Ничего святого

В доме поселилось уныние. Дед оставался в больнице, Хосок почти не выходил из комнаты, выводя один дождливый печальный пейзаж за другим. Только Ходжин оставалась бодрой и собранной, вновь занялась благотворительным фондом, целыми днями вела по телефону какие-то переговоры или беспрерывно щёлкала компьютерной мышью. Давон томилась, не в силах заставить себя засесть за учебники. Она только валялась на кровати, крутила в руках смартфон и строчила без конца сообщения. — Кому ты пишешь? — осведомилась Ходжин, наконец заметив дочь. Та тенью прокралась в кухню и щёлкнула кнопкой электрического чайника. — Никому, это по учёбе, — быстро ответила Давон и спряталась за дверцей холодильника. — Молока нет, схожу в магазин. — Хорошо, только не задерживайся. Двадцать минут. — Мам! — Этого вполне достаточно, чтобы дойти до магазина и вернуться. Нечего шататься по городу в одиночестве. Давон кивнула и спокойным шагом покинула комнату, а потом стремглав бросилась в холл. Одевшись, она поспешно выкатила велосипед на дорогу и помчалась вниз с холма. Мелкий дождик летел в лицо, забирался под капюшон дождевика и под козырёк кепки. Волосы тёмными змейками прилипли к лицу, но Давон было всё равно. Давон пролетела по улицам городка на всех парусах. Затормозила сначала у почты, заглянула в большое окно, а затем вновь быстро закрутила педали, жидкая грязь полетела из-под колёс. Тормоза скрипнули около магазина, а через пару минут она уже выбежала наружу, запихивая в сумку два пакета молока. Давон вновь припустила по пустым улицам, зашуршал гравий дорожки, ведущей к церкви. Мелкие камешки стучали о спицы колёс, сердце Давон билось так быстро, будто это оно было мотором велосипеда. Она перед воротами резко нажала на ручку тормоза, бросила на землю велосипед, недовольно дзинькнувший звонком, и побежала. Давон замерла в воротах и увидела его фигуру, завёрнутую в непромокаемый плащ, ещё издалека. Неторопливо двигался триммер в его руках, скошенная трава замертво падала на землю. Она побежала к нему, тяжёлая сумка била по бедру, а Сокджин вдруг обернулся. Он не мог услышать её шагов, но всё же оглянулся, затих шум мотора. Она бежала, бежала и в нескольких шагах вдруг застыла, остановилась, смущённая своим порывом. Сокджин понимающе улыбнулся и сам быстро шагнул к ней, подхватил под мышки и стремительно закружил на месте. Давон звонко засмеялась и пошатнулась, когда он вернул её на землю. Сумка с молоком упала у их ног. — Привет, — негромко сказал он и снял с неё кепку. Прохладные пальцы отвели с лица Давон мокрые волосы, напоминавшие водоросли после шторма. Давон всхлипнула и прижалась к Сокджину, пряча лицо у него на груди. — Что такое? Что случилось? — Ничего, — тихо сказала она. — Ничего. — Тогда не плачь, незабудка. — Незабудка? — Потому что я даже на секунду не могу забыть о тебе, не могу престать думать о тебе. — Это потому, что я всё время тебе пишу, да? Я перестану, прости. — Ни за что! Пиши мне. Пиши мне, когда просыпаешься и когда засыпаешь, когда завтракаешь, когда корпишь над учебниками, когда слушаешь любимую песню. Пиши мне в любое время, незабудка. Давон шмыгнула носом, щекой ощущая тепло его разгорячённого работой тела. Пахло её мокрыми волосами, дождём, скошенной травой, но она вдыхала полной грудью его собственный непередаваемый запах, чистый и очень мужской. — Что же всё-таки случилось? — Ничего, ничего, я только не могу больше находиться в этом доме. Он стал таким пустым без дедушки. — Но ведь он скоро вернётся из больницы. Всё станет, как прежде. — Да, а пока мама устанавливает свои порядки. Снова эти завтраки «всей семьёй» и молитвы за столом. Проповеди по телевизору, проповеди от матери. Будто она выплёскивает всё, что сдерживала, пока дедушка был рядом. Ветер нашей недолгой свободы стих, будто его и не было. Сокджин погладил её по голове, мелкие капельки оставляли слезинки на её лице. Давон подняла на него глаза, пальцы скользнули по её пылающим щекам, и с бешено бьющимся сердцем подумала: «Сейчас он меня поцелует». Но Сокджин только легонько щёлкнул её по носу и сказал: — Пойдём внутрь, а то дождь усиливается. — Внутрь? — ошарашено переспросила Давон и, холодея, оглянулась на церковь. Каменное серое здание возвышалось над ними, суровое и строгое, как лицо её матери. Сокджин взял её за руку и довёл до крыльца, но дальше Давон упёрлась, зарывшись каблуками в землю, будто молодая ослица копытцами. — Идём? — Может, просто постоим под козырьком? Мне и здесь не капает. Да и закрыто там, наверное, — Давон отобрала руки и принялась хлопать себя по карманам. — Ты же больше не куришь. — Да, — она прикрыла глаза. — Да, я больше не курю. — Идём, — Сокджин протянул ей руку, но Давон не пошевелилась. — Пойдём. Тебе стоит выяснить отношения с Большим Парнем. — О чём ты? — Помнишь, я же видел, как ты не смогла войти в церковь в прошлый раз? А почему? Давон напряглась, он бил в самую суть и как всегда пытался вытащить наружу самое грязное, самое гнилое, что было в её душе. Отравленную иглу, которая мешала ей спать по ночам. — Отец говорил, что если расскажу кому-то… Бог меня не простит. Говорил, что грешницам, вроде меня, не войти в Дом Божий. Я… я… — Идём же… — Сокджин взял её за обе руки подвел к высоким стрельчатым дверям, запертым в будний день, и толкнул спиной узкую боковую дверцу. — Огонь не сожжёт тебя, и пепел не посыплется с неба. Заходи. Давон зажмурилась, стоя на самом пороге. — Твой отец — всего лишь человек, не больше и не меньше. Его слово не имеет силы решать твою судьбу. — Нет! — Давон вырвала руки и отступила на несколько шагов. — Нет! Ты не понимаешь! Никто не понимает! — Давон… незабудка… — Не заставляй меня, Сокджин. Я не могу. Всё не так просто, как тебе кажется. — Всё будет хорошо. Она покачала головой и бросилась по дорожке обратно к воротам. Сколько бы раз Хосок ни открывал альбом, сколько бы раз ни брался за карандаш, на бумаге всегда появлялось только его лицо. Лицо Юнги запечатлелось в памяти Хосока лучше, чем его собственное. На бесконечных эскизах Юнги смеялся, был задумчив, грустил, улыбался, смотрел то прямо на него, то куда-то в сторону. Хосок не позволял себе взять кисточку, макнуть беличий хвостик в акварель и окончательно оживить рисунок, закончив работу. Хосок сидел за столом у окна, выходящего в сад. На листе акварельной бумаги под карандашом проступали черты Юнги, когда он услышал шаги на лестнице. Дверь специально была не закрыта, чтобы он мог вовремя сгрести все рисунки со стола и сунуть под папку с чистой бумагой. — Хосок, — в дверях появилась Ходжин, ухоженная, подтянутая, словно вдали от деда она снова становилась собой — женщиной, на которую ровнялись. Исчезла истеричная тётка, которую что угодно выбивало из колеи. Ходжин вновь была на привычных рельсах, непробиваемая и уверенная, как бронепоезд. — Хосок, хочу с тобой поговорить, — она остановилась у края стола спиной к окну. Её тень упала ему на лицо. — О чём, мама? — Я приняла решение. Знаю, что ты его не поддержишь, но, услышь меня, так будет лучше для всех. — Что будет лучше для всех? — Хосок внутренне сжался, готовясь к новому удару. — Пойми, что ничего уже нельзя отыграть назад. Тебе просто нужно смириться. — Мам… — Я забрала твои документы из школы. Ты больше туда не вернёшься. Ни после окончания суда. Никогда. — Как?! А как же экзамены? — Наймём кого-нибудь для домашнего обучения. Доучиваться осталось всего полгода. Ты с большинством предметов вполне справишься самостоятельно. — Но, мама, а как же моя жизнь? Друзья? Фестиваль? Я должен всё бросить? Ходжин отвратительно понимающе улыбнулась и потрепала его по щеке. — Думаешь, я не понимаю, что ты беспокоишься вовсе не об учёбе или фестивале? Ты не вернёшься в школу и точка. Ты не вернёшься туда, — её лицо приняло брезгливое выражение, — из-за этого мальчишки. Из-за этого выродка, заразившего тебя поганой болезнью. Он сбил тебя с истинного пути. Я не позволю тебе вновь попасть под его влияние. — Мам, не говори так! Юнги ни к чему меня не склонял. Перед ней он всегда ощущал себя бесконечно маленьким и беззащитным. Она всегда внушала ему чувство оглушительного бессилия. — Я говорю вот об этом, — Ходжин ловким движением фокусника выудила из-под папки портрет Юнги. Он чёрно-бело улыбался и подмигивал с листа. — Ты одержим им. Через этого мальчишку дьявол искушает тебя. Хосок словно прилип к стулу, хотя и хотелось вскочить и вырвать из наманикюренных пальцев рисунок. — Ты не вернёшься в школу и уж точно никогда, — Ходжин разорвала лицо Юнги пополам, — никогда больше не увидишься с ним. Она разорвала портрет на куски и смяла в кулаке. Сердце Хосока сжалось от боли. — Пожалуйста, не надо, — умоляюще прошептал Хосок. — Ты не понимаешь… — Я всё прекрасно понимаю. И ещё я понимаю, что ни стены, ни расстояния не помогут мне тебя уберечь. Зло действует изощренно. Зараза уже глубоко в тебя проникла. Потому послушай меня внимательно: я ничего не рассказала о его болезни ни дирекции школы, ни попечительскому совету. Они не знают, что он на самом деле… Но если ты захочешь увидеться с ним… если я только узнаю, что вы виделись, все узнают, какая змея проникла в сад. Подумай, как это на нём отразится. — Ничего не выйдет. Всем наплевать, гей он или нет! — Хочешь рискнуть? Может, твой отец и за решеткой, но моё слово ещё кое-что значит. Будет грустно, если эта пагубная греховная страсть помешает ему в учёбе, в будущем. — Мама, пожалуйста! — Однажды ты поймёшь, что я хотела для тебя только лучшего. Поймёшь, что я была права, — она протянула к нему руку, но Хосок отшатнулся. — Телефон. — Что? — Отдай свой мобильный. Не хочу, чтобы у тебя были лишние искушения. — Но дедушка… — Мы завтра его навестим, сможешь сколько хочешь на меня жаловаться. А сегодняшний день проведи в размышлениях и молитве. Хосок нехотя отдал телефон, и Ходжин ушла, напоследок прихватив все его рисунки. Хосок услышал музыку и голоса ещё до того, как вошёл в ворота школы. Он огляделся: по обе стороны от главной аллеи громоздились самодельные лавочки и лоточки с едой и дешёвыми безделушками. Шла бойкая торговля, отовсюду только и слышалось: «Рыбные пирожки! Самые вкусные рыбные пирожки!», «Мгновенное фото! Сделайте самое запоминающееся фото!», «Самодельное мыло…», «Гадания…!». Он быстрым шагом пробирался сквозь толпящихся школьников и родителей, стискивая в мокрой ладони мобильный. Ради него пришлось очень долго уговаривать Давон, она вовсе не хотела расставаться с телефоном, который то и дело пищал от новых сообщений. В конце концов она сдалась, а выбраться из дома деда и поймать такси оказалось не так уж сложно. Впереди замаячила сцена, Хосок глубже натянул капюшон лёгкой куртки — вокруг стало слишком много камер. Фестиваль в их школе привлёк немало местных СМИ, которые охотились не за угощениями или играми, а за ностальгирующими по школьным будням знаменитостями. В толпе мелькали узнаваемые лица, на сцене развлекал публику небезызвестный ведущий. А Хосоку вовсе не хотелось быть узнанным. Он прошел вдоль края толпы и направился к спортзалу, традиционно отведённому под одну общую «гримёрку». Среди вешалок с одеждой и столов, заваленных реквизитом и косметикой, Хосок без труда отыскал знакомую мятную макушку. Он подошёл неслышно и тронул Юнги за плечо, тот вздрогнул, обернулся, в глазах мелькнуло узнавание пополам с изумлением. Хосок приложил палец к губам, и они, не сговариваясь, направились к выходу. — Как ты здесь оказался? — выдохнул Юнги, когда они остановились в тени деревьев. Когда-то давно, возможно, в прошлой жизни Хосок обедал тут вместе с Чонгуком и размышлял, влюбилась Дженни в Юнги или нет. — Приехал, — просто ответил Хосок. — Сел на такси, и вот я здесь. Юнги рассмеялся и прижал его к себе. Хосок закусил губу, слёзы подступали к глазам. — Я по тебе скучал, — Мин нежно потёрся кончиком носа о его нос и прошептал: — Ничего не могу с собой поделать — думаю и думаю о тебе. Как же ты сделал это, Хосок? — Что сделал? — Поселился у меня под кожей. Сердце Хосока сжалось от невысказанной щемящей нежности, горло перехватило. Юнги мягко поцеловал его в уголок рта, Хосок коснулся его волос, они струились сквозь пальцы будто нагретая солнцем морская вода. Юнги зажмурился, словно довольный кот, смешно наморщил нос. Хосок не удержался и поцеловал его, прижав всем телом к стволу. — Я люблю тебя, Хосок, — в перерыве между поцелуями тихо и прямо сказал Юнги, посмотрел на него снизу вверх очень серьёзно. — Правда. Люблю. Хосок промолчал, только приник к его губам, как припадает к роднику умирающий от жажды — жадно, порывисто. Внутри него горело пламя неистовой, первой юной любви, и Юнги, как ветер, лишь сильнее его раздувал. Любовь пожирала все его страхи, как огонь ест бумагу. В этот миг не было ничего важнее их любви. Хосок любил и был любим. Прижимаясь к Юнги, Хосок хотел лишь сильнее сжать в его в объятиях, целуя его, он хотел только продолжать целовать. Ему было так мало Юнги и в жизни, и в сердце. Хотелось пить его любовь, как воду, как горячий острый грог, искупаться в солнечном свете, которым окутала Хосока любовь Юнги. Или взять его с собой в чудесную страну, которую Хосок с восторгом первооткрывателя обнаружил. То был берег мечты, необитаемый остров беззаботной счастливой любви. Больше всего на свете Хосок хотел открыть рот и рассказать Юнги, что их любовь дарит ему мифические крылья, но не мог обратить чувства в слова, потому боялся: любые слова слишком грубы для поглощающей его любви. Слова опошлили бы, приземлили его чувства. Хосок в отчаянной мольбе взглянул в глаза Юнги, и они не солгали ему — Мин чувствовал то же самое. Более зрелое и ровное, но от того не менее сильное пламя горело внутри Юнги. Не нужно было никаких слов, прикосновение к его руке, переплетение их пальцев, тёплое дыхание ласкающее надключичную ямку, влажный след губ на шее. Юнги тихо шептал его имя, а Хосок гладил кончиками пальцев его щёки. — Юнги, — позвал он, ощущая, как нечто холодное и мокрое, как сгусток болотной тины, вновь поднимается у него внутри и тушит пламя, шипят угли. — М-мм… — мурлыкнул Юнги, всё ещё ощущая на губах вкус его поцелуя. — Мне надо идти. — Не останешься на концерт? Хосок отстранился, внимательно посмотрел, чтобы запомнить его лицо до самых мелких морщинок. — Я совсем ухожу. Больше… — холод подступил к горлу. — Больше не вернусь. — В смысле? — растерянно улыбнулся Юнги. — Куда не вернёшься? — В школу. И к… к тебе тоже. Мы больше не должны видеться. — Ты… это неправда. — Я приехал попрощаться. Кровь, до этого радостно бурлившая по венам Юнги, застыла, а вместе с ней похолодел и он. Лицо его закаменело, губы сошлись в узкую полоску. — Что это значит? — Я понял, что у нас ничего не получится. Всё это, — Хосок развел руками, будто призывая его оглядеться, — для меня слишком сложно, понимаешь? — Нет, — честно ответил Юнги. — Не понимаю. Минуту назад ты радовался моим объятиям, а теперь говоришь, что бросаешь меня? В тебя ударила невидимая молния, и ты сошёл с ума, Хосок? — Нет, я ехал сюда, чтобы лично тебе сказать. Моя семья, мои принципы, мои убеждения — все они против нас с тобой. Я пытался себя переделать, но не смог. На мою семью и так показывают пальцем, им и так тяжело. — Почему я слышу твою мать в этих словах? — Нет, это только я. — Можешь пытаться обмануть себя, её и всех вокруг, но тебе не обмануть меня, — спокойно отозвался Юнги и грустно улыбнулся. — Я тебя знаю. — Тебе кажется… — Я тебя знаю. Поэтому послушай: когда спадёт серая пелена твоего заблуждения, когда ты найдёшь в себе достаточно храбрости — возвращайся. — Не надо… — в отчаянии простонал Хосок. Понимание Юнги, его слова разрывали нутро Хосока в клочья. Все его существо рвалось к Юнги, царапало землю, выло, стенало, вырывая собственные жилы, выворачивая кости и суставы, но Хосок сдерживал его в узде. Он сжал кулаки, ногти впились в тонкую кожу ладоней. — Надо, — твердо ответил Юнги. — Я буду ждать. Обещаю. Я. Буду. Ждать. Сколько потребуется. — Не стоит… — Нет, тебя следует ждать, Хосок. Я не сдамся, не позволю тебе просто так меня оттолкнуть. Не верю, что ты сдался. Только не ты. — Юнги… — Хосок опустил голову — глаза заволокло слезами — и не увидел собственных ботинок. — Твои мама или папа могут думать, что угодно. Но я знаю: под всей твоей мягкостью скрывается стальное основание. Поэтому, — он повысил голос и словно клятву произнес: — Я буду ждать! — Мне пора, — промямлил Хосок и, развернувшись, бросился бежать. Юнги на несколько секунд прикрыл глаза, сердце заходилось в груди. Он прижал ладонь ко рту и всхлипнул. Хосок остановился у края бушующего людского океана, все лица были обращены к сцене. Ведущий неловко шутил, представляя выступающих, певцы, танцоры и фокусники один за другим появлялись из-за кулис. Хосок, обняв себя руками, чувствовал бесконечное, безысходное одиночество. Он ощущал себя маленьким камешком посреди большой воды, волны радостно плещутся, переплетаются, смешиваются, и лишь он один недвижен и забыт. Дженни и бледный Юнги вышли на сцену, поклонились. Хосоку следовало бы отвернуться и бежать подальше, не травить душу ложной надеждой, оттягивая неизбежное, но ноги его приросли к земле. Юнги растер руки и заиграл, Дженни поднесла микрофон ко рту. Хосок улыбнулся, это была его песня, которую выбрал он — Хосок. Музыка лилась и лилась из-под пальцев Юнги, слова сплетались в понятные простые мысли о том, как сложно быть молодым, как сложно принимать взрослые решения. Дженни пела, а слова отдавались внутри Хосока. В песне рождалась надежда, что однажды страх «Что мне делать завтра» превратиться в мечту и по-детски радостное ожидание «Что я сделаю завтра?». Будут момент, когда ты увидишь: всё возможно — и наконец решишься в это поверить. Глубокий грубоватый голос Юнги проникал прямо в душу. Давно стихли голоса и смех, толпа молча внимала, раскачиваясь в такт мелодии. Хосок незаметно стёр влагу с глаз, заметив, что не он один утирается рукавом. Не останавливайся, не сдавайся, смотри вперёд и беги, следуя своему пути. Хосок прикрыл глаза. Разве жизнь не имела смысл именно тогда, когда он находил в себе силы бороться? Разве не чувствовал он полноту жизни лишь сражаясь за Давон, за Чимина, за остальных парней? Почему же тогда он отступает, когда нужно побороться за себя? Последние нотки стекли с пальцев Юнги, Хосок распахнул глаза, чтобы поймать его последний взгляд. Пусть в толпе его невозможно разглядеть, но Юнги должен. — Посмотри на меня, посмотри! — шептал Хосок. — Дай мне повод остаться. Умоляю тебя, позови меня. Но Мин только быстро поклонился, подал руку Дженни — Чон почувствовал легкий укол в сердце — и помог ей сойти по ступенькам. Неважно, неважно! Не нужны ему никакие знаки, если так хочется остаться с ним. Пусть мир перевернется, верх станет низом, чёрное — белым, хорошее — плохим. Ничего не имеет значения, если Хосок своими руками разбивает себе сердце. Чон, расталкивая всех, не обращая внимания на окрики, бросился к сцене сквозь людскую массу. — Подожди! — крикнул он, но крик потонул в общем гуле и аплодисментах. — Подожди! Хосок словно боролся с водами огромного океана, стоило сделать усилие, несколько мощных гребков вперёд, чтобы его тут же отбросило назад новой волной. Он почти чувствовал вкус соли на губах, а может это были слёзы. Фигура Юнги удалялась, растворяясь в толпе, Хосок слабел. В кармане джинс завибрировал телефон, Хосок, задыхаясь, крикнул в трубку: — Слушаю, — и вдруг будто наткнулся на стену. Среди сдавленных рыданий Давон он услышал только одно: — Он умер. Дедушка… Сердце оборвалось и рухнуло куда-то.