Ничего святого

Господин Нам и Ходжин прошли через толпу журналистов, гордо подняв головы, а Хосок, напуганный излишним вниманием, наоборот постарался сделаться как можно незаметнее. Ему хотелось стать маленькой мышкой, прошмыгнуть между ног, чтобы никто на него не смотрел, не тыкал в лицо камерой, не тянул руку с диктофоном. Двери зала суда закрылись, оставив журналистов дожидаться новостей посреди коридора. Шакалы полакомятся падалью только после заседания. Хосок устроился на скамье между дедом и матерью. Он старался не смотреть на отца, поэтому уставился прямо перед собой, в стильно подстриженный седоватый затылок. Прокурор Мин был человеком совсем ещё не старым, высоким и подтянутым, больше похожим на футбольного тренера, чем на офисного работника. Два его помощника наоборот ни капли не напоминали красавчиков из дорам. Больше Хосок ничего разглядеть не успел, потому что раздалось строгое: — Встать, суд идёт. Председательствует судья Ким Намджон. Невысокий сухой старик в мантии просеменил в месту судьи, его сопровождали двое помощников. Заседание началось. Вокруг произносились какие-то слова, на трибуну для дачи показаний поднимались люди, но Хосок слышал только нарастающее жужжание в ушах. Зал медленно раскачивался перед глазами, будто набирающие разбег качели. — Вызывается свидетель обвинения Чон Хосок, — сквозь пелену услышал он и испуганно посмотрел на деда. Нет, не так быстро! Не может быть, чтобы так скоро. Они ведь только сели. Дед сжал его руку и кивнул на проход. Хосок поднялся и на ватных ногах поплёлся к трибуне, разглядывая носки ботинок, в миг ставших жутко неудобными. Чуть не споткнувшись, он плюхнулся на стул и уставился на сучок, казавшийся темнее всей остальной деревянной трибуны. — Господин Чон, — прокурор поднялся с места, застёгивая пуговицу на пиджаке, — вы осознаёте, что лжесвидетельство является уголовным преступлением? — Да, — бесцветно отозвался Хосок. — Вы осознаёте, что имеете право отказаться свидетельствовать против отца, то есть подсудимого Чон Сонвона? — Да. — Тогда будьте добры, расскажите нам, что произошло тринадцатого октября текущего года. Они репетировали дачу показаний столько раз, что все чувства внутри Хосока словно высохли. Он говорил и говорил, а сам уже ничего не чувствовал: ни отвращения, ни обиды, ни горечи. Все его воспоминания превратились в сухие слова. Только на коже липким налётом оставалось всё возрастающее напряжение зала. Чей-то тихий всхлип показался оглушительным в звенящей тишине. Хосок наконец поднял глаза, в третьем ряду женщина комкала платок в кулаке. Они сидели там все вместе, будто присяжные, — матери пострадавших мальчиков. Хосок многих узнал. Они все, бледные и осунувшиеся, как одна обращали нему лица, похожие на лики полной луны. Он и представить не мог, что эти матери думают о нём: благодарят или ненавидят? — До того дня вы ни разу не подозревали своего отца в подобном? — Нет. — Чон Сонвон когда-либо причинял вам или кому-либо из членов семьи физический вред? — Да. — Когда это случилось? — Он ударил меня перед тем, как мы уехали из дома, две недели назад. — Зачем? Подсудимый как-либо объяснил свои действия? — Хотел, чтобы мы замолчали, чтобы ни я, ни сестра ничего никому не рассказывали о… о… — впервые голос Хосока прервался, но он всё же взял себя в руки. — О его преступлениях. — Протестую, Ваша честь, догадки! — вскочил с места адвокат Чон Сонвона. Судья поморщился и посмотрел на прокурора. — У вас есть, что возразить, прокурор Мин? В противном случае, мне придется удовлетворить ходатайство. — Разумеется, господин судья. Господин Чон Хосок, как вы поняли, что подсудимый не желает придать свои действия огласке? — Он сам нам сказал. — Что конкретно он сказал? — «Расскажешь кому-нибудь — убью», — равнодушно ответил Хосок. По залу прокатился дружный вздох возмущения. Матери в третьем ряду зашипели, как рассерженные гусыни. — Тишина, — неожиданно громко гаркнул судья. Вопросы следовали один за другим, Хосок отвечал коротко, иногда ограничиваясь односложными «да» или «нет». Прокурор быстро закончил опрос, поднялся адвокат. И снова посыпались вопросы, Хосок отвечал ровно, только вцепился в край стула, словно боялся потерять равновесие. — Про отца мы уже услышали, а что насчёт вашей матери? Чон Ходжин когда-либо проявляла жестокость по отношению к вам или вашей сестре? — Протестую, не имеет отношения к делу! — Имеет, Ваша честь, самое прямое. — Хм, что ж давайте послушаем. Свидетель, отвечайте на вопрос. — Нет. — Уверены? То есть вы утверждаете, что ваша мать ни разу не запирала вас в шкафу за провинности на всю ночь? У Хосока пересохло во рту. Почему прокурор не протестует? Почему вообще все вдруг замолчали? — Д-да… — Я вынужден уточнить ваш ответ. — Да, — вздохнул Хосок. — Она иногда меня запирала. Но это ничего не значит! Я плохо себя вёл и… и… заслужил наказание. — Вы хотите сказать, что оправдываете или даже поддерживаете мать, Чон Ходжин, в таких действиях? — Да! Нет… я заслуживал наказания, заслуживал, — слёзы подступили к глазам. — Адвокат Ким, вы обещали, что это будет иметь отношение к делу, — нахмурился судья. — Переходите уже к сути, или я отстраню вас за давление на свидетеля. — Разумеется, Ваша честь. Господин Чон, ваша мать когда-либо заставляла вас делать то, что вы не хотите? — Как и любая мама, я думаю. — Если бы ваша мать попросила вас свидетельствовать против отца, вы бы согласились? — Нет! — Уверены? Даже под угрозой быть запертым в шкафу? — Ваша честь, адвокат Ким переходит все границы. Свидетель уже дал ясный ответ. — Поддерживаю. Адвокат Ким, у вас остались ещё вопросы? — Нет, ваша честь. — Свидетель, можете быть свободны. Хосок вышел из-за трибуны, не поднимая глаза от пола. Больше всего он боялся взглянуть на маму или деда. Вместо этого он посмотрел налево. На лице Чон Сонвона ясно отражалось злорадное торжество. По игравшей на его губах улыбке Хосок понял: никто не выйдет чистеньким из этой истории. Он бросился вон из зала, ему навстречу колыхнулось журналистское море. Но толпу снова оттеснили охранники, и Хосок проскользнул в туалет. Он заперся в кабинке и больше не мог сдерживаться, слёзы хлынули из глаз. Хосок опёрся ладонями о холодный бачок, маленькие лужи появились на белом фаянсе. Он старался не всхлипывать, и от этого становилось лишь больнее в груди. — Хосок, — негромко сказал кто-то в гулкой тишине пустого туалета. — Уходи. — Это Юнги. Выходи, пожалуйста. — Оставь меня. Послышалась какая-то возня, скрипнула соседняя дверца, крякнул Юнги, и над перегородкой появилась его мятная макушка. — Ты чего… — только и успел сказать Хосок, а Мин уже подтянулся и ловко перекинул ногу. Секундой позже он сполз по хлипкой ДСПешной стенке. В кабинке стало заметно теснее. — Ты псих? — Ну ты же не хотел меня пускать! — Вот именно. — Но мне надо тебя увидеть… — Зачем? — всплеснул руками Хосок, едва не заехав Юнги по носу. Мин шарахнулся в сторону, чуть не сев на унитаз, и пожал плечами. — Надо… — Уйди, умоляю. И без тебя плохо, — слёз больше не было, только досада на себя. Они с прокурором сотню или даже миллион раз всё репетировали, а он засыпался, как первоклассник. — Я виделся с Намджуном. Хосок кивнул, он слишком устал переживать и устал думать о Юнги. Устал искать свою вину и придумывать оправдания. — Слушай, я знаю, что вёл себя не очень разумно. — Мне, честно говоря, всё равно, — Хосок сел на крышку унитаза и закрыл лицо руками. — Всё равно? — хрипло переспросил Юнги, но Хосок не услышал. — Ты видел его? Видел моего отца? Ему не страшно, совсем, ни капельки. Будто он знает, что не попадёт в тюрьму. Не переживает, не раскаивается, сидит там с видом, будто мы уже проиграли. Может, моих слов и слов Чимина недостаточно? Думаешь, он выкрутится? Адвокат, кажется, не слишком нервничал. Что если всё окажется напрасно? — Уверен, прокурор своё дело знает. — Уверен? — воспалённые глаза Хосока зажглись надеждой, как будто Юнги пообещал лично проследить за судом и не допустить поблажек. Он смотрел на Мина снизу вверх, как на какого-то мессию. — Он же питбуль, если вцепился, то уже не отпустит. — От-откуда ты знаешь? — Знаю… ведь я… — Почему ты не отвечал? — Хосок словно только понял, кто перед ним. — Я звонил и звонил, оставлял сообщения, а ты молчал. За что ты так? Это я, да? Я что-то сделал не так! — Хосок, ты не… — Я могу всё исправить, честно! Всё, что захочешь. Сейчас просто такое время, потом будет лучше. Я вернусь в школу, буду больше стараться. Прости, я могу сейчас думать только о семье, о Давон. — Хосок, перестань… — Знаю, уехал ничего не сказав. Но я ведь написал. Мы сорвались в считанные минуты. Не хотели оставаться. Отец… сам видел его взгляд — ни капли раскаяния. — Хосок, я тебя не обвиняю ни в чём, это всё из-за… — Из-за Чимина, я знаю. Прости, я должен был сразу сказать ему, чтобы… чтобы он… Но я не хотел его обижать. Ему ведь тоже нелегко. — Тихо, — вдруг сказал Юнги так, что Хосок тут же замолчал. Мин положил руки ему на плечи. — Хватит извиняться, потому что просить прощения пришёл я. — Юнги… — выдохнул Хосок, рот расплылся в мягкой улыбке. — Ой, да к чёрту! Юнги дёрнул его вверх за отвороты пиджака и прижал к белой тонкой стенке. Он погладил большим пальцем шею Хосока, а под другой рукой очень быстро билось его сердце. Юнги целовал его страстно, почти грубо, будто старался пробиться в самое нутро. Хосок с трудом дышал, но не отстранялся. Обеими руками он скользнул вниз по спине Юнги, вызвав тем самым удивлённый вздох. И словно вся кровь, вся боль и переживания устремились вниз живота, скрутились там в тугой узел, и стало и сладко, и больно. Юнги нападал на его рот с остервенением, как волны на стены морского форта. Отступал только за тем, чтобы в следующий раз взвиться с новой силой и достать до самых высоких башен. — Намджун… — выдохнул Юнги, тяжело дыша. — Намджун? Где? — Нигде, — рассмеялся Мин. — Намджун сказал, что ты сомневаешься во мне… в нас. Ругательство готово было сорваться с губ Хосока, но он сдержался. — У этого хёна язык без костей. — Ты правда сомневаешься: вместе мы или нет? — Но ты ведь ничего мне не сказал. Как я должен был догадаться? — щёки Хоска залил румянец. Юнги нежно погладил его по горячей щеке. — Хосок… — в голосе прозвучал лёгкий, добродушный укор. — Ну не сказал же! Может, ты всех подряд целуешь… может, для тебя это не всерьёз. — Но вот этого-то объяснения тебе достаточно? — Юнги перехватил его руку и притянул к своему паху. Хосок ойкнул, но руку не отнял. — Достаточно убедительно? — Юнги! — То есть нет? А так? — он потянулся было к ширинке, но Хосок возмущённо пискнул, зажмурился и закрыл лицо руками. — Это не те доказательства. — Ну, а с кем ещё я бы мог целоваться в кабине грязного сортира? Ради кого ещё я бы мог перелезть, рискуя свернуть себе шею, через сраную перегородку? Я не такой, я таким обычно не занимаюсь. Он мягко чмокнул небольшой кусочек губы, видневшийся между ладоней. — Только ради тебя, Хосок. Ради тебя одного я готов делать что угодно. Я выбираю тебя. — Правда? — Хосок снова обвил его талию, а Юнги упёрся лбом ему в плечо и тихо сказал: — Правда. — Тогда почему ты не отвечал? — Я… это из-за… Дверь в туалет хлопнула, они замерли. — Отпусти! — голос матери Хосок узнал сразу и дёрнулся выйти, но Юнги удержал его за плечо и покачал головой. — Да как ты могла?! — прогремел дед. Хосок никогда не слышал такого гнева в голосе старика. — Отпусти, мне больно, — пискнула Ходжин и тут же послышался шум воды. — Зачем ты меня сюда притащил? Теперь синяки останутся. — Ничего с твоей рукой не будет, не строй из себя неженку. — Чего ты так взъелся? — раздражённо спросила Ходжин, а Хосок подумал, что сейчас она больше похожа на провинившуюся девочку-подростка, чем на холёную пастырскую жену. — Будто ты не знаешь! — Просвети. — Сколько раз я тебя предупреждал, чтобы ты и пальцем не трогала моих внуков? Ты обещала мне, Ходжин, ты меня уверяла, что такого больше не повторится. — Отец… — И теперь я слышу, что ты запирала Хосока. Когда это было? Хосок чувствовал на себе взгляд Юнги, но не решался поднять глаза. Румянец стыда и гнева на отца залил его щёки. Мин осторожно взял его за руку и несильно сжал пальцы. — Я не помню, — промямлила мама. — Когда, — в голове деда послышалась угроза, он произносил каждое слово очень чётко, словно ронял гири на весы, — это случилось? — Не знаю! Не знаю… месяц-другой… — Месяц?! Хосок и Юнги дружно вздрогнули от крика. — Он провинился! — взвизгнула Ходжин. — Провинился, и сам об этом знает! Ты же сам всё слышал, Хосок понимает, за что был наказан и принимает это, как и положено христианину. — И за что же ты его наказала? Больше всего Хосоку хотелось выбежать вон, чтобы не слушать их перепалки. Он привык, что дед с мамой спорят по любому поводу, но теперь ему казалось, что они тянут в разные стороны его самого. Хосок резко опустился на корточки и зажал уши руками, но всё равно слышал каждое слово. Юнги прижался к нему в тесноте кабинки, обнял его дрожащие плечи и прошептал еле слышно: — Всё хорошо, всё будет хорошо. — Он шлялся полночи неизвестно где. Да! Да, за это я и наказала твоего обожаемого Хосока, потому что дьявол всегда рядом, он не спит и ждёт, пока мы оступимся. Ты думаешь, что даешь свободу, которой им не хватает, но на самом деле это я спасаю души моих детей! Благодаря мне мы попадем в Царство Божие! — Только послушай себя. Ты же фанатичка! Очнись, Ходжин! — Нет, я только лишь верующая. Одна я, слышишь? Только я пытаюсь им помочь. Муж оказался педерастом. Сын не ночует дома, а дочь якшается со всякими нищими и думает лишь о том, чтобы надеть юбку покороче. Я не позволю дьяволу забрать моих детей. Вы все сгорите в аду, если я не буду бороться! — Что за чушь? — Ты не понимаешь! Никто не понимает! — выкрикнула Ходжин и разрыдалась. — Никто не понимает, каково мне сейчас! Никто! Все эти гневные мамаши, да они раньше в очередь выстраивались, чтобы спросить моего совета о детях, о мужьях. Они меня превозносили, считали образцом для подражания, ловили каждое слово! А теперь носы воротят, здороваться не желают! — Твой муж их сыновей насиловал… — И что?! При чём тут я? Они все думают, что я либо знала и покрывала его, либо была настолько тупа, что ничего не замечала. Винят меня больше, чем его… Он-то всего лишь растлил их детей, а я… — она всхлипнула и завыла протяжно на одной ноте. — А ты их подвела, — докончил дед и продолжил с едким презрением. — Какая же ты… дрянь. Всегда лишь об одной себе пеклась. — Неправда… мои дети… — Не смей говорить о моих внуках! Хосок зажмурился, ожидая звука удара, но ничего не было слышно, кроме сдавленных рыданий, словно мама зажимала себе рот. — М-может, я и забочусь только о себе, но это оттого, что больше некому, — выдавила она и громко высморкалась. — Кто ещё обо мне позаботится? Ты?! — Хочешь сказать, мы с матерью тебе ничего не дали? Не оскорбляй её память такими намёками! — А что вы мне дали? Вы оба всегда занимались лишь твоей карьерой. Всё детство мама повторяла мне: «Иди, не мешай, у папы совещание». — У тебя было всё! Лучший детский сад, лучшие учителя и образование. — Никакая нянька не заменит родителей! Ты никогда не относился ко мне так, как к Хосоку и Давон. Ты носишься с ними… если бы ты только… всё было бы по-другому… — Ходжин снова заплакала. Сердце Хосока рванулось к ней, но он не мог заставить себя подняться. — Будто ты всё делаешь правильно, — проворчал дед. — Я стараюсь делать так, как лучше для них. Все эти запреты для их же блага! Кто-то должен показать им праведный путь! — Я тебя предупреждал, Ходжин, — холодно сказал дед. — Предупреждал? Что я тебе говорил? Услышу, что ты снова обижаешь моих внуков, и тут же все ваши грязные махинации всплывут наружу. — Ты не сделаешь этого, — прошипела она. — Это ударит не только по мне… — Я тебя предупреждал. И теперь ты сядешь рядом с мужем. Перед всеми остальными можешь прикидываться праведницей, мученицей, ярой христианкой, как тебе больше нравится, но я-то знаю, откуда все ваши деньги. — Нет! — Я предупреждал! — Отец, пожалуйста! Умоляю! Я не вынесу ещё большего позора! — в отчаянии выкрикнула она и тут же зашла с другой стороны. — П-подумай о Хосоке, о Давон, подумай о том, с чем они останутся. На них будут показывать пальцем. О, я поняла! Я знаю! Ты хочешь, чтобы они навсегда остались рядом с тобой в этом городишке для пенсионеров! Только этого не будет! — Ходжин, приди в себя! Что ты несёшь?! — Хреново доживать в одиночестве, и решил прибрать моих детей?! Свинья! Сволочь! Повезло, этот придурок так вовремя для тебя попался, а теперь ты и меня упрячешь! Давно ждал такого шанса, да, папочка?! Как же я тебя ненавижу! Хосок уткнулся в плечо Юнги и тихо плакал. Мин гладил его по спине, не находя слов для утешения. — Прекрати! Ты не в себе! — Не-ет, я вижу как никогда ясно, что ты задумал. Но я тебе не позволю! Ни за что! Я их мать! Мы уедем! Сегодня же! И ты ни-ког-да их больше не увидишь. Я клянусь тебе, клянусь могилой матери, что тебе мои дети не достанутся! — Ходжин… — сдавленно выдавил дед, а мама вдруг издала леденящий душу вопль. — Отец! Хосок вырвался из рук Юнги и почти выпал из кабинки. Дед лежал на полу, а мать, бледная, растрёпанная, с заплаканными глазами, металась по туалету. На миг она замерла, окинула быстрым, цепким взглядом сына и незнакомого парня, и упала на колени рядом с дедом. — Папа, очнись, папа! Я не хотела, папа! — она трясла его за лацканы пиджака, слёзы градом катились из глаз. — Скорую! Ну вызовите же вы скорую! — Уже звоню, — вместо побелевшего Хосока отозвался Юнги. А Чон сделал несколько шагов назад и тихо сполз по стене на кафельный пол. — Дедушка, — проскулил он. Сегодня она его не упустит, сегодня ему точно не уйти незамеченным. Давон подтащила к окну плетёное кресло и, подложив под спину подушку, устроилась поудобнее. Руки грела большая чашка чая с молоком, тихо лилась спокойная мелодия из колонок. Давон привычно подтянула колени к груди, точь-в-точь нахохлившийся воробей, и приготовилась ждать. Из окон кухни открывался чудесный и полный вид на мощёную дорожку от боковой калитки до самого крыльца. Обычно Давон наблюдала за двором, сидя в эркере своей спальни на втором этаже, и ей ни разу не удалось поймать этого парня «на месте преступления». Он появлялся каждый раз в разное время, оставлял цветы на пороге, перебрасывался парой фраз с дедом, если тот в этот момент выходил за почтой, и скрывался прежде, чем Давон успевала спуститься. Если бы в другой день, не сегодня, Давон развернула наблюдательный пункт на кухне, то непременно ещё целую неделю выслушивала бы насмешки от Хосока, добродушные подтрунивания от деда, а мама бросала бы на неё молчаливые уничижительные взгляды. Но именно сегодня они все отбыли в суд, оставив целый дом для неё одной. Часы в форме солнечного диска с лучами, похожими на языки пламени, неторопливо отсчитывали минуты. Чай в кружке подходил к концу, когда без скрипа открылась калитка. Давон лишь мгновение помедлила и, схватив куртку, бросилась к входной двери. Сердце за одно мгновение разогналось до скорости Формулы-1. Она, не размышляя ни секунды, распахнула дверь. Сокджин замер, согнувшись, чтобы оставить цветы на ступеньках. Он медленно поднял взгляд, отметив мысленно всё: от розовых плюшевых носочков и бежевых домашних брюк до безразмерной серой толстовки с капюшоном и растрёпанных волос, прихваченных заколкой на затылке. — Привет, — выдохнула Давон, плавясь, как кусок масла на солнце, и закончила заранее заготовленной фразой: — А я вот на прогулку собралась. Она потрясла у Сокджина перед носом курткой. — В носках? — усмехнулся он. — Что? — Давон ожидала, что он напросится её сопровождать. — Говорю: гулять в носках пойдешь? — Ой, — тихо сказала она и залилась густым румянцем. — Ну я… а какое тебе дело? Гуляю в чём хочу. Что ты вообще тут делаешь? Сокджин улыбнулся и протянул ей букет. — Это тебе. Давон протянула руки и утонула в море полевых цветов: белых, жёлтых, голубых. Их было так много, словно она сама вдруг упала в луг. Длинные стебли почти касались её коленей, лепестки и листья щекотали шею и щёки. Белые и голубые цветки пахли нежно и сладко, а жёлтые чуть горько, как острая приправа. — У тебя пыльца на ресницах, — сказал Сокджин странно хриплым голосом и отвернулся. Давон легко рассмеялась, как не смеялась уже давно, и отступила в дом, оставив дверь открытой. — Идём, — крикнула она откуда-то из глубины. — Говорить через порог — плохая примета. Сокджин на секунду прикрыл глаза, тихо вознёс короткую молитву и вошёл. Давон нашлась на кухне, где он тут же заметил на холодильнике узкую голубую вазочку с вчерашними гвоздиками, а на подоконнике — позавчерашние подсолнухи. — Тебе… тебе нравятся мои подарки? — Разве мой дедушка тебе об этом не успел рассказать? — Давон, не выпуская букета из рук, набирала воду в огромную вазу, больше походившую на ведро. — Я хотел бы услышать это от тебя. — Я… — она сунула цветы в воду и с трудом бахнула огромную вазу на середину обеденного стола. — Я не знаю, угадал ты или подсказал кто, но я обожаю полевые цветы. Они такие… — она на секунду задумалась. — Они такие невинные и милые, без капли искусственности. Они выращены самой природой, обогреты солнцем, политы дождём. За ними никто специально не ухаживал, не заботился, а они всё равно выросли, несмотря на все трудности. Сокджин смотрел на неё и чуть улыбался одними уголками губ словно понимал чуть больше, чем она произносила вслух. Давон смутилась и почти швырнула чайник на плиту. — Чаю? Кофе? Какао? Соку? — Какао. — Навевает воспоминания о детстве, правда? Он кивнул. — Мама обычно готовила его нам с братом зимой. Мы бесились во дворе в любую погоду, возвращались замёрзшие, мокрые, садились за стол и получали по большой кружке горячего сладкого какао. Она налила сливок и протянула чашку Сокджину. Их пальцы на миг соприкоснулись, и Давон тут же отпрянула. — Где все? — словно не заметив её реакции, осведомился Сокджин. — Господин Нам? И твой брат? — В суде, — бесстрастно отозвалась Давон. — У Хосока сегодня первый допрос. — То, что происходит… суд и всё такое… ты рада? — Не знаю, — она равнодушно пожала плечами. — Наверное, должна быть. Может, обрадуюсь, когда он наконец окажется за решёткой. А пока… я устала. Единственное, что я точно чувствую: мне здесь лучше, чем дома. Я не уверена, что хочу вернуться в Сеул. Словно для меня там больше нет места. — Ты… я думаю о том же, с тех пор как приехал два года назад. Будто кто-то сделал это место специально для меня. — Значит, мне не обязательно возвращаться? — Думаю, да. Они помолчали. Давон ёрзала на стуле, словно что-то мешало ей сидеть спокойно. Сокджин рассеяно глядел в окно, никак не реагируя на её страдания. — Почему… — вырвалось у Давон. Сокджин вопросительно вздёрнул брови и кивнул, понукая её не стесняться. — Почему ты приносишь мне цветы? Они ведь для меня, да? — Конечно, для тебя. Странно было бы дарить цветы господину Наму. Она прыснула, представив сурового деда с букетом ромашек. — Так почему? Сокджин задумался и медленно, осторожничая со словами, ответил: — Обещай мне, что не расстроишься и не обидишься. — Посмотрим. — Ладно. Это было бы слишком просто. Больше всего я хотел… тебя подбодрить. — Зачем? — Тогда в церкви ты казалась такой грустной, потерянной. Я подумал, что тебе не помешает немного радости в жизни. — И всё? — разочарование отчетливо слышалось в её голосе. — Ты обещала не обижаться. — Я сказала: «посмотрим». — Хоть скажи, чем я тебя обидел? — Ничем, всё хорошо, — ровно ответила Давон. Не признаваться же ему, что она уже напридумывала себе бог весть что. Неужели он ни разу не задумывался о том, что цветы могли значить для неё гораздо, несравнимо больше, чем простое «держись». Зря дед столько времени изводил её подколками, зря поощрял её заблуждения. Она сама во всём виновата, не он. Сокджин даже ни разу записки не оставил, а она уже размечталась. Развесила уши, когда дед так значительно говорил «ухаживает», «оказывает знаки внимания». Поверила дурёха, что это не просто цветы, а настоящие послания. Он ведь так угадал с полевыми цветами. И она, глупая, сама всё додумала и сама расстроилась. Сокджин, конечно, ни в чём не виноват. Не вкладывал он в цветы никакого особого смысла, и что? Цветы даже в больницу часто приносят, и никто не думает, что это какое-то послание. Пора ей подрасти и запомнить, что мир не романтическая комедия. Хватит уже искать в каждом парне «того самого», потому что его не существует. От этих мыслей Давон вдруг стало так жалко саму себя, что на глазах невольно выступили слёзы. — Ты чего? — переполошился Сокджин. — Н-ничего, — всхлипнула она, а он подался вдруг вперёд и стёр большим пальцем слезу с её щеки. — Нет! — Давон резко отстранилась. — Прости, — испугался Сокджин. — Прости! Я не подумал. Я не должен был. Тебе, наверное, неприятно, да? Давон вся сжалась, опустила глаза и сильно сдавила побелевшими пальцами колени. — Нет. — Ты не любишь, когда к тебе прикасаются? Прости, я должен был спросить разрешения. Из-за… отца? Я не подумал… Чёрт! Она вздрогнула. — Извини. Сокджин опустился на колени и, снова забывшись, попытался взять её за руку. Давон была такая маленькая, напуганная, что ему невольно хотелось укрыть её в своих объятиях. — Нет! — взвизгнула Давон. — Не надо, пожалуйста. Не трогай. Я… я отвратительна. Я же говорила… говорила, что теперь навсегда испорчена его руками! Парни вроде тебя не должны касаться меня. — Вроде меня? — Ты хороший, Сокджин. Милый, добрый, отзывчивый. Ты всем помогаешь. А я… теперь все знают, какая я. — Знают? — Конечно. Разве не об этом трубят на каждом канале? Испорченная, грязная. Видит Бог, я не хотела… я же не просила его насиловать меня! Нет! Я… я… я же не соблазняла его. — Грехи твоего отца не ложатся на тебя, Давон. — Я… — она с трудом выдавливала слова, словно они с трудом проходили через горло. — Всем плевать. В их глазах я не жертва, я — соучастник. Ты… ты бы видел этих людей в суде. Они не спрашивают парней, сделали ли они что-то не так. Только меня. Как я ходила, говорила, одевалась. Смотрят, словно я не человек, а насекомое. И всё это по кругу, по кругу, раз за разом. Я — ничто. Только слова в протоколе. — Ты — всё, — он посмотрел на Давон снизу вверх. Она зажмурилась, потому что увидела там только нежность и понимание. Лучше бы он отвернулся, лучше бы он её ударил, обозвал, как другие парни, чтобы можно было с лёгкостью его выгнать. Или переспать, не чувствуя, что запачкает его своим телом. — Сокджин… — Может, они и не видят тебя. Зато вижу я. Сокджин взял в руки её ногу, стянул с неё розовый носок. Давон инстинктивно поджала пальцы, но он осторожно провёл ладонью по её стопе. — Мне нравится прикасаться к тебе, — прошептал он. Помассировал большими пальцами своды и внутреннюю поверхность. Провёл рукой от сухожилия вверх до самого колена. Давон закусила губу и запрокинула голову, чтобы только спрятаться от его внимательного взгляда. — С самой первой встречи хотелось узнать твой запах, вкус твоих губ, твоей кожи. Сокджин подался вперёд, теплое дыхание обогрело тонкую лодыжку, испещрённую голубыми венками, и поцеловал высокий подъем стопы. Давон едва слышно застонала. Его дыхание сбивалось, но он продолжал шептать: — Я не встречал таких, как ты, — Сокджин взял в руки вторую ногу и её тоже осыпал поцелуями. По вискам Давон потекли слёзы. Может, Бог всё-таки существует? Может, он наконец смилостивился, раз послал ей Сокджина? И вдруг вместо тихой музыки из колонок грянул марш, Давон вздрогнула, распахнула глаза, будто выныривая из сладкого сна. На столе вибрировал забытый телефон. — Д-да, — выдохнула она в трубку, вновь прижимая колени к груди и не глядя на Сокджина. — Я слушаю. Подожди, Хосок, помедленнее, я ничего не понимаю. Что случилось? Дедушка? Я еду!