Ничего святого

Хосок вновь присел на пол у стены в небольшом траурном зале при больнице, поджав под себя ноги. Он старался не смотреть ни на белую ширму, за которой скрывался дубовый, блестевший лаковым боком гроб, ни на низкий столик с фотографией в чёрных лентах. Уже третий день приходили те, кто хотел попрощаться с господином Намом, они зажигали палочки с благовониями от свечки на столе, глубоко кланялись, а Хосоку приходилось вставать, говорить какие-то слова. Чёрная повязка сдавливала плечо, как тяжёлый рабский хомут, а от густого аромата мускуса, лаванды и мяты болела голова. Прошедшие дни измотали его. Известие о смерти деда оглушило его, он с трудом помнил, как добрался до дома, обнял рыдающую Давон. Они всю ночь просидели, прижавшись друг другу, словно потерянные одинокие дети. Хосок баюкал её, но никто из них не смог бы уснуть. Ходжин вела переговоры по телефону, спешно улаживая дедовские дела. На утро явился адвокат Ким, и оказалось, что дед позаботился даже об этом — организовал свои собственные похороны. Хосоку оставалось только исполнять свой долг старшего мужчины в семье — принимать «гостей». Люди всё шли и шли, чёрные костюмы, траурные платья, белые ханбоки сливались для него в одну бесконечную цепь. Он кивал, выслушивал набившие оскомину соболезнования, благодарил, указывал, где оставить конверты с деньгами. И никто не замечал, как из него постепенно через огромную рваную рану на сердце толчками выходила горячая юная кровь. Он иногда прижимал ладонь к груди, будто пытался её остановить, но не мог. У этой раны не было краёв, невозможно было её заштопать или забинтовать. Давон молча сидела, прислонившись к стене, изредка промокая мятым несвежим платком покрасневшие глаза. Хосок понимал, что она чувствует, потому что ощущал то же самое — зияющую пустоту. Не было больше никакой защиты, никого, кто без сомнений встал бы на их сторону. Он и сам иногда, забывшись, вскидывал голову, чтобы спросить совета, но понимание возникало резко, как удар под дых, и вопрос не срывался с губ. Он пытался заставить себя помнить: не будет больше ни едких замечаний, ни доброго слова или умного наставления, некому их защитить — но всё время вновь забывал. Они были одни. Его нет. Ни капли нет, не осталось нигде на Земле. Вновь перехватило горло, слёзы стали комом, но Хосок сдержался. — Викарий Чхве, — услышал он голос матери и поднял взгляд от пола. Ходжин уже встала и склонила голову, принимая благословение. Викарий встретился с Хосоком взглядом и одарил его тихой, понимающей улыбкой. Он поджёг ароматическую палочку и, сложив руки, произнёс короткую молитву. Хосок встал проводить его в поминальный зал, предоставленный больницей. — Я не очень хорошо знал господина Нама, — произнёс викарий, когда они вышли в коридор. — Не уверен, что хотя бы половина приходящих знала его лично. Но дедушка прожил долгую жизнь, многих успел задеть… в хорошем или плохом смысле. — Вы ведь были близки… — Да, от этого только тяжелее. — Человеку, теряющему близкого, всегда кажется, что смерть приходит слишком рано. Но людям положено однажды умереть. Жизнь — пар, являющийся на малое время, а потом исчезающий. Хосок остановился посреди тошнотворно-зелёного коридора, глядя только на серую плитку пола и сжав ладони в кулаки, процедил: — Неужели… неужели ваша Библия способна дать ответ на всё? Всё так легко? Не нужно никаких больше вопросов, никаких сомнений? — Пожалуй, что так, — всё с той же скромной улыбкой ответил викарий. — Признаться, я нахожу в этом великое утешение. Бог — великий родитель, который через Слово своё и ругает, и утешает. — Никакие слова, написанные или произнесённые, не помогут. — Время поможет, Хосок. Но разве не легче тебе от мысли, что твой дедушка не канул во тьму, а лишь выселился из тела, чтобы поселиться в доме Господнем. — Мой дед не был верующим, не попасть ему в Вечное Царство. — Не верю, что он попадёт в Геену. Господин Нам любил тебя и твою сестру, и госпожу Чон тоже, в любви вашей он спасётся. Хосок скривил губы, отвернулся и зашагал по коридору. Он не плакал, и так слишком много слёз было пролито. Дед ни за что бы не одобрил, что они развели мокроту. Викарий Чхве нагнал его у самого входа в зал и осторожно тронул за локоть: — Люби душу твою и утешай сердце твоё и удаляй от себя печаль. Скорби, но не трави душу виной. — Спасибо, отец. Спасибо за всё. Знаю, как сложно вам было пойти против епископа Ёма. — Что епископ? Всего лишь человек. Как и мы с тобой. А я стою за справедливость и истину. Хосок крепко сжал его руку в своих и попрощался. Он заставил себя вернуться обратно, в эту комнату, где за кипенно-белой ширмой стоял гроб, и продолжить выполнять свои обязанности. И вновь потянулись чередой строгие костюмы с тёмными галстуками, белые воротнички и лица сочувственные, внимательные, скорбные, деланно-участливые, немного любопытные. Время от времени Хосок сжимал холодную ручку Давон, но она почти не реагировала, только чуть кивала и снова погружалась в какое-то полузабытье. В толпе чёрно-каштановых макушек мелькнуло вдруг пятно цвета морской волны. Плотный аромат благовоний прорезало горько-сладким запахом мятных леденцов. Пришедший склонился в глубоком поясном поклоне, Хосок поднялся на колени да так и замер. Сердце его остановилось на мгновение и пустилось в галоп. Парень обернулся в дверях, на спокойном лице живыми казались только глаза — тёплые, понимающие. Хосок медленно поднялся и как под гипнозом направился к дверям, манимый этим магическим голубоватым свечением. — Не смей, — позади гневно процедила мама, Хосок замешкался, обернулся. Ходжин тут же оказалась рядом, как яд, полился в его уши свистящий шепот: — Что он тут делает? Как смеет этот мальчишка являться сюда, на похороны отца, без приглашения. Специально выбрал момент, когда мы особенно уязвимы. Дьявол хитёр, Хосок, не смей поддаваться его проискам. Вооружись Словом Божьим в своём сердце, чтобы противостоять искушению. Люби Христа и Слово Божье. Пусть грех, к которому искушаешься, будет мерзостью в твоих глазах. — Мама… не надо… — Покоритесь Богу; противостаньте диаволу, и убежит он от вас! — воскликнула Ходжин, больно вцепляясь в его локоть тонкими пальцами, несколько человек удивленно на них уставились. Юнги всё ещё стоял у входа, Хосок видел борьбу в его взгляде. Юнги и правда всем сердцем желал бы схватить Хосока за руку и увести за собой, но он не мог и не хотел делать за него выбор. И тогда из своего уголка поднялась Давон, шатаясь, приблизилась и встала между Ходжин и Хосоком. Она негромко, но твёрдо сказала, глядя брату в глаза: — Иди. — Давон! — прорычала мать. — Теперь я глава этой семьи, и я говорю тебе сесть и не вмешиваться! — Дед бы понял, — она грустно улыбнулась и погладила Хосока по щеке. — Он бы понял и не стал бы тебя останавливать. — Вы оба всегда будете любить его больше, чем меня? Даже из могилы, старик, — Ходжин повернулась к ширме, — ты портишь мне жизнь! Но они мои дети! Мои! — А ты можешь любить меня настолько сильно, чтобы принять? Любишь меня таким, какой есть? Хосока снова окутал запах леденцов, теплая сильная ладонь легла ему на плечо. И что-то, все эти дни сковывавшее нутро, стало таять. Ходжин отшатнулась от них, как от прокажённых, и, поморщившись, процедила: — Если соблазняет тебя рука твоя, отсеки её. Лучше я в одиночестве войду в Царство Божие, чем с тобой сгорю в Геене Огненной. Она опустилась на колени и зашептала молитву. Давон, не взглянув на неё, сказала: — Иди, младший брат, я справлюсь одна. — Как я могу? — Ничего не бойся. Правда. Я теперь могу сама. Рука Юнги соскользнула с плеча Хосока вниз, их пальцы переплелись. Мин повел его по коридору, они спустились во внутренний двор больницы. Время приблизилось к обеду, поэтому парк — белые простые скамейки, дорожки, засыпанные серыми камешками, и несколько карликовых деревьев — пустовал. — Мне жаль… — начал Юнги, но Хосок порывисто заключил его в объятия. — Моё сердце твоё, — прошептал он, прижимаясь теснее. — Твоё, понимаешь? Не моё и не Бога, а только твоё. Оно принадлежит тебе. — Не говори так. — Это правда. Говорят: чтобы влюбиться, достаточно всего пяти секунд. Но никто не говорил мне, сколько нужно времени и сил, чтобы решиться любить. Я… я люблю тебя, Юнги. Небо хмурилось, готовясь заплакать холодным осенним дождиком, но для Юнги в облаках сверкала яркая радуга. Он засмеялся бы, если бы не траурная повязка на рукаве Хосока. — Мой ответ ты уже знаешь. — Я хочу услышать… — Хосок. — Пожалуйста! — Ятебялюблю! — быстро выпалил Юнги, и на щеках его расцвели красные маки. Хосок улыбнулся и чмокнул его в пылающую щеку. — Спасибо, что не заставил меня долго ждать. — Я одумался ещё до конца песни. — Песни? — На фестивале. Я передумал, пока ты играл. — Правда? — Конечно, моя мама больше между нами не встанет. А если захочет, то я уже не сдамся так просто. Ни за что! Не теперь, понимаешь? — Понимаю. Я верю тебе. — Только, — Хосок присел на скамейку, Юнги опустился рядом, не выпуская его руку. — Они всё равно останутся со мной. И мама, и сестра тоже. Юнги кивнул. — Мама сейчас говорит, что сдалась, но она так просто не отступит, я знаю. Ни за что не позволит мне просто уйти. И я не могу бросить Давон вместе с ней. Она всегда будет моей сестрой. Это мой багаж на всю жизнь. И какой бы эта новая жизнь не была, мне придётся взять их с собой. — Я понимаю, Хосок. Я согласился на всё это в тот день, когда ты пришёл ко мне домой. Ещё тогда обо всём подумал и смирился. — И… — Хосок неловко замялся, — мне показалось, или я теперь бездомный? — Определённо, — улыбнулся Юнги. — Но двери моего дома всегда для тебя открыты. — Ты что! Неудобно… и твои родители… — Дом достаточно большой, чтобы они вовсе не заметили твоего присутствия. К тому же что-то мне подсказывает, что они не будут против. Кроме того, я должен наконец познакомить тебя с отцом. — Неужели мне предстоит знакомство с родителями? — рассмеялся Хосок, но Юнги посмотрел очень серьёзно и ответил: — Знаешь, мне до сих пор стыдно, что бросил тебя, когда начался суд. Я всего лишь хочу, чтобы ты понял, почему так произошло. — Юнги, я давно об этом забыл. — Мне нужно, чтобы ты знал. Может, для тебя это покажется глупостью, но тогда это казалось важным. — Хорошо, если ты так хочешь. Юнги улыбнулся, глядя ему в глаза, в которых плескалась такие искренние, неподдельные обожание и нежность, что у него сладко заныло в груди. Он наклонился вперёд и упёрся носом в тёплую, словно нагретый южным солнцем персик, щёку Хосока, а тот смущённо пискнул: — Увидят. — Пускай. Я хочу запомнить этот момент, солнце. Может, вокруг всё разваливается, и жизнь полный мрак, но ты со мной. Наконец-то ты со мной. Хосок, красный от смущения, зарылся носом ему в волосы и, щекоча дыханием ухо, пробормотал: — Я так хочу тебя поцеловать… — Только поцеловать? — Обнять… — Только обнять? — Юнги на секунду отстранился, а затем проложил дорожку из поцелуев от скулы на щёку, в уголок рта и наконец к губам. — Я хочу гораздо больше. Я хочу трогать и ласкать тебя всего, пока ты не запросишь пощады. Хосок запрокинул голову, открывая беззащитную шею, забыв о том, что нужно стесняться и прятаться. Кончик языка прочертил кружок вокруг кадыка. Хосок закусил губу и глухо застонал. Пальцы Юнги уже расстегнули единственную пуговицу на пиджаке и обжигали кожу сквозь тонкую ткань сорочки. Юнги хотел бы рассказать ему о том, что мечтает сделать, когда они наконец останутся одни в темноте и тишине его спальни. Но кровь слишком громко стучала в ушах. От близости Хосока, его стонов, от того, как он сам тянется за поцелуем, сам льнет к его рукам, у Юнги сносило крышу. На узкой скамейке было жёстко и неудобно, Хосок путался в своих и чужих ногах, но мог думать только о том, чтобы прижаться к Юнги как можно теснее, запустить руку ему под рубашку и целовать, целовать эти губы, о которых он так много мечтал и во сне, и наяву. Хлопнула дверь, Хосок дернулся, приходя в сознание. — Не сейчас, — он неохотно отодвинулся на другой край скамейки. — Не здесь. Юнги, еще тяжело дыша, уперся локтями в колени и прохрипел: — Ты чертовски прав, — он запустил пальцы в и так взлохмаченные волосы. — Пойдем, — Хосок с трудом поднялся и, болезненно морщась, потер ноющий пах. — Не делай так, — жалобно попросил Юнги. — А то я себя и так плохо контролирую. Хосок первым пошёл к крыльцу, но Юнги нагнал его и крепко взял за руку, словно всё же боялся побега. Они прошли по отвратительно-зеленому коридору, забрали куртки и спустились в вестибюль, когда кто-то их окликнул. — Чонгук? Чонгук приближался к ним легкой пружинистой походкой. Даже чёрный траурный костюм невероятно ему шёл, подчёркивая ширину плеч и рост. Он откинул чёлку пятернёй и сказал: — Нелегко же было вас найти. Привет. — Привет. — Слушай, — он замялся. — Мне… мне жаль. Понимаю, как тебе сейчас тяжело, господин Нам ведь… — Не хотел бы, чтобы ты мучился, выдавливая из себя соболезнования, Чонгук. Не надо ничего говорить, достаточно того, что ты пришёл, — Хосок печально улыбнулся. — Думаю, что он вообще посчитал бы это трёхдневное прощание глупой тратой времени. Он хотел бы поскорее лечь рядом с бабушкой на склоне горы среди молодых деревьев, откуда слышен шум реки. Его дух уже и так измучен, потому что мы насильно его удерживаем. Почти слышу, как он ворчит. — Хосок, — Чонгук хлопнул его по плечу так, что у Хосока подогнулись ноги. — Это не значит, что я не буду по нему скучать, — Хосок крепче сжал руку Юнги, — буду… очень… очень сильно… Ох, ну ты чего? — Бля, перестань, — Чонгук отвернулся, как маленький утирая слёзы рукавом. — Я хотел прийти тебя поддержать. Прости, чувак. — Что я говорил на счёт всех твоих словечек? — усмехнулся Хосок, позволяя Юнги обнять себя за плечи и обвивая рукой его талию. — Ребят? — брови Чонгука поползли вверх, а потом он ткнул в них пальцем и заплясал на месте от восторга. — Да ну нафиг! Наконец-то! Чёрт, я так рад за вас! Хосок залился румянцем, но не отстранился от Юнги. — Мы уходим, — сказал Мин, — ты с нами? — Я… — Чонгук вдруг покраснел ещё сильнее Хосока, прочистил горло и, спотыкаясь, сказал: — Я не... Меня кое-кто ждёт, так что я... я не могу с вами. Из-звините. Они вместе дошли до главного выхода, где Чонгук снова странно замялся, пытаясь пропустить их вперёд. — Кто там тебя ждёт? — прищурился Юнги. — Кого-то не хочешь нам показывать? — Неужели та таинственная «кузина», которой ты вечно прикрываешься? Ты с сентября все говоришь о каких-то родственниках, но у тебя ведь нет никаких кузин, одни братья. — Не понимаю, о чём ты. Я говорил только о дядях и тётях, гостят они у нас. — Да, и сколько месяцев они у вас гостят? Что-то сильно задержались. Чонгук медленно отступал спиной вперед, даже руки выставил, будто собирался драться с ними. — Не надо напирать, парни, хорошо? Она очень… очень стеснительная! А у нас так хорошо всё идёт, не хочу её пугать. — Так она здесь? — Да, только не надо устраивать здесь «знакомство с родителями», окей? — Ладно, — проворчал Хосок. — Хотя, я вот рассказал тебе про Юнги одному из первых. — Это мило, конечно, но не прокатит. Не буду я вас знакомить. Странно было видеть Чонгука таким взволнованным и серьёзным. Раньше ничто в мире, кроме баскетбола, не трогало его. Но было похоже, что эта девчонка зацепила его всерьёз. Еще со средней школы он менял подружек одну за другой без сожалений и долгих переживаний, иногда Хосок даже не успевал запомнить их имена. Неужели его друг внезапно вырос? Чонгук быстро попрощался и направился к парковке. Юнги привстал на цыпочки, провожая его взглядом. — Чего он так занервничал? Мы что, звери какие-то? Набросимся на неё и растерзаем? Мы не… я знаю эту машину! — Что? — Хосок тоже вытянул шею. Чонгук как раз открыл дверцу маленькой желтой Мазды. Хосок открыл было рот и застыл в таком нелепом положении. Машинка сдала назад, осторожно вылезая с парковочного места, сделала круг по парковке, следуя знакам, и должна была уже проехать мимо них, когда Хосок бросился на дорогу. — Стой! — его рука выскользнула из ладони Юнги. Взвизгнули тормоза, бампер замер в десятке сантиметров от ног Хосока. — Ты свихнулся?! — из машины выскочил Чонгук. — Ебанулся, что ли? Решил вдруг покончить с собой? — Нет, — спокойным холодным тоном отозвался Хосок, хотя Юнги видел, как подрагивают сцепленные за спиной руки. — Ебанулся тут только ты. Серьёзно?! Он указал на женщину на водительском сидении, она всё ещё крепко сжимала руль. Чонгук шумно сглотнул, лицо, бывшее до этого красным, так же быстро стало белым. — Это не то… — Не то, что мы подумали? А что же? Учитель Юн просто подрабатывает твоим личным водителем? Учительской зарплаты не хватает на жизнь? — Ты не понимаешь, Хосок. — Лучше бы это было так. Мне подойдёт любое объяснение, кроме того, что само приходит в голову. Учитель Юн медленно вышла из машины, Чонгук загородил её плечом, словно собирался драться за неё, если придётся. — Это всё не так, как выглядит. — Неужели? А по-моему, всё именно так. Учительница соблазнила ученика. — Нет… — Вы — и ты, и она — знаете об отце, знаете, что он делал. Скажи мне, чем она лучше него? — Хосок, — тихо позвал Юнги, тот обернулся, и Мин едва заметно покачал головой. Хосок только зубами скрипнул и прорычал: — Ничем она не отличается. Ты несовершеннолетний, это преступление. Она взрослая, ты подросток. — Ты тоже! Так что не надо нас судить, ясно?! — выходя из себя, заорал Чонгук. — Вот именно, моего отца судят! Хотите для себя того же, учитель Юн? ИнНа сжалась позади Чонгука и промолчала. По сравнению с ним она казалась особенно маленькой и хрупкой, совсем не выглядящей на свои двадцать три года. Огромные глаза на узком лице были полны звериного страха. — Замолчи! ИнНа ни к чему меня не принуждала. Наоборот, она отталкивала меня месяцами. Это я всё навязывался и навязывался. — Жертва часто винит себя. Чимин тоже думал, что сам виноват. Сути дела это не меняет — она растлила тебя. Она, которая несёт ответственность за своих подопечных, воспользовалась своим положением. Вы ведь уже взрослая, учитель, должны понимать последствия. Вы должны знать, что он влюбленный ребёнок! Вы должны были сдержать себя, а вы воспользовались своим авторитетом, своей властью. Это приносило вам удовольствие? — Ты ничего не понимаешь! — Чонгук сжал кулаки. — Ты просто урод, Чон Хосок! Я её люблю, слышишь? — Любишь? А она возьмет на себя ответственность за ваши отношения? Учитель Юн, почему же вы молчите? Боитесь, не так ли? Боитесь потерять свою работу, карьеру. Боитесь, что его родители узнают. — Заткнись, Хосок! Хватит! Будто ты ты можешь похвастаться здоровыми отношениями! — Что?! — Да ты ведь сам просто пидор… — Чонгук тут же осёкся, увидев выражение лица Хосока. Сочувствие стерлось с лица Юнги, сменившись брезгливостью. — Извини! Извини, Хосок! Я не… я не это имел в виду. Юнги скривил губы, а Хосок остановил слова Чонгука жестом, взял Мина за руку и молча пошел прочь. Чонгук опустил голову, Инна осторожно обняла его, едва доставая макушкой до плеча. — Прости, — прошептала она. — За что? — Он ведь прав, это все из-за меня. Я не должна была… Я не хотела портить тебе жизнь. — Нет, — он мягко поцеловал её в макушку. — Твоей вины здесь точно нет. Давон снова стояла в начале дорожки, ведущей к церкви. День был пасмурный, но тёплый. Большие деревья по бокам аллеи начали терять листья, и гравия было почти не видно. Она куталась в широкий, крупной вязки свитер, делавший её похожей на шарик с тонкими ножками. Давон взялась за один из прутьев калитки и замерла, позади послышалось шуршание велосипедных шин по асфальту. Звякнул звонок на руле. — Не думал, что захочешь вернуться.  — Не хочу, поэтому и позвонила тебе. Сокджин приставил велосипед к ограде и сделал неловкий жест, будто собирался обнять Давон, но не решился. — Прости, что не приехал на похороны. — Ничего, всё равно там не было… ничего. Только лицемерие. Да и я не была в состоянии с кем-то говорить. — Поэтому мне и нужно было приехать. Он все-таки обнял её, мягко, почти не касаясь, и посмотрел очень внимательно, будто зная что-то, понимая больше, чем она. Давон смущённо опустила голову: — Чего ты так смотришь? — Ты сильная, Давон. Сильнее и решительнее многих. Не верю, что тебя пугает какое-то здание. Он толкнул калитку, та широко распахнулась и замерла, приглашая под сень коричневевших дубов и красных клёнов. Сокджин двинулся вперёд, кулачок Давон лежал в его руке. — Не могу, — она упёрлась каблуками в землю. — Давай дойдём до дверей. Двери — это ведь совсем не страшно? Давон посмотрела на высокие стрельчатые двери под белой каменной аркой, украшенные искусной резьбой, и кивнула. Сокджин не пошёл как в прошлый раз к боковой двери, а потянул одну из створок, она медленно подалась вперед. — Загляни, там совсем не страшно. Давон, закусив губу от страха, сунула нос в щель. — Ничего не случится, — негромко сказал у неё над ухом Сокджин. — Никто не отлучал тебя от церкви. Твои отношения с Господом касаются только тебя самой. Только ты сама можешь вернуться к Нему или уйти насовсем. Давон слушала его голос, пока шла по проходу между скамьями. С высоких витражей на неё строго взирали святые. Она продолжала идти, загипнотизированная этим взглядами. В сумрачных нишах притаились скульптуры, и они тоже провожали её глазами. Все они глядели на неё холодными, строгими глазами матери, от них шел жар грузного тела отца, когда он в темноте ночи наваливался на неё. Бесконечный груз вины и одновременно жалости к себе гнул Давон к земле. — Взгляни на него, — негромко велел Сокджин. — Разве он тебя осуждает? Давон подняла глаза от пола и будто впервые поймала на себе взгляд Христа. И крест, и худая фигура на нём казались огромными, всепоглощающими. Его кроткий, смиренный взор наполнял её ноги силой идти вперёд. — Я думала, ты отверг меня. Думала, что больше тебе не нужна, — со слезами произнесла она и опустилась коленями на скамеечку для преклонения. Сокджин положил руку ей на плечо и слова его эхом отдавались в её душе: — Нечего было бояться. Твои отношения с Ним никак не могут быть испорчены, ибо «несть человек, аще поживет и не согрешит, иже и един день жития его». И мы не святые, но должны оставаться тверды в вере. Мы не оставим Его, а Он не оставит нас. Давон смотрела только на худую белую, как мрамор, фигуру на тёмном кресте и вспоминала себя в детстве. Ей нравился глубокий, щекочущий запах ладана и плавящихся свечей. Она часами лежала на полу храма, разглядывая расписной потолок и общаясь с Иисусом, который прятал от неё взгляд. Казалось, куда бы она не встала, он всё время смотрел чуть в сторону, словно стесняясь. — Ты Его дочь, поэтому никогда не сомневайся в Его любви. Пусть пастор касался твоего тела, но не позволяй ему забрать твою душу, потому что она так же чиста, как в детстве. Давон сложила руки в молитвенном жесте и прижала их к груди, из глаз снова побежали слёзы. — Не проси прощения, потому что ни в чём не виновата. Не бойся, потому что не делала ничего дурного. Она, не вставая с колен, обняла ноги Сокджина и уткнулась носом ему в живот, он прижал к себе её вздрагивающее тело. Он долго утешал её негромкими, добрыми словами, а Давон выплакивала своё старое, загнившее горе, будто вытаскивала стальные занозы из души. Сокджин поднял её на ноги и усадил на скамью, Давон сама потянулась к нему, забралась под руку, как воробышек под крыло, прижалась к боку. — Не хочу возвращаться домой. Да, это дом моего детства, он полон воспоминаний. Но её присутствие будто отравляет всё светлое и тёплое, что в нём есть. Деда больше нет, Хосок ушёл… а без них дом — это просто стены. Глупо, но меня некому больше защитить. Знаю-знаю, — горячо сказала она, словно он собирался её осуждать. — Я прекрасно понимаю, что должна сама за себя постоять, нельзя же вечно прятаться за чью-то спину. Хосок перестал прятаться в шкафу, а я… я не могу. Я должна… Сокджин прикрыл ей рот ладонью. — Нет, не должна. Мы все разные, и если ты не можешь, то и не надо рвать из себя жилы, — он замолчал на несколько секунд, вздохнул и решился: — Если хочешь... вдруг ты чувствуешь то же, что и я… если… — Как много «если», — Давон неловко улыбнулась. — Я только хочу сказать… — Сокджин густо покраснел. — Если некому тебя больше защищать, то может… может это буду я? — Не понимаю, — Давон боялась поверить, что он говорит всерьёз. Боялась надеяться, что правильно его поняла. — Вроде как брат? — Вроде как муж…