Ничего святого

Больничный запах. Его ни с чем не спутаешь. Если хотя бы раз побывал в больнице, посидел в коридоре, то уже точно не забудешь неповторимую смесь боли, антисептика, лекарств и беды. Минуты ожидания тянулись медленно, растягивались, как резина. Хосок, прислонившись затылком к холодной стене, сидел на жёсткой дерматиновой скамейке. Ладони потели, и он то и дело незаметно вытирал их о пиджак. Его привёз Юнги, вызвал такси и сопровождал всё время молча, но непреклонно. Он и теперь пристроился рядом, не вплотную, но достаточно близко, чтобы никто не решил, что он чужой. Юнги время от времени нервно дёргал рукой, словно собирался обнять Хосока, но тут же себя останавливал. Ходжин, которая приехала раньше вместе со скорой, сидела напротив и растерянно оглядывалась, словно не могла понять, что она здесь делает. Лишь когда её взгляд натыкался на Юнги, Ходжин поджимала губы и хмурилась, но молчала. Около неё подпирал стену адвокат деда, иногда у него звонил телефон, отчего все дружно вздрагивали и снова застывали, как восковые куклы. Внезапно двери операционной широко распахнулись, словно их выбили пинком. Показался врач, за маской невозможно было понять выражение его лица. Все бросились к нему, как голодающие к столу с едой. — Доктор, — только и смогла выдохнуть Ходжин, колени подкосились, адвокату Киму пришлось поддержать её под руку. — Нам удалось реанимировать господина Нама. — Слава Богу! — Скорее всего, это запущенная ишемическая болезнь сердца. Проще говоря, инфаркт. Нужны ещё исследования, но предварительно я бы рекомендовал не тянуть и провести шунтирование. В его возрасте ни диета, ни препараты не смогут дать нужного эффекта. — Мы… мы можем его увидеть? Суровый врач перевёл взгляд на Хосока и, потерев лоб тыльной стороной ладони, ответил: — Его перевезут в палату, тогда сможете зайти, — строгий взгляд перешёл на адвоката, — только родственники. — Но… — возмущённо начал тот, но врач не стал слушать, кивнул Ходжин и ушёл. — Иди, — тихо сказал Хосок в спину матери. Он поспешно успокоил сестру и вернулся. Юнги кивнул ему на палату, куда только что перевезли господина Нама. — Спасибо, — еле слышно шепнул Хосок. На секунду их пальцы соприкоснулись, и он остро почувствовал, насколько ему не хватает объятий Юнги. Словно только это и могло помочь ему дышать свободнее. — Всё будет хорошо, — будто заклиная, произнёс Юнги. Хосок прикрыл глаза и шагнул к нему. Тёплые руки легли ему на плечи, защищая от всего и ото всех. — Мне так страшно. — Я знаю, малыш. Но всё будет хорошо, слышишь? Он жив, а значит, всё ещё можно исправить. — А что, если нет? — Мы ведь в больнице, врачи уже ему помогли. Он же стальной, твой дедушка. Хосок не сдержался и громко всхлипнул, онемевшими пальцами вцепившись в пиджак Мина. — Ничего, — Юнги погладил его по голове. — Ничего. Иди, я буду здесь, когда вернёшься. — Правда? — очень по-детски переспросил Хосок, поднимая на него покрасневшие влажные глаза. Нижняя губа распухла и подрагивала, так сильно он ее закусывал. — Конечно. Ходжин сидела у постели человека, бледного и худого, в котором Хосок с трудом узнал деда. За какие-то несколько часов испарился тот немолодой, но бодрый, энергичный мужчина, а на его месте возник высушенный старик с впалыми щеками и провалившимися глазницами. Хосок присел на край стула по другую сторону кровати от матери. — Как он? — Хорошо, насколько это может быть в его положении. Они помолчали под писк приборов. — Этот мальчик… не думай, что я не заметила или забыла. — Мам, — опешил Хосок. — О чём ты говоришь? — Я же видела, как ты прятался с ним в кабинке. Вы совсем совесть потеряли! Зачем он притащился сюда? — О чём ты? — О чём я? — прошипела она, сощурившись. — Расскажи-ка мне, чем вы там занимались? Хотя не стоит, я и так догадываюсь. Твоего отца судят за то же самое, так что хватит делать из меня дуру. Теперь-то я ясно всё вижу. — Папу судят за растление, — сдерживая слёзы, прошептал Хосок. — И как я не подумала, что тебе могли передаться его извращённые гены. Эта его пагубная греховная страсть, — Ходжин возвела глаза к небу. — За что мне это, Господи? Почему, Хосок, почему ты не мог вырасти нормальным? — По твоему я… я ненормальный? И Юнги тоже, да? — Не хочу даже имени его знать. Ничего не хочу слышать про этого мальчишку. Это ведь он заставил тебя свернуть с верного пути? Ты не хотел, да? — Мама… — Ты немедленно прекратишь с ним любые отношения, ясно? Ты уже взрослый и должен сам понимать, как это может отразиться на семье, особенно сейчас. — Ты хочешь обсудить это сейчас? Здесь? — Нечего тут обсуждать, Хосок. Не-че-го, слышишь? Ты не такой, как они, я растила тебя не таким! Чтобы не внушил тебе тот парень, это все ересь и грех. Стоит только перестать с ним общаться, как ты снова вернёшься к Богу, ко мне. Ещё не всё потеряно, Хосок. — Он ничего мне внушал, мама. Я сам! Сам! — Не верю. Ты же хороший мальчик, послушный. Ты просто запутался. Прислушайся ко мне, ты не должен так себя вести, — она наклонилась вперёд. — Сейчас ты пойдёшь и скажешь, что больше не будешь с ним дружить. — Дружить? — дрожащим голосом переспросил Хосок. — Дружить… Мама, мне ведь не десять лет. Мы встречаемся. — Замолчи! — взвизгнула Ходжин, вскакивая с места. — Я не желаю этого слышать! Мы… мы будем молиться! И Господь услышит и исцелит тебя! Он избавит тебя от таких мыслей! Блажен, кому отпущены беззакония, и чьи грехи покрыты! Блажен человек, которому Господь не вменит греха, и в чьём духе нет лукавства! Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега. — Мама… — Ты не будешь видеться с этим мальчиком. Я запрещаю! Кто его родители? Они знают о его болезни? — Юнги не болен! — воскликнул Хосок. Её слова о Юнги ранили его в тысячу раз больнее, чем любые нападки на него самого. — Не смей говорить, что он болен. Он добрый, умный и весёлый! И он не болен! Как и я! — Как ты не понимаешь, что именно от него подхватил эту заразу? Ты больше с ним не увидишься, Хосок. — Почему?! — Потому что я так сказала! Потому что сказано в Библии: «И сотворил Бог человека по образу Своему, мужчину и женщину сотворил. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь». Мужчину и Женщину! Понимаешь? — Чего ты хочешь от меня? Чтобы я себя сломал? — А пастор Чхве? Он ведь твой духовник. Он знает? — Причём тут пастор Чхве? — Ты никогда больше не увидишься с этим мальчиком! Я заберу документы из школы. До конца года сможешь учиться дома. — Нет! — он закрыл лицо руками, больше не было сил сдерживать слёзы. — Я не смогу тебя спасти, Хосок, если ты мне не поможешь. С ним тебя ждут только грех и ад. «Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них». А мы должны попасть в Царство Небесное все вместе. Я не позволю тебе всё испортить. Отрекись от греха! — Мама! — Я не позволю грешнику жить со мной под одной крышей! Ни за что! — Насколько я помню, вы все всё ещё живёте под моей крышей, — прервал их спор тихий, но внушительный голос. — Дедушка! — Хосок схватил его руку и прижал с щеке. Слёзы отчаяния смешались со слезами радости. — Потише, малыш. Да-да, я ещё жив. — Папа, Слава Господу! Благодаря Ему… — Скорее благодарить надо врачей, — проворчал старик, растягивая бледные губы в усмешке. — Ну, а кто их направлял? Господь! — Наверное, стоит позвать медсестру. — Пожалуй. Ходжин, не могла бы ты… — Папа! — Не спорь, иди. Ходжин фыркнула и, громко цокая каблуками, вышла. — Хосок, — голос деда как будто надломился, стал лишь тенью прежнего, — из того, что слышал… — Не надо, дедушка, не будем об этом. Тебе нужно отдыхать. — Есть в мире вещи поважнее какого-то умирающего старика. — Не говори так! — Почему? Я не питаю иллюзий по поводу своего состояния, и тебе не стоит. Лучше быть готовым к худшему. — Ты не умрёшь, — Хосок сжал его прохладную руку в своих, слёзы снова наворачивались на глаза. — Подотри сопли, Хосок, и послушай. Не суди свою маму слишком строго. Все мы в той или иной степени живём в выдуманных нами мирах. Ей хочется быть святой и «спасать» тебя или меня. Ей так легче, понимаешь? Ходжин прячется за своей религией, потому что так проще и понятнее. Вот добро, вот зло. — Дедушка, то, о чем вы говорили в туалете… — Подслушивать нехорошо, — усмехнулся дед. — Это получилось случайно, — смутился Хосок. — Но скажи, это правда: мама и папа делали что-то незаконное? — Хосок… — Я хочу знать. — Да, было кое-что. Но не осуждай её, ладно? И не копайся в этом. — Почему? — Не стоит тащить все семейные тайны на свет. Правда, кто бы что ни говорил, не освобождает, — дверь в палату открылась. — Иди, малыш, доктор пришёл. Чимин механически водил пальцем по экрану смартфона, прокручивая ленту новостей. На низком столике стояла позабытая баночка йогурта с воткнутой ложкой. Он сидел на полу на одной из тощих подушек и не мог оторваться от экрана. И чем дальше листал, тем больше омрачалось его лицо. Одни и те же новости на каждом новостном канале, сайте, в сообществе или колонке обсасывались до косточек, белых, девственно-чистых, словно вываренных часов двенадцать. Каждая подробность разбиралась, муссировалась в статьях и комментариях без устали, час за часом, слово за словом. Чимин скрипнул зубами, внутри всё выгорало, как сухой лес в пожаре. От каждого нового злорадного или сочувственного высказывания он лишь сильнее злился. Ничего не оставалось, кроме горького, как жжёный сахар, гнева. Телефон завибрировал в руке. — Привет, — хрипло сказал Чимин в трубку, на том конце провода помолчали и потом неожиданно серьёзно отозвались: — Привет. Как ты? — Лучше всех, — саркастично хохотнул Чимин. — Читаю новости. — Нахуя? — в голосе слышалась досада. — За каким хуем ты себе душу травишь? — Хочется. Да и не могу же я стать отшельником. Рано или поздно и до меня всё дойдёт. Так что лучше я сам к ним приду. — Лучше?! Лучше — это забить хуй. А ты занимаешься пиздатнёй какой-то. Кому от этого хуёвее: тебе или им? Всем эти пидоры из интернета срать на тебя хотели. Им подавай только panem et circenses! — Чего? — Хлеба и зрелищ! — Может, ты и прав. — Да по-любому. — Я сегодня был на заседании… — Ну бля-я… — Не перебивай, — спокойно отозвался Чимин. — Я ушёл. Не смог до конца досидеть. Сегодня Хосока допрашивали… и знаешь, во всём этом нет ничего человечного. Если что-то повторить десять тысяч раз, то оно теряет всякий смысл. Это как… — он облизал губы, подыскивая правильные слова, — как с терактами, понимаешь? — Честно говоря, не очень. — Ну как же? — волнуясь воскликнул Чимин. — Один — это страшно, это трагедия, два — паника, ужас! Но чем их больше, тем более рутинным становится каждый взрыв. Мы так устроены, ко всему привыкаем, и к хорошему, и к плохому. В мире всё время происходят убийства, теракты, где-то идёт война… Что на их фоне значит какой-то педофил? Может, он сломал несколько жизней, но кто, кроме жертв, об этом вспомнит через год, даже через месяц? А если разобраться, то формально он и не педофил вовсе, ведь все жертвы уже вошли в пубертат. Это называется… Чёрт, я забыл… — Эфебофилия. — Точно, — повисло молчание. Чимин, вспомнив о йогурте, запихал в рот большую ложку. Сладкий вишнёвый вкус растёкся по языку, и стало чуть легче мириться с реальностью. — Чего молчишь? — Ты меня удивил. — Чем? — Своей пламенной речью, конечно. — Ни к чему в жизни нельзя быть готовым по-настоящему. Прости, что вдруг на тебя все это вывалил. Слишком много мыслей в голове в последнее время. — Ты один? — Да, мама же постоянно работает. Хосок прячется где-то, а больше никого нет. — А как же я? — спросил он странным голосом, словно пытался скрыть обиду. — Намджун… — Хочешь встретимся? Расскажешь мне все свои мысли. Может, погуляем или поужинаем? — Не знаю, — протянул Чимин, неприятно кольнула мысль, что последние карманные деньги он потратил на поездку в суд и на суховатый сэндвич со сладким чаем в пластиковом стаканчике в кафе суда — ему необходимо было заесть горечь происходящего. — Хочешь, приезжай ко мне… — Не могу. — Приставать не буду, обещаю. Ты в полной безопасности. — Да я же не из-за этого. — Тогда почему? Чимин вздохнул и тихо спросил: — Честно? — Угу. — Не хочу видеть, как ты живёшь. В трубке снова повисло молчание, а потом Намджун заговорил с заметным раздражением, которое пытался сдержать в узде. — Поправь меня, если я чего-то не понял или выдумал неправильно. Ты не хочешь видеть, как я живу, потому что… Это из-за того, что ты не хочешь… хм… сближаться? Это слишком личное? — Что? — рассмеялся Чимин. — Конечно, нет. — Объясни. — Всё из-за того, — он залился густой краской и поблагодарил Бога, что они говорят по телефону. Его голос звучал почти как надо, почти без фальши, небрежно, будто его это вовсе не трогает, — из-за того, что мне потом придётся вернуться к себе, богатый мальчик. — А ты не любишь такси? — Не так буквально, — Чимин вздохнул, мысленно проклиная Намджуна за то, что тот, при всём своём уме, иногда мог быть неописуемо туп. — Рано или поздно мне придётся вернуться из твоего мира в свой. Намджун молчал, Чимин не торопил его, чувствуя, как на том конце идут какие-то мыслительные процессы. — Я должен извиниться? — Не думаю. — Тогда, может, приеду я? Меня твой мир не пугает. — Жду, — тихо, покладисто ответил Чимин и положил трубку. Маленькая чистая квартирка не нуждалась в приготовлениях, ведь Намджун уже бывал тут. В тот раз Чимину было всё равно, что подумает новый знакомый, а в этот — удивлять уже было нечем. Всё осталось прежним: полумрак наступающих сумерек, низкий потолок, запылённый балкон, из открытой двери тянуло осенней прохладой. Зато сам Чимин должен был подготовиться. Он кинул коробочку от йогурта в мусор и направился в ванную. В дальнем углу шкафчика с порошками, мылом и запасной туалетной бумагой отыскалось то, чем он не пользовался уже больше года. Чимин вздохнул, несколько раз надавил на зелёный резиновый бок и приступил к делу. Процедура, как он и помнил, была не слишком приятной, но больше не вызывала у него отвращения. Чимин старался относится к этому рутинно, как к приёму душа или чистке зубов. Всё остальное Чимин вытащил из-за аккуратной стопки простыней в комоде. Он повертел в руках картонную коробочку и пластиковый флакон, раздумывая, куда бы их поставить, чтобы, если что, сразу оказались под рукой. Поставил было свой «набор» прямо на низком столике посреди комнаты, но смутился и пристроил на угол кухонной тумбы — не напоказ, но и не запрятал вглубь. Намджун постучал в дверь через час. — Привет, ангел, — словно герой кино из 80-х он опёрся плечом о косяк. — Входи, — неловко улыбнувшись, Чимин сделал приглашающий жест. Намджун скинул кроссовки и плюхнулся на подушку у столика. Чимин присел рядом, поджав ноги, и сцепил пальцы — руки сильно дрожали. Зачем только он позвал к себе Намджуна? Не иначе как сам Дьявол искушал его. Теперь отступать было некуда. Все приготовления сделаны, уже заложены заряды для взрыва. Он должен сломать стену, которую возвёл вокруг себя. Сейчас или никогда. И «никогда» означает то, что Чимин всю жизнь проведёт боясь, скрываясь от людей, заперев своё сердце на замок. — Что? Намджун уже пару минут что-то говорил, но Чимин был слишком поглощён своими мыслями. — Я спросил: ты в порядке? — А да, всё прекрасно. — По телефону у тебя был расстроенный голос, ангел. — Я кое-что заметил, — вдруг улыбнулся Чимин. — Сказать? — Ну пиздани, что ты там придумал. — Ты не ругаешься, когда серьёзен. — Пиздёж. — Нет, правда. Когда что-то тебя всерьёз волнует или задевает, ты перестаёшь говорить на своём этом корейском матерном. — Да ну хуйня. Рука Чимина скользнула по столу и накрыла ладонь Намджуна, их пальцы переплелись. Намджун погладил большим пальцем его мягкую ладошку. — Это даже мило. — Завязывай, — смутился Намджун и вскочил, метнулся к кухне, схватился за графин с водой. От этой невинно-кокетливой улыбки у него происходило что-то странное в голове, будто гипоталамус взрывался от избытка дофамина, а по лимбической системе начинали водить хоровод розовые пони. — Я ведь мало что о тебе знаю, Намджун. А эта деталь для меня очень важна. Чимин тоже поднялся и замер в полушаге от него, Намджун упёрся поясницей в мойку, отступать было некуда. — Хочешь меня узнать? — хрипло спросил он. — Ты-то про меня почти всё знаешь. И я хочу знать, чем ты дышишь. Намджун завороженно смотрел, как двигаются его губы, как ходит под белой кожей кадык. Он протянул руку и острожно погладил его. Чимин покорно прикрыл глаза, его тонкие холодные пальчики забрались под толстовку Намджуна и легли на самой кромке джинс. — Что ты делаешь? — А на что похоже? Намджун шумно прочистил горло и отстранился, хмуро посмотрел в сторону. — Не надо. Чимин болезненно закусил губу и тихо печально сказал: — Ясно. — Ты только не подумай, что… — Да я и не думал… Его словно ударили под дых. Как он мог так жестоко ошибиться? Нет, не он ошибся, а Намджун обманул его. Заставил почувствовать себя желанным, нужным. Взгляд Намджуна упал на пачку презервативов и смазку, пристроенных на край кухонной тумбы. Он задумчиво повертел упаковку в пальцах и, повернувшись к Чимину, поднял брови: — А я думал, мы и правда будем разговаривать. — Я готов, Намджун, — выпалил Чимин, покрываясь красными пятнами от смущения. — Ты всё ещё несовершеннолетний, мой ангел. — Не зови меня так! Я не твой, слышишь?! Не твой! — воскликнул Пак обиженно, сжимая в пальцах ткань своих домашних штанов. — Я ведь совсем тебе не нравлюсь, так? Намджун посмотрел на закушенную пухлую губку, на дрожащие руки и горящие вызовом глаза, кровь стучала у него в висках, как вагон метро в туннеле. Он отвернулся в сторону распахнутой балконной двери и прорычал глухо: — Очень нравишься, знаешь же сам. — Так чего же ты ждёшь? — Чимин потянул с себя водолазку и застыл с руками в рукавах. — Я хочу этого. — Чимин, ты не понимаешь о чём просишь. Нельзя же так просто, без всякой подготовки. Думаешь смазка и гондоны — это всё? — от нервов Намджун снова стал грубить. — Нихуя это не всё! Ты знаешь, что тебе будет больно? Это же не как в порнухе, где у всех жопы разработаны так, что поезд проедет. В реальности бывают и трещины, и разрывы. Анал — это не просто сунул-вынул! Чимин откинул водолазку на пол и подошёл ближе. Намджун скользнул взглядом по сморщенным розовым соскам, бледному животу, короткой полоске тёмных волос, уходящей под резинку брюк. Чимин выглядел одновременно и чертовски соблазнительно, и крайне невинно. Он положил растопыренную ладонь Намджуну на грудь и твёрдо сказал: — Все твои слова — полная хрень. У тебя сердце бьётся, как сумасшедшее. Признайся, что ты тоже меня хочешь. — Хочу, — просто ответил Намджун, — но кто-то же должен иметь мозг и быть разумным. — А я не хочу быть разумным. Ким мягко отстранил его от себя и вышел на балкон. В кармане нашлась мятая пачка, в которой болталась последняя коричневая сигарета. По воздуху поплыл приятный запах настоящего табака. Чимин подошёл и уткнулся лбом ему промеж лопаток. — Ты не первый. — Ну и что? — Ты не первый, понимаешь? Я не девственник, Намджун. И я вовсе не ангел, сколько бы раз ты меня так ни назвал. Я всё понимаю и принимаю то, что будет. — Думал, меня это подтолкнёт? — холодно спросил Намджун, и Чимин ещё больше стушевался. — Нет, я… может быть… Только хотел сказать: я взрослый, понимаешь? Девятнадцати мне нет, но не думай, что я неопытный или вроде того. Намджун фыркнул и глубоко затянулся, красный огонёк стремительно пополз к фильтру. — Я всё-таки тебе не нравлюсь. — Какая грязная уловка, — усмехнулся Ким, тепла в его голосе не прибавилось. — Не надо изображать жертву, лады? Сам меня позвал, сам себя предлагаешь, а виноват почему-то я. — Так чего же ты не возьмёшь меня?! Ведь я твой ангел, сам сказал! — от стыда и унижения Чимин сорвался на крик, всё лицо словно обдало жаром. — Потому что ты ведёшь игру, которую я не понимаю. А я не люблю действовать вслепую. Чимин поднял на него огромные больные глаза, сердце Намджуна сжала ледяными когтями вина. Но что-то таилось в глубине этих глаз, и он собирался докопаться, что именно. Нельзя было допустить, чтобы Чимин снова спрятался от него в свою скорлупу. Некоторые раны необходимо вскрывать, чтобы мог выйти весь застоявшийся гной. Намджун хотел завладеть не только его телом, но и душой. К чему нужен секс, если мысли Чимина в этот момент будут где-то далеко с кем-то другим? — Если я не знаю правил, то предпочитаю не играть вовсе. Скажи мне, что или кто у тебя в мыслях и в сердце. А Чимин вдруг сделал то, чего Намджун предвидеть не мог — как пенальти от вратаря через всё поле прямо в ворота противника. Он шагнул к Киму и прижался к нему всем телом, подбородок лёг с ложбинку на плече, словно там ему и было самое место. Будто надключичная ямка Намджуна только для того и была создана, чтобы однажды Чимин уместил там подбородок. Мягкие губы почти касались шеи, посылая по всему телу электрические импульсы, прошибающие позвоночник насквозь. Ещё немного напряжения в их «сети», и Намджун бы зажёгся, как новогодняя иллюминация. — Ты слышишь? — Что? — выдавил Намджун. — Моё сердце. Оно бьется точь-в-точь как твоё. Если всё ещё воображаешь, что я веду какую-то игру, прикидываюсь или хочу что-то от тебя получить, прислушайся. Ритмом сердца я управлять не могу, такое не подделаешь. Намджун закрыл глаза, чувствуя, как в унисон его сердцу грудная клетка Чимина отзывается быстрым — тудум-тудум-тудум. — Всё, — тихо выдохнул Чимин, — чего я хочу — это ты. Ладони обняли шею Чимина, большие пальцы легли от кадыка под подбородок. Пак лукаво улыбнулся и посмотрел на его пухлые губы, облизнулся. От этого жеста сорвало последние заклёпки на броне Намджуна. Он наклонился и поцеловал Чимина долгим, чувственным поцелуем, вкладывая в него все ожидания, все надежды, со всей отчаянной сумасшедшей нежностью. Язык пробежал по нижней губе и деликатно проник в податливый рот. Голова кружилась, Чимин сопел шумно и тяжело над самым ухом, но только теснее прижимался, цепляясь за его толстовку. Намджун гладил его плечи, руки, выступающие рёбра, словно старался содрать защитную чешую, оставляя обнажённым не только тело, но и чувства. Он покрыл лицо Чимина россыпью коротких поцелуев, отчего внутри стало как-то щекотно. — На останавливайся, — шептал Чимин, запрокидывая голову, чуть перегибаясь через балконные перила, и подставляя беззащитную шею. — Ни за что. Намджун обвёл языком его соски, согревая их дыханием. Ноги Чимина превратились в желе, он добела вцепился в планширь, в ладони впилась старая облуплена краска. Мелко дрожа, он с трудом сдерживал стоны. Где-то на краю сознания еще билась разумная мысль, что, может, их и не видно снизу, но уж точно отлично слышно. Намджун опустился чуть ниже, пощекотал кончиком языка пупок. Пальцы ловко распутали завязки на брюках, Чимину стало жарко в холодной осенней ночи. Внутри всё стягивалось в тугой напряжённый узел. Намджун просунул руку под резинку и затвердевший член лёг ему в ладонь. Чимин тихо ахнул, жар от лица стекал вниз по шее, струился по груди прямо к паху. Намджун усмехнулся и сделал указательным пальцем жест повернуться. Чимин помедлил, но покорно развернулся спиной. Ладони Кима тут же легли на оттопыренный зад. — Прям Ким Кардашьян, — с хрипотцой рассмеялся Намджун. — Намджун! — возмутился Пак, но тут же затих: брюки поползли вниз. Перед Чимином простирался вид на ночной город, красно-жёлтой полосой блестела автострада, мигал оранжевыми фонарями башенный кран на стройке, зелёным горела подсветка на телебашне, а он стоял на собственном балконе абсолютно обнажённый. Ветер холодил горящее лицо, стоящий член упирался в прутья балюстрады. Намджун, всё ещё полностью одетый, прижался к его мокрой от пота спине. — А тут красиво, — негромко сказал он, обнимая Чимина за плечи, и облизал раковину его уха, пососал мочку. Чимин запрокинул голову, невольно ахая и постанывая. Пальцы Намджуна крепко сжали его член. И Пак больше ничего не видел, только плыла перед глазами разноцветная радуга. Хотелось скулить и тереться о Намджуна, как ласковая преданная сука. — Боже мой! — всхлипывал он. А пальцы двигались всё быстрее и быстрее. И вдруг Ким остановился и шепнул: — Не будем торопиться. — Что? — оторопел Чимин и тут же сдавленно пискнул. Намджун опустился на колени и потерся носом о мягкие покрытые лёгким пушком ягодицы. Он провёл ладонями по внутренним сторонам его бёдер, понукая шире расставить ноги. Чимин подчинился, инстинктивно прогибаясь в пояснице. — А что это тут такое? — Намджун чуть надавил на торчащий латексный черенок. Чимин охнул и смущенно признался: — Я готовился. — Мне нравится твоя предусмотрительность. Намджун покачал пробку пальцем, заставляя Чимина скулить и рвано вздыхать, и с чмокающим звуком вытащил её. Через секунду теплый мокрый язык коснулся сжатого сфинктера. Чимин, забыв, что нужно стесняться, застонал во весь голос, слёзы градом покатились из глаз. Намджун то скользил чуть выше, по копчику, то ниже — к мошонке, но всё время возвращался к анусу. С каждым движением язык проникал чуточку глубже. Чимин извивался, словно его пытали, припадал худой грудью к перилам. Колени совсем размякли, ноги дрожали, а он утопал в будоражащей, сладкой греховной неге. — Ещё, — стонал он, — ещё… Да! Только не останавливайся… Господи! — Потерпи ещё немного, мой ангел. Ветер трепал его волосы и кусал непокрытое тело, но Чимин ничего не замечал. Возбуждённый член подрагивал, Намджун, продолжая вылизывать влажный проход, просунул руку ему между ног и слегка сдавил яички. Этого оказалось достаточно — горячая волна прокатилась у Чимина от лба к паху. Он конвульсивно дёрнулся несколько раз. Горячая сперма окропила линолеумный пол, ограду и, возможно, улицу. — Намджун! Господь милосердный! — возглас полный страсти огласил окрестности. Ким отстранился и уселся прямо на пол, опираясь спиной на стену. Чимин повис на перилах совсем без сил и дышал часто, грудь ходила как кузнечные меха. Намджун самодовольно любовался белевшим в темноте округлым задом. — Ты… ты… — выдохнул наконец Чимин. — Как ты?.. Откуда ты?.. Боже мой! — У меня побольше опыта, чем у тебя. — Понимаю, но такого я всё равно не ожидал, — Чимин обернулся, опираясь локтями на поручень. Намджун оглядел его с интересом: узкие бёдра, стройные лодыжки, выпирающие тазовые косточки. Пак, смущённо глядя в сторону, потянулся за штанами, но Намджун отобрал их и швырнул в глубь комнаты. — А… как же ты? — Чимин пальцами ноги провел по его набухшей ширинке. — Я же говорил, что мы никуда не торопимся, ангел. — Значит… ещё не всё? — с надеждой спросил Чимин. — Вся ночь впереди. — Что же в программе? Намджун усмехнулся, прикрыв глаза, пальцы Пака всё ещё блуждали по его паху. — Какой тариф предпочитаешь: Намджун Лайт или Намджун Хард? — По-моему, Лайт я уже испробовал. — Хм… видимо, выбираешь Хард? Чимин застенчиво потупился и коротко кивнул. Намджун резко поднялся и скрылся в комнате. — Ты куда? — Подожди там. Он вернулся с тюбиком смазки и презервативами. Снова последовал жест пальцем, Чимин охотно повернулся, вновь оказавшись лицом к городу. — Ангел, ты прекрасен, — цепочка поцелуев пролегла от шеи по позвоночнику. Намджун избавился от джинсов и трусов, привычным жестом раскатал презерватив, обильно полив его смазкой. Прохладная головка упёрлась между ягодиц. — Будет больно, — прошептал Намджун, обвивая талию Чимина одной рукой, а другой направляя член к сфинктеру. — Знаю, — отозвался Чимин, сжимая зубы — член медленно входил внутрь. Растянутые пробкой мышцы расходились, но он всё равно морщился от непривычного ощущения. — Тише, тише, — Намджун целовал его шею, но не позволял отодвинуться. Член вошёл на всю длину и тут же выскользнул, ветер обдал холодом воспалённый сфинктер. Намджун снова вошёл и отступил. — Ты что-то говорил про Хард? — если не смотреть в лицо Намджуну, то вполне можно позволить себе немного дерзости. Намджун молча положил обе ладони ему на бёдра и толкнулся глубже, жёстче, голова Чимина мотнулась от неожиданности, и он громко клацнул челюстью, но снова поддразнил: — Это всё? Сильнее! Ещё! Намджун больше не сдерживался, движения стали порывистыми, резкими, Чимин застонал в такт. Боль и возбуждение сводили с ума. Да так, что он только на следующее утро заметит — прижимался к перилам так сильно, что вдоль всего живота появился узкий фиолетовый синяк. Но сейчас хотелось только Намджуна ещё глубже, ещё ближе, слиться с ним в одно существо из мучительной, неистовой страсти. Намджун гортанно охнул, Чимин замер, смакуя ощущение, как дёргается член внутри него. Он старался запомнить всё в мельчайших деталях. Перед глазами плыли белые круги от фонарей и жёлтые — от окон ближайших домов. Намджун обвил его руками и поцеловал в выступающий седьмой позвонок. — Теперь ты совсем мой, ангел.