел на Намджуна. — Но... он не мой, я знаю. Хосок никогда не был моим человеком, — его рука проскользила по столу к ладони Намджуна. — Мне хотелось, чтобы он стал больше, чем другом, но так не могло быть. — Ангел, — одними губами прошептал Ким. — Не понимаю, чего ты ждёшь, потому что для вас самое сложное уже позади. Теперь тебе нужно только поддержать его. Он уже твой. Иди и возьми. Юнги нахмурился, глядя на их переплетённые пальцы, снял с решётки мясо, превратившееся в угольки. — Всё это немного сложнее.