Ничего святого

Юнги пропустил Хосока в квартиру, щёлкнул клавишами выключателя, лампочки зажглись от прихожей до самого французского окна, наполнив всё мягким желтоватым светом. Хосок словно вошёл после зимней стужи в жарко натопленную хижину, где ревёт огонь в печке и ждёт на столе тарелка с горячей едой. Заиндевевшие суставы заныли, зажаловались, оттаивая. — Ты, наверное, устал? — Юнги помог ему снять куртку. — Да, тяжёлые были дни. — Хочешь поужинать? Хосок обернулся к нему с улыбкой и уткнулся лбом в плечо. — Не надо вести себя как курица-наседка. Я не болен, не умираю, в полном порядке, только сильно устал. — Но после всего, что было… — Да, столько всего было. Но теперь я сильнее, чем раньше. Ты не представляешь, каким шоком для меня было поведение Давон в клубе. Но, когда неприятности валятся одна за другой, ощущение отчаяния притупляется, разглаживаются острые края. Наконечник стрелы больше не доходит до самого сердца. Юнги молча погладил его по голове и плечам. — Я здесь в твоем доме… я с тобой — это самое главное. Пусть всё идёт своим чередом. Я сделал всё, что мог, а дальше будь, что будет. — Всё будет хорошо, позволь мне позаботиться о тебе. — Сейчас мне нужен только душ и сон. — Тогда гостевая комната снова твоя. Чувствуй себя как дома. Я серьезно: как дома. — Я чувствую себя здесь лучше, чем дома, — глухо отозвался Хосок и, с трудом оторвавшись от Юнги, побрёл по коридору. Комната, в которой он провёл всего две ночи, показалась такой знакомой и родной. Подушки всё так же пахли лавандовым кондиционером для белья, и коврик на полу точь-в-точь как в комнате Юнги. Он открыл шкаф, чтобы повесить костюм, и в нём нашлась его школьная форма, забытая в прошлый раз. Хосок рассеянно улыбнулся, обнаружив плюшевую пижаму Юнги на полке, словно его тут ждали и, может, только надеялись, что он снова придёт. Хосок принял горячий душ, забрался в постель и уснул, едва коснувшись головой подушки. Впервые за последние дни он не дремал, не плавал в пограничье между сном и реальностью, а забылся глубоким, здоровым сном. Хосок проснулся в темноте, электронные часы на столе показывали без четверти полночь. Он повалялся немного в кровати, но сон больше не шёл. Он прислушался к себе: внутри было странно пусто, будто выгорело всё, как сгорают болезни при высокой температуре. Только есть очень хотелось. Хосок выглянул в коридор, надеясь увидеть полоску света под дверью Юнги — вдруг он не спит. В комнате Юнги свет не горел, зато жёлтые пятна падали на пол из кухни, слышался тихий разговор. — И что потом? Хосок неслышно прошлёпал босыми ногами по кафелю. — Просто привёз его сюда и всё. Ты ведь не против, пап? — Не против, конечно, — вздохнул незнакомец, сидящий ко входу спиной на высоком стуле у барной стойки, разделявшей кухню и гостиную. Тёмный пиджак лежал на стойке, сверху посверкивали запонки. — Но ты сам знаешь, что всё не может закончиться вот так просто. — Понимаю, — отозвался Юнги и положил голову на руки на стойке. Ханна, растрёпанная, в домашнем халате поверх пижамы, погладила его по сгорбленной спине. У Хосока сжалось сердце, вся эта сцена была слишком домашней, слишком семейной. Так не бывает. Не бывает семей, где детям верят на слово, где поддерживают и не обманывают. Разве бывает так, что родители согласны взять под опеку какого-то чужого мальчишку лишь оттого, что ему нужна помощь? Дети всего лишь дети, у них нет и не может быть взрослых проблем. — Для меня вы можете хоть трижды быть взрослыми, но перед законом вы оба дети, — глубокий голос отца Юнги показался Хосоку смутно знакомым. — Знаю, вам обоим пришлось резко повзрослеть, но для всех остальных вы просто несовершеннолетние. — Понимаю, — снова буркнул Юнги, словно его отец был виноват в том, что закон так устроен. — Чон Ходжин может в любой момент забрать его. Даже насильно. Мы не можем прятать его. Рано или поздно она обратится в полицию. И вопрос будет только в том, на чьей стороне закон. — Я понимаю, па! Но не могу его бросить. Ты же сам слышал, что он говорил на суде. Как она с ним обращалась!.. — Я уйду, — Хосок больше не мог стоять в тени. — Я уйду сам, чтобы не доставлять вам проблем. Незнакомец обернулся, и Хосок тут же понял, откуда знал этот коротко стриженный затылок. — Прокурор Мин? — Привет, Хосок. — Вы… — Да, я тут живу, если ты это хотел спросить. Юнги, как вижу, не стал оповещать тебя о нашем с ним родстве, — мужчина повернулся обратно к Юнги, тот, не поднимая головы, ответил: — Я собирался… не было подходящего момента. — Разумеется, — усмехнулся прокурор. Хосок с благоговением приблизился к ним, словно мог разрушить чудесную картину тихого семейного единения. Ханна поднялась и усадила его рядом с Юнги, быстро и почти незаметно долила в кружку перед пасынком чаю, в бокал мужа плеснула что-то янтарное и остро пахнущее из пузатой бутылки. — Правда собирался. — Прокурор Мин, — Хосок опёрся локтями о столешницу. — Я не хочу вас стеснять. Знаю, мне не стоило пользоваться добротой Юнги и приходить. Вы не обязаны меня содержать, а я вам навязываюсь. Завтра утром вернусь домой. Мне вообще не следовало приходить, я же не бездомный, мне есть куда пойти. А вам совсем ни к чему посторонние в доме. — Глупости, — вместо мужа ответила Ханна, ставя перед ним тарелку тёплого супа. — Ты ничем нам не мешаешь. Правда, дорогой? Прокурор Мин внимательно посмотрел сначала на неё, потом на Хосока и вдруг улыбнулся, становясь удивительно похожим на Юнги — вернее сказать, это Юнги унаследовал его улыбку. — Ты можешь оставаться здесь, сколько пожелаешь, Хосок. Как видишь, Ханна ни за что не позволит тебе уйти, да и Юнги тоже. — Прокурор Мин… — Никаких возражений. Ты нам совершенно не помешаешь. Мы с женой в основном обитаем в противоположном крыле, так что если не будете сносить стены, то мы вас даже не заметим. И я льщу себе мыслью, что заработал достаточно, чтобы прокормить ещё одного ребенка без ущерба для семейного бюджета. — Я не могу. Вы и так слишком много для меня делаете. — Иногда помощь стоит просто принимать. — Я… — Ты остаёшься. — Спасибо, папа, — Юнги церемонно склонился в поклоне, почти упершись лбом в столешницу. — Будет тебе театральничать, сын. — Ешь, — негромко велела Ханна, пододвигая к Хосоку ложку. — Наверное, со всеми заботами ты совсем ничего не ел. — Спасибо, — у Хосока чуть слёзы на глаза не навернулись от благодарности к этой женщине, которая вовсе не обязана была проявлять к нему заботу. Но она заботилась, думала о нем, переживала, что он не ел. Она же не могла знать, что он за последние три дня едва ли раз полноценно поел. А Ханна как-то почувствовала или увидела. — Да-да, ешь, — поддержал прокурор Мин. — А потом спать, вам завтра ещё в школу. — Я не могу, — Хосок проглотил ложу супа и на секунду зажмурился от удовольствия. — Почему? — Ханна налила ему большую кружку какао с маленькими зефирками. — Мама забрала документы из школы. Хотела, чтобы я учился на дому, чтобы оградить меня от… — он осёкся, но на это кажется никто не обратил внимания. — Хм, — Мин побарабанил пальцами по стойке. — Ладно, я как-нибудь это улажу. С утра позвоню директору и договорюсь. Не беспокойся. — Насчёт мамы… — Давай решать проблемы по мере их поступления. Когда и если твоя мама постарается тебя вернуть, тогда мы и подумаем, как будем сопротивляться. А теперь спать! Юнги соскользнул со стула, мимолётно сжал лежавшую на столе ладонь отца и потянул Хосока за собой. Они вышли, а Ханна придвинулась к мужу и положила голову ему на плечо, потёрлась макушкой о уже посиневшую от щетины щёку, вдохнула знакомый запах туалетной воды. — Ты правда всё уладишь? — Постараюсь. — Они ещё такие маленькие, и я беспокоюсь. — По крайней мере, никто из них не может забеременеть. — Ну тебя! Я же не об этом! Такой настрой испортил, вечно ты так, пень-пнём, — она отодвинулась, но он поймал её руку и поцеловал мягкую ладошку. — Прости-прости, говори. — Не хочу уже. — Говори, — настаивал он. — Я ведь о первой любви. О том, какая она бывает хрупкая и ранимая. Одного неосторожного слова, одной ошибки будет достаточно, чтобы разбить чьё-нибудь сердце. Я не хочу этого для Юнги. — Они уже столько прошли, справятся и дальше. В темном коридоре Хосок нехотя шлёпал вслед за Юнги. — Почему ты не сказал мне? — О чём? — Об отце, конечно. Заставил меня чувствовать себя глупо. Ты о моей семье знаешь всё, а про себя скрываешь. Юнги вздохнул, они остановились около их комнат. — Я собирался. Честно. В тот день, когда в суд приехал, я уже точно решил, что скажу. А потом ещё в больнице хотел… Я боялся, как ты к этому отнесёшься, поэтому и на звонки не отвечал. — Что за бред? — Мой папа, — Юнги посмотрел на него исподлобья, — собирается упечь твоего в тюрьму. — И? Я ведь сам этого хотел. Хочу, чтобы суд уже поскорее закончился, он сел, а мы все забыли о его существовании. — Это другое. Каким бы он ни был, он всё ещё остаётся твоим папой. Он был твоим папой всю твою жизнь, а преступником стал не так уж давно. Да, технически не так, но ты узнал обо всём совсем недавно. — Мы с отцом никогда не были особенно близки. На самом деле, он больше был моим пастором, чем отцом. А теперь… я его не ненавижу, мне вообще всё равно. Хочу только, чтобы он ответил перед законом. — И всё же… люди относятся к палачу почти так же, как и к тем, кого он казнит. — Не бойся, я знаю, что прокурор Мин хороший человек. Они помолчали. Хосоку совсем не хотелось возвращаться в комнату, но и молча стоять посреди коридора становилось как-то неловко. — И всё-таки удивительно — твой отец окружной прокурор. Как я не догадался? Вы ведь так похожи. — Ну ты ведь не видел нас вместе. — А кем работает Ханна? Может она президент Республики Корея, а я не в курсе? — Нет, — рассмеялся Юнги, сползая вниз по стенке и устраиваясь прямо на полу. Хосок присел рядом. — Она журналист. — Пишет о моде и десяти способах рассказать детям про «это»? — Скорее, о выборах и коррупции во власти. — Понятно, почему ты сомневаешься насчёт рэпа. С такими-то родителями. Они привалились друг к другу, разговаривая и тихо смеясь. Юнги перебирал пальцы Хосока, иногда прикасаясь к ним губами или целуя запястье. — Отец говорил мне стать врачом, но теперь это не важно. Скоро нужно будет выбирать университет, а я ещё совсем не уверен, чего хочу. Вот Чонгук-таки будет заниматься баскетболом. Видел сколько скаутов из Лиги приходят на него посмотреть? А кто я? — Чонгуку повезло: делает то, что нравится без всяких сомнений. — Хосок замолчал на секунду. — Как он мог? Я о его романе с учителем Юн. — А ты? — Что я? — Как ты переломил себя, своё воспитание, свои принципы и всё же выбрал меня? — Это другое. — Если он любит её, то для меня это одно и то же. — Но она старше. Это незаконно, — приглушенно возмутился Хосок. — В некоторых странах и мы с тобой вне закона. Оставь это им. Разве нам судить? Он ведь любит её. Видел, как на тебя бросался? Чуть не порвал. Хосок помолчал. Ночь казалась бесконечной, время растягивалось, изгибалось спиралями, отдаляя утро, давая им ещё немного минут наедине. Хосок думал о том, что ему не должно быть так хорошо. Счастья нужно добиваться, зарабатывать его, как всё на свете, а ему оно само упало в руки. Он сам ещё отбрыкивался, делал гордый вид, но счастье в лице Юнги всё равно его настигло. — Почему он умер? Почему оставил меня, когда так нужен? — Люди не решают, когда им уходить. — Я понимаю. Но… — Хосок сполз ещё ниже и пристроил голову на колени к Юнги, свернулся калачиком. — Кажется, что без него всё развалится. Будто всё пойдёт наперекосяк, отца выпустят, а про нас начнут говорить, что мы всё наврали. А мне придется снова вернутся туда… в тот дом… Что если все усилия окажутся напрасны? — Нет, не будет так. Папа не допустит. Я тебе обещаю, что он позаботится обо всём. — Я скучаю по нему. До сих пор не могу поверить, что деда больше нет. Я жду его звонка… Юнги почувствовал, как промокают на коленях его пижамные брюки, но промолчал. — Как так может быть… был человек, был, а потом раз — и нет. Не осталось ни капли, во всём мире не найдешь. Сколько не зови, не придёт. Не заговорит… Юнги погладил его по голове, слова сочувствия застревали у него в горле. Сердце болезненно сжималось от бессилия. — Капля его крови всё же есть в тебе. — Он был словно столп. Несокрушимый. Вечный. Но я не чувствую в себе ни его силы, ни решимости, ни бесстрашия. — Неправда. Смотри, сколько ты уже всего сделал. Я тобой очень горжусь. — Не стоит. — Ты просто сам не видишь, как далеко ушёл от того парня, что боялся своих чувств. Тот парень, что почти не смотрел на меня, который и подумать не мог, чтобы вслух сказать другому парню: «Я тебя люблю». Тот мальчик молился, ходил на проповеди, пел в хоре, исповедовался. Он был примерным сыном. А ты… не побоялся разрушить всю эту упорядоченную жизнь ради… ради справедливости, ради того, чтобы наказать ублюдка. Ты сделал очень много. — Да оно как-то само… — Нет. Это все ты. Ты — тот камень, с которого началась лавина в горах. Глубоко за полночь они всё же разбрелись по комнатам, чтобы ещё долго крутиться и ёрзать каждый в своей постели, наедине с мыслями и желанием перебежать коридор и юркнуть в чужую постель, поближе к теплому боку. Было очень странно и страшно возвращаться в школу. Глубокая пропасть пролегла между сегодняшним Хосоком и тем человеком, который просил Ханну высадить его за пару кварталов от школьных ворот. На этот раз он не стал таиться, вылез из огромного белого Ленд Ровера вслед за Юнги. Он не искал глазами Чонгука, не пытался опустить ниже голову и не гадал судорожно, известны ли кому-то его тайны. Самые скрытые тайны его семьи, всё самое грязное белье было безжалостно вывалено на всеобщее обозрение, со смаком обсуждено везде: от вечерних новостей до очередей за свежим мясом на рынке. Теперь ни глубокий капюшон, ни отросшая челка не смогли бы скрыть его от вездесущих взглядов — шушуканье, убывающее, когда он приближался, и нарастающее, как только он проходил, сопровождало его повсюду. — Ты как? — тихо спросил Юнги, когда они шагали через школьный двор, провожаемые бесчисленными взглядами, иногда презрительными или злыми, иногда жалостливыми или сочувствующими, но неизменно полными любопытства. — Не беспокойся. Я справлюсь, — сказал Хосок и, улыбнувшись, взял его за руку. Юнги вопросительно вскинул брови, а Хосок усмехнулся в ответ. Он вдруг понял, что ему всё равно. Абсолютно, бесконечно наплевать, что подумают или скажут люди. Какой смысл беспокоиться о них, если он сам себя наконец принял? Гул голосов сопровождал его целый день, но Хосок решительно отказывался обращать на него внимание. Его больше занимала улыбка, никак не сходившая с губ Юнги, и то, как сам Мин смотрел на него, оглядывался на уроке. В конце концов учителю даже пришлось сделать замечание им обоим. И ещё Хосока беспокоил Чонгук, который вопреки обыкновению сидел мрачнее тучи, ни с кем не говорил, не перебрасывался остротами или шутками. Даже сияние его баскетбольной славы словно чуть померкло, покрылось сероватым налётом. Он только хмурился и смотрел волком на каждого, кто к нему обращался. — Может, ты поговоришь с ним? — Юнги присел на край подоконника рядом с партой Хосока. — О чём? — Хосок, он ведь твой лучший друг, — в голосе Юнги послышалось осуждение. — Он так долго её скрывал, прикидывался, а теперь… Может, у него что-то случилось? — И что? Может быть, он наконец осознал, что губит не только свою жизнь, но и… — Хосок понизил голос до шепота, — но и учителя Юн. В любом случае, я прав, а он нет. Если ему нужна помощь, пусть попросит. — Хосок! — Его ждут все спортивные программы в стране, а он собирается всё это… извини меня, просрать. И ради чего? — Ради любви! — Я тебя умоляю, что их может связывать, кроме сиюминутного желания? Она такая же, как мой отец, что хочет, то и берёт, не думая больше ни о чём. А Чонгуку стоило бы думать не тем, что у него в штанах. — Если это только из-за секса, то он мог выбрать любую девчонку в школе. А выбрал её. — Ты забываешь о запретном плоде, Юнги. Чонгук всегда хотел то, что труднее всего достать. Яблоко, которое растёт выше всех на ветке. — Как знаешь, он твой друг, — Юнги пожал плечами и, поджав губы, отошёл. После уроков все классы собрали в спортивном зале, и директор объявил, что ни за что не потерпит распускания слухов, которые могут навредить репутации школы, или травли отдельных учеников, что всем ученикам стоит воздержаться от общения с журналистами, а так же что учителя будут строже следить за соблюдением дисциплины. — Как о тебе заботятся, — заметила Дженни, подходя к Хосоку после собрания. — Обо мне? — он изобразил удивление. — Будто кем-то ещё тут могут заинтересоваться журналисты. — Да кем угодно. Разве мало у нас учится детей актёров, ведущих, политиков? — Может, и не мало, но чьих ещё родителей приводят в суд в наручниках? Позади Хосока возник Юнги и очень демонстративно обнял его за плечи, уставившись прямо на Дженни. — Ты чего застрял, домой не торопишься? — О Боже! — Дженни закатила глаза. — Кто это тут метит территорию? Ты бы ещё написал на него для убедительности, а, Мин Юнги? Юнги только губы скривил, а Дженни наклонилась к Хосоку и прошептала так, чтобы слышал только он: — Я за вас рада. И если тебе что-нибудь нужно (что угодно!), скажи, и я постараюсь помочь. Хосок поблагодарил её, попрощался и, взяв Юнги за руку, направился к выходу. Прошёл день, потом другой, третий, и казалось, что жизнь наконец встала на мирные рельсы. Вагоны, мерно покачиваясь, перемахнули середину ноября. Суд, как и предполагал отец Юнги, шёл медленно, заседания переносились, откладывались, свидетелей обстоятельно, по несколько раз допрашивали. Хосок иногда виделся с матерью в коридорах окружного суда, она смотрела с жалостью на него и с ненавистью на Юнги, но так ни разу и не заговорила. С Давон Хосок перезванивался каждый день. Сестра нагоняла на свои дела тумана, а он не считал нужным пока что совать нос. Хосок проводил каждый день с Юнги и совсем этим не тяготился. Они ходили вместе в школу, обедали, делали уроки, готовились к экзаменам, рубились в приставку. В общем, вели себя как два старых закадычных друга или даже брата, и Хосок стал замечать, что романтический флёр постепенно, капля за каплей, улетучивался, уступал место крепкой, но вовсе не любовной связи. Поэтому он даже решился на небольшой эксперимент. Утром, после завтрака, когда нужно уже было надевать школьную форму, он замешкался в сумрачном коридоре, обвил талию Юнги рукой и потянулся поцеловать, но Мин только улыбнулся, выскользнул из объятий и сказал, что они опаздывают. Хосок, весь остаток дня прибывавший в мрачной задумчивости, на все вопросы Юнги только пожимал плечами. Он выждал ещё несколько дней, выгадывая вечер, когда Ханна умчится снимать репортаж о необычных заморозках на севере страны, а прокурор Мин как обычно запрётся с делами в кабинете. Они поужинали под какое-то забавное шоу и по обыкновению переместились на диван в гостиной (Хосоку даже нравилось, что у них появилась своя маленькая традиция). По экрану телевизора на синем фоне поплыли белые буквы логотипа приставки. Юнги подал Хосоку один из джойстиков и выбрал игру на двоих. Но геймплей не задался, Хосок лениво нажимал на кнопки, его персонаж на экране умирал, и уровень приходилось проходить заново. — Да что с тобой такое?! — не выдержал наконец Юнги, а Хосок будто только этого и ждал, отбросил джойстик и незаметно придвинулся к парню. — Юнги, — позвал он. — Что… — Мин повернул к нему голову и осёкся. Хосок оказался слишком близко. Внимательные широко распахнутые глаза всего в паре десятков сантиметров от него. На лице Юнги, похожем на лицо ребенка, не осталось ничего невинного. Он прищурил глаза-полумесяцы и рот, классический «лук Амура», расплылся в недоверчиво-лукавой улыбке. — Что ты делаешь? — А на что похоже? — Хосок наклонился за поцелуем, но Юнги уже отшатнулся в угол дивана. Он больше не улыбался, наоборот решительно сжал губы. Хосок молча положил одну ладонь ему на грудь, подлокотник уперся Юнги в спину, а другой рукой скользнул вверх по шее. Поцелуй получился рваный, быстрый и неумелый. — Хосок, не стоит… — простонал Юнги, и его рот снова настигли чужие губы. И в глазах потемнело, а в голове всё поплыло. Сердце забилось быстрее, Юнги шумно вдохнул через нос, но тут вдруг всё кончилось. — Хосок? — Ты меня совсем не хочешь? — жалобно спросил Чон, нависая над ним. — Не хочешь? По обе стороны пухлого рта возникли две скорбные морщинки, Юнги на секунду прикусил губу, вздохнул и ответил честно: — Хочу… — Так в чём же дело? — Я тебя хочу, но… Тебе ведь нужно время и место прийти в себя. Столько всего произошло, одно за другим. У тебя ведь не было времени просто отдышаться. Я не хотел торопить. Хосок отодвинулся в противоположный угол дивана. — Ты иногда такой проницательный, такой понимающий, а иногда такой дурак. Ну какое пространство, Юнги? Я же согласился у тебя жить. Я ушёл от семьи к тебе. Я всё решил в тот момент, когда ушёл с похорон с тобой. Понимаешь? Он подпёр голову кулаком, и Юнги невольно залюбовался тонким запястьем, изящными пальцами. Наверное, что-то новое появилось в его взгляде, потому что Хосок напрягся и спросил: — Что? Чего ты так смотришь? — Будто ты не знаешь. — Знаю. — Тогда пойдём. Юнги привёл его в свою комнату, запер дверь на ключ и сел на стул. Хосок пристроился на кровати, ссутулился, зажав ладони между коленей. — Ты этого хочешь? — Да, — тихо ответил он. — Правда? Готов? — Я… — Хосок покраснел, пятна выступили на щеках и на лбу. — Я не знаю. Как я могу быть готов к тому, о чём почти ничего не знаю. — Ясно, что у тебя никого не было, но чисто о теории ты ведь в курсе? — Ну… — замялся Хосок. — А у тебя разве так много опыта? Юнги многозначительно хмыкнул. — Не может быть! Кто? Когда? — Хосок, ты мне очень нравишься. Давно. Но это не значит, что я соблюдал целибат. Полгода назад я и подумать не мог, что у нас что-то получится. — Ты не ответил. — Мы ездили на сборы, — пожал плечами Юнги. — Да и не было толком ничего. — Я понимаю… наверное. Знаешь, мне просто хотелось, чтобы мы… были как бы в одной лодке что ли? Оба одинаково неопытны. А то мне и так дико неловко. Юнги соскользнул со стула и встал рядом с ним на колени, посмотрел в лицо снизу вверх и вкрадчиво спросил: — Но ты ведь раньше трогал себя, так? — Что? — залился краской пуще прежнего Хосок. — Трогал? Дрочил? Мастурбировал? Удовлетворял себя? Онанировал? Хосок закрыл горящее лицо ладонями и в щель между ними тихо выдавил: — Д-да… Юнги задумчиво покусал губу и совсем другим голосом бархатным, тягучим и горьким, как шоколадная конфетка с ликером, сказал: — Хосок. Не бойся, — он мягко взял руки Хосока в свои, поднёс к губам и, глядя в глаза, поцеловал костяшки сначала одной, потому другой. — Доверься, — надавил на плечи Хосока, и тот откинулся на подушки. Маленькие ладошки проскользили по внутренним сторонам бёдер до самого паха, было в этом что-то смутно знакомое. Хосок судорожно сглотнул и вцепился в покрывало. — Ну чего ты так боишься? Больно не будет. Не сегодня. — Лучше молчи, я и так умираю от смущения. Юнги помедлил, раздумывая, а потом заполз к Хосоку на кровать, провёл пальцами по лицу. Он смотрел только в потолок, будто там показывали что-то очень интересное, в уголках глаз стояли слёзы. — Я заставлю тебя забыть обо всём. Поцелуй был неспешный, обволакивающий. Они медленно погружались во тьму, где не было ничего, кроме желания растянуть этот миг навечно. Хосок расслабился, потянулся к Юнги, забыв о том, что нужно бояться и стесняться. В темноте у него не было ни тела, ни смущения. Хосок не заметил, как рука Юнги соскользнула с его шеи и проделала путь в пять шагов к домашним штанам. Он потянул футболку вверх и огладил впалый живот. Затем два пальца, указательный и средний, осторожно приподняли резинку брюк, а потом едва-едва, всего на пару сантиметров, проскользнули под боксеры и погладили нежную кожу. Хосок ойкнул, будто его слегка ударили током. — Тссс… — Юнги не дал ему отодвинутся, не дал снова испугаться, а вновь утянул в поцелуй. Ладонь легла на член, погладила мягкую, бархатную кожу, и он тут же налился кровью, приподняв ткань трусов. Резинка боксеров больно передавливала запястье, и Юнги одним быстрым незаметным движением сдвинул всё ниже. Хосок посмотрел вниз на стоящий член, где в кратере крайней плоти выступила мутная капля, и снова запунцовел. — Нет-нет-нет, — быстро сказал Юнги, покрывая нежными поцелуями всё его лицо: трепещущие сомкнутые веки, розовые горячие щёки, кончик носа и наконец губы. Он раздвинул их языком и легонько прикоснулся к языку Хосока. Рука Юнги неторопливо скользила по члену, чуть дольше задерживаясь на головке, чтобы огладить её большим пальцем. Хосок дышал тяжелее, тихо постанывая ему в рот. Юнги не обращал внимания на собственный член, ноющий от боли, сжатый в тесноте боксеров, и лишь убыстрял движение руки. — Быстрее, — в каком-то забытье выдохнул Хосок. — Умоляю… быстрее… — Уже просишь пощады? Но мы ведь только начали, — услышал он и вспомнил. Он вспомнил голос из сна. — Умоляю… Юнги опустился ниже, лишь раз облизнул головку и тут же отпрянул. Хосок дернул бедрами вверх и содрогнулся всем телом. Сперма резко брызнула, окропила его живот и щёку Юнги. — Господи… — прошептал красный от груди до корней волос Хосок. — Прости… прости, ради Бога. — Глупости, — усмехнулся Юнги, стёр сперму и под ошарашенным взглядом Хосока сунул палец в рот. — Разве я не этого добивался? — Господи, как стыдно, — он вновь закрыл лицо руками. — Не слишком ли часто поминаешь Господа всуе? — Отстань, — простонал Хосок. А Юнги подумал, что выглядит он и забавно, и мило, лёжа на кровати с брюками у колен и обмякшим членом, красный, как майская роза, волосы торчат, и весь живот в сперме. — Я… — вдруг сказал Хосок, — когда-то видел всё это во сне. — Правда? Ну и как я? Лучше справился? — Да, гораздо лучше… И ещё лучше от того, что никто меня не разбудит, и сон не прервётся, — две слезы прокатились у него по вискам. — Это точно, — улыбнулся Юнги, промакивая ладонью влагу, и тут же сморщился от боли. Он невольно схватился за пах. — Что?! А! Ой… — выдал целую гамму звуков Хосок. — Не обращай внимания. Это… хм… пройдет, — Юнги хотел было встать, но Хосок его удержал. — Нет. Я… я… я… — заикаясь начал он. — Я могу. — Да нет, не надо, — пришло время Юнги смущаться и мямлить. — Я могу, — уже более решительно сказал Хосок, натянул обратно трусы, спихнул домашние брюки под кровать, туда же кинув и штаны с боксерами Юнги. Замер, глаза горели азартом и страхом. — Н-не надо, — Юнги попытался прикрыться, но Хосок шлёпнул его по рукам и благоговейно повел рукой по твердому члену, чуть сильнее сдавливая у головки и ослабляя хватку у основания. Юнги лёг на подушки, запрокинул голову и больше не сопротивлялся, только тихо постанывал сквозь сжатые зубы. Хосок оседлал его колени и не торопясь провёл губами от головки вниз, почувствовав во рту солоноватый привкус. Кожа была такая нежная, бархатная, что хотелось попробовать её языком. Он ласково провёл кончиком от гладкой головки по стволу. Хосок приподнялся посмотреть в искаженное от страсти лицо Юнги, в его туманные глаза, и быстро-быстро задвигал рукой. Юнги скрипнул зубами, и сперма горячей лавой излилась по кулаку Хосока. — Не ври, что делал это впервые, — хрипло выдохнул Юнги. Хосока разбудил короткий звонок от Давон. Он только успел поднести трубку к уху и сонно пробормотать: «Алло?», как она, быстро поздоровавшись, выпалила: — Мы возвращаемся в Сеул! — Зачем? — сон как рукой сняло, Хосок сел в постели. — Не знаю. Мама больше не хочет жить в дедушкином доме. — А ты? — Я не такая храбрая, как ты, братец, поэтому подчиняюсь. Но через пару месяцев мне девятнадцать, смогу уйти, куда хочу. — И куда ты хочешь? — Узнаешь, — хмыкнула Давон и повесила трубку. Юнги тоже сел в кровати и, прислонившись пухлой щекой к его плечу, спросил: — Что случилось? Где пожар? — Моя мама в городе, — отстранённо ответил Хосок, явно думая о чём-то другом. — И? — И это значит: ничего хорошего для нас. — Может, она просто так вернулась? Надоело жить в маленьком городе. Сонным утром, когда блёклые лучи зимнего солнца пробивались в щель между плотными белыми занавесками, совсем не хотелось думать о плохом. Хотелось только затащить Хосока обратно под одеяло и обнять его руками и ногами, прижаться всем телом, вдыхая запах его волос, целуя мягкую щёку, лизнуть розовое ухо. Заставить его хихикать и хотеть большего. — Ты мало её знаешь, — вырвал Хосок его из сладких мечт. — Она ничего не делает просто так. — Не бойся, — Юнги всё же обнял его за талию. — Я тебя никому не отдам. — А я и не ухожу.