Последний снег

      Она пришла перед рассветом, принеся запах костров, полыни и просыпающихся летних гроз. Скользнула осторожно под покрывало, стараясь не разбудить, но после словно передумала. Щекой потерлась о плечо, мазанула распущенными волосами по шее и скуле, перебираясь и усаживаясь на него сверху, а когда тронула его губы своими, притворяться спящим и дальше было уже глупо — руки сами потянулись к ее бедрам, сжали нетерпеливо ягодицы. Кожа, прохладная и удивительно гладкая, под пальцами потеплела.       — Доброе утро, — шепнула Тьма, чуть приподнимаясь, давая разглядеть ритуальные рисунки, оставленные черным травяным соком и тонким угольком, темные еще по предрассветным сумеркам глаза и запекшуюся в уголках губ кровь.       Тряхнула головой, рассыпая волосы. И медленно опустилась, снова погружая все вокруг в уютный ночной мрак, мягко мерцающий тусклыми звездами…

***

      Месяц Русалочьих Кос или, кто отсчитывал по лунам, Грозовой Луны, обрушился на Альдейгу с жарой и ярким палящим солнцем, выжигая все злое и мерзкое, что могло поселиться в сердцах за предшествующую зиму. Готовил к зиме новой — после Русального Праздника годовое Колесо начнет медленно опускаться в сторону Темного Времени. А пока город шумел, как растревоженный улей. Торговки рыбой старались поскорее распродать утренний улов, молоко и творог — свои скоропортящиеся товары, а другие просто пытались сбыть всего и побольше, пока не пришел невыносимо жаркий полдень, а с ним несколько часов затишья.       Готовились к грядущему в конце седмицы празднику: те, кто обзавелся давно семьей, от весеннего сора и веток расчищали полянку за городом; кто помоложе или без пары ходит, те собирали по лесам цветы и травы на пышные, чтобы ни лица за былками, ни волос под частым рядом нарядных лент не было видно, венки; девицы украшали тесьмой, шнурками и ленточками ветви тоненьких подружек берез, нежных печалящихся чему-то вечно ив. С последними и подвизалась Ирондель. Заплетала из опущенных к земле прутиков с трогательными светло-зелеными листочками свободные косы, переплетала кружевными узкими отрезами или шелковыми ленточками и улыбалась сама себе. У нее давно уже все было готово к празднику. Много ли труда найти серебристую полынь да нарвать с разрешения смотрителя в княжеской оранжерее асфоделии.       — А у тебя дома как празднуют? — вдруг осмелилась полюбопытствовать востроглазая Оддню, привязывающая к лещине длинный голубой шнурочек. К празднику ее, едва сменившую детскую рубашку на девичью с яркими обережными знаками и поневу с расшитой нарядно прошвой, еще не допускали, но помочь с украшением позволили. — Ну… не в Ноктюрне… в степях. В Ноктюрне и так знамо как, — утерла рукавом нос, — никак. Под запретом у вас там все нормальные праздники. А вот как у варваров — это интересно.       Дель улыбнулась:       — Они не варвары, Оддню. Просто смотрят на мир немного иначе. К тому же среди вас много барнайсов, приходящих на заработки и уходящих с первыми северными ветрами. А их род Оленя, как я слышала, пошел от одного гвальк’ха. И вы не зовете их варварами.       — И все же, — Оддню закончила с кустом и повернулась к Ирондели, — как празднуют в степях?       Дель смежила веки, пытаясь вызвать из глубин памяти прошлые образы. Усмехнулась вдруг.       — С размахом. В полутора лигах от стана через каждые пятьдесят шагов ставят большие костры. По два друг напротив друга. Всего таких пар четыре — Птицеликому и Тьме, Земле и Стали, Пламени и Рекам, а последние два — Смерти и Року. Затем ставят столько же костров кругом — пространство в них священно, это место, где соберется все племя для танца в честь Тьмы, подарившей Солнце, Луну и Звезды, для поединка в честь Эрна, Фьорн и Гвальк’ха и для ритуала братания — не всех побежденных гвальк’хи продают харадресуулским торговцам. Некоторые остаются в племени. Сперва как слуги. Их дети от кого-то из племени — как помощники воинов, а там спустя несколько поколений завоеванные тоже становятся гвальк’хами, забывают, кем были когда-то… Ритуал очень красивый. Тот, кто готов отречься от своих предков, чтобы ступить в новый род, самовольно дает свою кровь тому, кто готов за него поручиться и стать кровником — наставником и старшим родственником. За всем следит шаман, а с ним и все племя. Поручитель делает глоток из чаши и выплескивает остатки на алтарь Ветра и Тьмы, а потом сам дает уже свою кровь тому, за кого поручился. И тот повторяет, — собеседница зевнула, показывая, что ей от таких подробностей скучно. — Да. Ты права, — кивнула Дель, — пора прекращать про это, оно не интересно, и вернуться к празднику. Так вот… Костры зажигают с наступлением ночи и поддерживают до рассвета. Сперва все делается в полной тишине, а к середине ночи начинает звучать музыка… и не стихает до тех пор, пока не прогорит последний костер.       — А твои предки тоже были из завоеванных? — осторожно уточнила Оддню. И Дель засмеялась.       — Нет, что ты. Мы ведем род от Ллиндала — шамана, жившего много веков назад. И в жены или мужья у нас всегда брали детей шаманов, а они никогда не бывают из побежденных…       На третий день Русальной недели с юга подошли корабли.       Возвращались домой, пусть не на долгое время, а до Дня Последней Грозы кмети. Вернулись с дальних границ несколько драккаров — часть все же осталась сторожить пролив, разделяющий Форосууре и Харадресуул. Пришли и из Нигаарда люди, но позже, почти к самому празднику, да и тут конунг, решивший остаться в мятежном городке, отпустил не всех.       Ирондель, пока глядела за ней Ингельда, чинно поклонилась Нордару по северному обычаю, но стоило княгине отвернуться и направится в сторону дальнего причала, тут же повисла на шее кузена, совсем не волнуясь, что кто-то может ее осудить.       Нордар, впрочем, не был против, сам стиснул в почти медвежьей хватке, крепко расцеловал в обе щеки и только после поставил обратно на землю.       — Соскучился по вас жутко, — пояснил. И приметив заговорщические переглядывания Орма и Дель, вздохнул:       — Даже представить боюсь, о чем вы спелись. Но догадка имеется. Надеюсь, дроттнинг ничего не знает.       Заговорщики сникли резко, пообещали встретиться через полчаса в оранжерее и все рассказать.       — Вы сошли с ума, — вздохнул под конец рассказа Нордар. — Вы хоть понимаете, как глупо будет со стороны выглядеть дроттнинг, когда все случиться? И как глупо будете на празднике выглядеть вы? Ладно она, Ормгейр, она — кисейная барышня, — Нордар осекся вдруг. Не такой уж и сентиментальной и уж точно не кисейной была Ирондель. И все же, подумав, продолжил, — но ты… ты же будущий Хранитель Памяти. Ты должен знать, чем это может обернуться…       Орм насупился, но так ничего и не ответил. За него вступилась Сатакьели:       — На праздник мы вообще пойдем вчетвером, а присоединишься к нам — впятером или даже больше. Орм, Сигни, Голуба, ты да я. А за венками и лентами мало кто нас узнает. Княжич оглядел Дель с головы до ног, снова тяжело вздохнул, пробурчав про принцесс и злых драконов, посетовал, что у него такой дракон вместо кузины и кинул.       — Только волосы спрячь получше, чтобы под лентами совсем не было видно. И после заката пойдем — в сумерках все девки белокожие, а те, у кого волосы темней янтаря, еще и черноволосые. Так мы точно незаметными останемся.       Нордар в последний раз вздохнул, развернулся и ушел прочь из оранжереи. Дель проводила его взглядом и позволила себе поинтересоваться, чем же таким может грозить их с Ормом побратимство.       — Ну… если я правильно понял, ты вторая за мной, кто может отодвинуть кого угодно в очереди на престол. С меня отец клятву вообще взял при полсотне свидетелей, что я никогда против брата не пойду, буду во всем всегда ему верен, а как он, не приведи Винтар, помрет, буду верно оберегать детей его, коли оные появятся. И только если Норд и все его отпрыски погибнут от чего-то естественного, я смогу предложить свою кандидатуру. Примерно той же клятвой должны были связать мою жену и детей. Но… мы собираемся нарушить их планы.       — Тогда в чем проблема мне дать такую же клятву при свидетелях после побратимства?       — В том, что наша с Нордаром дражайшая матушка грезила заполучить в невестки потомка императорских целителей?       Дель фыркнула.       — Что же, тогда Нордар прав, выглядеть она будет преглупо…

***

      Пламя не оставил его даже в бане, где Дарий попытался очиститься после похода и отдохнуть душой. Митриилир прилип листом. Все отвлекал от попыток погрузиться в приятную негу, какая бывает в парильне, когда вокруг тепло, чуть сыро, сумрачно и остро пахнет сосновой смолой, терпкой солью и немного медом.       — Нашел я ее. Можешь благодарить меня. В красивую девицу вымахала, а все одно, похожа на себя прежнюю. Помнишь Файмелот? Ее копия.       — Файмелот… — Дарий прикрыл глаза, вызывая в памяти образ дочери шамана Гволкхмэя. Та была в родню статной, широкогрудой и крепкобедрой. К преклонным годам вдруг стала курить трубку, забивая ее крепким табаком и степными травами, фраппировала общественность и очень тем была довольна. Ллиндэйл Сатакьели, ее муж, умер немногим раньше. В этот виток воплощения Тьма прожила не в обыкновение дольше Ветра. — Она умерла тринадцать лет назад.       Митриилир красноречиво приподнял брови.       — Тебе не кажется, кстати, что с каждым разом вы воплощаетесь все ближе. А Она так почти всегда рядом с любимыми своими детьми.       Дарий прикрыл глаза, откидываясь назад и лопатками упираясь в бревенчатую стену.       — Ты хочешь сказать, что не прошло и четверти века, а Она настолько рядом, что даже можно не искать.       — Именно, — улыбнулся широко рыжий. — Только глазоньки свои открыть и крылышко в ее строну протянуть. И вот она. Твоя. Вся. Бери и прячь.       «Опять дуркует и ерничает», — выдохнул Дарий. А после осекся, увидев, что сегодня Пламя не в пример самому себе смурной.       — Прядильщица узнала? — Митриилир закивал мелко.       — Ей не нравится, что мне удается найти в ее запретах лазейку. Это наша последняя встреча, когда я в своем теле. Она решила меня запереть в том, что осталось в Нар-Локе. На слово, что я так больше не буду, она не верит.       «С чего бы, действительно…»       Аннатар… эльфийский опальный король без королевства и короны, в Нар-Локе и вовсе инкогнито и в вечной опасности быть раскрытым: Эль’эсса, нарлокский правитель, даже спустя многие годы не простил старшему брату Аннатара предательства и воровства невесты из-под венца. Ни руки помощи не протянул Златолесью, когда тот громили людские наемники, не помог беженцам, а всех трех братьев-королей объявил у себя в стране вне закона…       — Эсси все так же любит творения своего кузнеца?       — Милостью Рока, — неожиданно кротко ответил Пламя. — Эль’эсса все так же падок на красивые вещи, на принцессу Ло-Рояна и на ее дочь, приходящуюся искуснику-кузнецу родной племянницей, — глаза Митриилира блеснули вдруг каким-то теплым, ласковым и неопасным совсем пламенем. — Она просто чудо, Дарий, — пробормотал тот с удивительной нежностью. — Ты бы ее видел. И не подумаешь что…       Дарий вздохнул.       «Последнее воплощение…»       Прикрыл глаза.       — Когда к тебе снова заглянет Дейя, скажи, что Мириэн больше никого никогда не потревожит. И еще… Агния. Сделайте с ней что-нибудь… Хотя бы проследите, чтобы не выродилась в матушку.       Еще мгновение назад казавшийся умиротворенным, Митриилир вдруг окаменел. Мириэн была самым большим его огорчением. Той, от которой хотелось как можно скорее откреститься, кого хотелось забыть и никогда не вспоминать.       — Она предала свой дар, свой двор и свой народ… Только не говори, что ты позволил ей тебя разжалобить и отпустил ее, окончательно лишив всего ведьминского.       Дарий хмыкнул. Посмотрел на побратима сурово и, искривив лицо в страшной усмешке, вкрадчиво спросил:       — Ты никогда не задумывался, в чем разница между Темной и Светлой Справедливостью? Пламя успокоился и снова с необычайной нежностью принялся рассказывать о младшей из лороянских принцесс.

***

      Дудочки, свирели, рожки и бубны со звонкими бубенчиками сливались в невообразимую какофонию, сопровождавшую толпу к месту проведения праздника. Все чему-то смеялись, всех толкали беззлобно, пытались разлучить тех, кто шел в парочках — щипали и дергали — проверяли, крепка между влюбленными связь, но символически… как умели.       С новой седмицы пойдет череда помолвок и свадеб. К этому уже привыкли, как к чему-то само собой разумеющемуся.       Как бы не старались спрятать девицы себя за венками, лентами и расписными узорами по коже, а нет-нет, находили некоторые ту, с которой зимой миловались на вечерках, выцепляли из толпы подружек и обратно не пускали уже.       Веселились, пока могли.       Дроттнинг, которая должна благословить народ, как их «общая земная мать», с сыновьями и невесткой ждали к сумеркам. А пока пели кто тихо, а кто во весь голос.       Шептались меж собой. Выбирали, с кем через костер прыгать. А кто не искал, надеялись на милость Миёлин и Хозяйки Судеб — кто знает, может, и правда богини свяжут с кем-то — или на авось. Почему-то чаще выпадало второе…       Дель бродила между людей, улыбалась всем, но от попыток поймать ее ловко уклонялась — не к чему ей все это. Одна она будет пока.       «В степях мое сердце… Вернуться бы и вспомнить…»       В задумчивости и потеряла бдительность, столкнулась с высоченным — рослая, она едва доставала ему до груди — воином, зеленоглазым и черноволосым, но в иной, чем у нее, оттенок — серебристо-графитовый, необычный. Зацепилась широким разводным браслетом за его такой же и не успела высвободиться: сжал руку осторожно, но крепко, что не вырваться, как не ловчись. После и вовсе переплел свои пальцы с ее, хоть ласково, а все равно требовательно, словно право на нее какое-то имел. Она хотела извернуться, но вдруг расхотелось совсем: стало неожиданно хорошо и уютно. Как-то удивительно и необъяснимо правильно. И она возмутилась самой себе и своему негаданному спокойствию.       — Как птичка бьешься, — хмыкнул мягко между тем воин. Ирондель замерла: голос знакомый. Тихий, вкрадчиво-низкий, и как лапкой кошачьей, теплой и бархатной, гладящий. — Раз Рок столкнула, так сделай приятное Ей…       И она согласилась вдруг.       Шагнула следом в пламя.       Перелетела словно через языки костра, лизнувшие беззлобно лодыжки и босые стопы.       И в объятья земли вернулась: не устояла на ногах, равновесия не удержала и пробежала вперед, к охапке мягкой свежескошенной травы, чтобы упасть и с дурацкой улыбкой уставиться в небо.       Пальцы мужские, грубые от тетивы и шершавые, провели по подбородку, к скуле вверх скользнули.       Один поцелуй легкий.       Второй следом.       После третьего в руки себя взяла, выскользнула проворным ужом из осторожных объятий и прочь убежала в сторону леса, оставив лежать на чужих коленях венок из нежных и хрупких асфоделей в броне остролистной серебряной полыни.       Воздух, по-степному сухой и горячий, ожег легкие…

***

      Предрассветные сумерки заставили встрепенуться, вынырнуть из полудремы и почувствовать, как кто-то теплый, еще мгновение назад прижимавшийся к боку, вдруг отдалился, лишив хрупкого ощущения уюта. Дарий повернулся к девушке, сидящей с рассеянным видом на краю его плаща и как-то нервно ищущей свою легкую нижнюю рубаху.       Девушка была полненькая, вся какая-то по-домашнему уютная и ласковая. При свете ее волосы оказались совсем не черными, но темно-русыми с удивительно мягким золотистым оттенком, а глаза — серо-синими, беспокойными. Кожа бледная, тонкая до полупрозрачности, под ключицами следы остались после поцелуев, яркие, что даже жалко стало на мгновение — сходить будут долго… да все одно — не портят. Губы за ночь припухли…       Теперь, когда стало рассветать, она смутилась и собственной наготы, и произошедшего ночью…       Дарий улыбнулся тонко, притянул девчонку за плечи, мимолетно коснувшись макушки губами, и положил ей на колени то, что девица так тщилась найти.       — Ты заметил, — медленно начала она, натягивая рубаху, — пока не поднимется солнце, все кажется гораздо проще…       — Заметил, — вновь лопатками оперся о широкий ствол дерева.       Она сама его выбрала. Нагнала по пути в кром, схватила за запястье решительно и увела в сторону рощи. Сам он не стал бы участвовать в этой части праздника…       На крохотной полянке под раскидистым ясенем она остановилась, повернулась к нему нетерпеливо и почти сорвала с волос тяжелый венок, сплетенный из ивовых веточек, клевера и трогательных совсем маленьких ромашек. Остановилась, словно испугалась своей поспешности, — забавная и неловкая — смяла нервно подол рубашки, глядя большими, как у северного белька глазами. В почти черной глубине отразились сонная луна и яркие звезды. Дарий протянул ладонь — провести по волосам, длинным и волнистым от того, что слишком долго были в косе, — заправил за ухо девушки тяжелую прядь и нагнулся, чтобы поцеловать.       Пальцы проворные расстегнули ему фибулу у плеча, его — развязали ловко тесьму у ворота. А там в лунном свете мелькнули белые покатые плечи, грудь по-девичьи небольшая, крепкие бедра — год-два и молодым дружинникам на погибель оформится девка в редкой красы женщину.       Запнулась та снова на мгновение, но легла послушно на брошенный под сень ясеня плащ.       А дальше все стало гораздо проще…       Девушка повернулась к нему лицом, лбом уткнулась в плечо, прячась за все еще распущенными волосами.       — Это же ничего не значит?       — Нет, — ладонью скользнул по округлому девичьему плечу, по спине погладил ласково. Девушка всхлипнула тихо.       — Назло хотела. Отец сговорил за соседа. А теперь как вернусь?       — Как и другие до тебя, — едва заметно улыбнулся в ответ, снял с запястья тяжелый кованый браслет и защелкнул на кисти все еще разводящей сырость девицы. — Что назло сделала — это нехорошо. Но содеянного не вернуть… да и Миёлин, я уверен, не станет на тебя гневаться. А может и вовсе одарит, — девушка через слезы улыбнулась его словам.       — Но если хочешь, я могу тебя проводить. А там, если и посмеет на тебя руку поднять твой будущий муж, напомни, что, кроме Богини-Матери, найдется еще, кому тебя защитить. Меня не сыщешь, так любому хирдманну браслет покажешь и заграды попросишь.       Девушка всхлипнула в последний раз и улыбнулась куда радостнее прежнего. Шепнула тихо, поднимаясь за ним следом с земли:       — Повезет твоей невесте.       Дарий хмыкнул.       Повезет ли…

***

      В тумане почти добрались до широкой мощеной дороги, мимо рощи идущей в сторону Альдейги. Девушка оживилась заметно, смеялась, рассказывая по пути побасенки, и осеклась вдруг, указала на придорожный камень, возле которого сидели трое: два юноши и высокая девочка, вся измазанная углем и травяным соком — ярко-зеленым, в цвет едва начавшейся юности — растрепанная и без венка. Не иначе обронила где-то.       Юноши подняли глаза на вышедших из светлого березняка, усмехнулись каждый своему и кивнули, приветствуя своего наставника. Обернулась через плечо и девчонка, подняла глаза на Дария, когда тот подошел со своей спутницей, и улыбнулась спокойно и чуть отстраненно.       Хевдинга обожгло словно захлестнувшей все волной искажающего реальность мрака.       Изначальная Тьма смотрит на него разными глазами — темно-фиалковым, как вечерние сумерки и фиолетово-синим, как тени на утреннем снегу. Потом улыбается ласково. И произносит мягко:       — Доброе утро…       Оцепенение стряхнуть вышло не сразу.       Сидели Нордар с Ормгейром, изредка косясь на хёвдинга и как-то односложно отвечая совсем осмелевшей спутнице Дария, назвавшейся им Линдой. У дороги, как оказалось, сидели они не просто так.       — Гадаем мы, — скользнула по Дарию равнодушным взглядом Дель и отвернулась, — по ноктюрнскому обычаю. Если в утро после Русальной Ночи из лесу девушка выйдет — быть году светлому да легкому, а к осени жди дождей ранних, что посевы попортят, мужчина если — жди работ долгих в поле по поздней осени, зато урожай будет добрый и обильный, а коли парой вышли — можно вовсе ни о чем не беспокоиться, ведь все складно выйдет.       Врала. Дарий видел, что врала. А еще видел, что она пытается украдкой сильнее натянуть подол рубахи на босые стопы, и что на испачканной землей и травяным соком ткани расцветают алой кастиллеей пятна крови. Она явно повредила ногу, пока по лесу убегала прочь от костров, а потому теперь едва ли могла спокойно ступить и именно из-за этого ждала чего-то сама и заставила ждать Орма и Нордара.       Линда, все трещащая без умолку обернулась на Дель. Оглядела с головы до ног и хмыкнула:       — А венок твой где? Неужто есть тот, кто принял его в дар?       — Царю лесному подарила, — нашлась девочка, оправила складки рубашки и колко в лицо девице улыбнулась, — за глаза красивые. Зеленющие, что у кота камышового. А уж как распорядился он им, мне не ведомо. Сама потом спросишь, если осмелишься, — и отвернулась совсем, сощурилась в сторону Альдейги, словно и не было между ними.       Хевдинг усмехнулся криво. Ладно выдумала: венок, оставленный ему, он не стал бросать на колком сене, но сперва с собой унес, а после уложил к корням ивы.       И все же, что-то с застрявшей посреди пути троицей делать надо было. Дарий жестом попросил Нордара и Орма отойти в сторону, чтобы их диалога не слышала ни Линда, снова пробующая выспросить что-то у ноктюрнской гостьи, ни Дель, выспросил, в чем же истинная причина задержки и ничуть не удивился, когда услышал, что черноволосая и разноглазая красавица не просто разодрала ноги в кровь, а вовсе распорола себе стопу так, что едва ли теперь, когда схлынул испуг — и чего только так испугалась-то? — может ступить, а после и вовсе, решив погеройствовать, упала и сильно потянула мышцы.       — Перевязать стопу мы ее уговорили, — Дарий только заметил, что ни у одного из княжичей нет рукавов на рубахах, — повязку давящую она сама велела наложить, а дальше-то что. Надо в город кого-то заслать, да вы с этой болтливой девицей — первые, кто встретился. А Дель у нас — гордая птичка. И не пнешь ее, чтобы летела. Говорить никому не хочет, что идти не может.       — Я предлагал ее донести, — буркнул Ормгейр, но Нордар только отмахнулся: далеко ли унесет.       — Вот что, — вздохнул Дарий, — недалеко, знаете, излучина Сирелин. Дотащите ее туда, а там я подойду на лодке. Или пришлю кого, если ваша гордая сестрица и меня стесняется.       Нордар обернулся, посмотреть на Ирондель, кивнул медленно, соглашаясь с планом.       — Да. Так будет лучше. Спасибо. Не думаю, что надо вмешивать в историю кого-то еще. Хватит и того, что о ее ловкости знаем мы трое… Интересно только, кто же ее так напугал, что понеслась, не разбирая дороги.       «Я…»       Дарий промолчал.       Дрэка шла споро, подгоняемая дующим ветром. Танцевала по водной глади, хлопала длинным и узким вымпелом ярко-голубого, небесного цвета. В ней, маленькой, было уютно и как-то спокойно.       Дель из вредности выцарапала себе место за правилом и теперь сидела вполоборота, следила за дорогой и радостно улыбалась чему-то своему. Нога все так же нестерпимо болела, но кровавить перестала, а там, если не задевать, почти не беспокоила — лишь напоминала о себе гудящим покалыванием.       — Может, откроешь тайну, кто тебя так напугал-то? — Нордар следил за тем, как Ирондель управляется с рулевым веслом и время от времени подсказывал, где она делает ошибки.       — Я… — девочка замялась на мгновение, но, вздохнув, кивнула, — да. Расскажу… — Дарий подобрался, обратился в слух. — Когда вы с Ормом только отошли, все было почти неплохо: мне долгое время удавалось отвязаться от большинства. Но потом удача и… — Дель поджала губы, — ловкость меня оставили. И тогда пришлось прыгать через костер…       — Тебе хоть понравился тот, с кем прыгала? Или сневольничал?       Ирондель вдруг покраснела, опустила на мгновение глаза и нервно стала теребить свободной рукой подол. А после едва заметно кивнула:       — Да. Хорош… — обернулась то ли на Ормгейра, то ли на Дария взглянуть, и тут же спохватившись, снова принялась смотреть вперед. — Как прыгнула, удалось вывернуться и убежать. Я знала, что донять меня не станут. Жалко только, венок оставила, но, быть может, кому достался, тому нужнее был. А когда по лесу бежала, заблудилась. Ближе к сумеркам предрассветным на буслаев наткнулась. Их трое, а я одна. Так они еще и пьяные были — страх. И меж собой ругались, свару хотели затеять, — улыбнулась слабо, — вот я и припустила тогда еще быстрее, дороги не разбирая. А там и на вас наткнулась. Пока бежала, ничего не чувствовала, только добежав поняла, что не так что-то.       — Запомнила буслаев своих?       — Да где уж, — слукавила. — Теперь главное дроттнинг рассказать все так, чтобы волновалась меньше.       Нордар лицом окаменел:       — Ты не об этом волнуйся, — сквозь зубы процедил. — Лучше попытайся вспомнить тех, кто напугал тебя. Может не ты одна мимо проходила и кому-то меньше твоего повезло.       Ирондель кивнула. Понимала, что рано или поздно ей придется рассказать Ингельде правду, но не знала, как подступиться.       — Она запрет меня в кроме, — печально вздохнула. Нордар некрепко сжал ее ладонь.       — Нет, Дель, не запрет. А если вдруг вздумает, попроси за тебя заступиться моего отца. Уж он-то тебе точно не даст за вышивкой засидеться, — улыбнулся мягко.

***

      К концу следующей седмицы справили Линде и ее соседу — кузнецу Нежате — достойную свадьбу. Удивительно богатую и щедрую как на дары молодоженам, так и на отдарки гостям. Да надолго кузнец с женой в Альдейге не задержался: призвал его кнес Ингвальд в Нигаард, там велел справить новый дом, а с ней и новую кузню.       Линда не жаловалась. И лишь изредка с какой-то странной, светлой грустью вспоминала свою последнюю Русальную Ночь.       Драккары уходили медленно. Пустел причал, оставались лишь рыбацкие лодки да легкие маленькие дрэки, спокойно покачивающиеся на волнах.       Дель едва успела ногу подлечить к тому дню, как выпало в море выходить Нордару. Хромала отчаянно, едва поспевая за княжичем. Тот остановился терпеливо, обернулся, чтобы дождаться кузину и, едва дождавшись, за локоть ухватил.       — Будет тебе, Кьель, — хмыкнул, — как будто не свидимся больше. Вон, даже мать не пошла провожать меня, тебе-то уж куда, не невеста же.       Дель упрямо поджала губы, обняла брата крепко и шикнула:       — Еще чего. Невестой тебе… Перебьешься. Ты лучше приезжай скорее. Дроттнинг хоть и не вышла на причал, а все выглядывает, как ты и что с тобой. Беспокоится.       — Хочешь, бусы тебе привезу из Нигаарда. Из драконьего снежного стекла — черные с белыми крапинками, как снежинками. Чтобы поправлялась скорее.       Девочка отстранилась, фыркнула сердито.       — Вот еще. Девицам всяким дари, на побрякушки падким. Или себе оставь. А мне привези… — задумалась ненадолго, — кинжал эльфийский. И на ремешке. Но не с красивостями всякими — ну их к марам, — а удобный, чтобы в руке, как родной, лежал.       — Найду, — Нордар засмеялся. — С малым соколом найду. Для тебя специально. Чтобы все смотрели, видели тебя и говорили: «Вот идет Кьели-Птичка, хоть тоща да с шилом в поле хвоста, а характер у нее как у кошки снежной. Сё-конунг наш». До походов тебе только дорасти бы.       — Ага, — пробурчала, — и тетку бы сменить на более сговорчивую. Которая из меня не леди лепить будет, а деву щита.       — Да будет тебе, — прикоснулся к щеке губами, прощаясь. — Не озоруй тут с Ормом.