Снежный Гон
3 декабря 2019 г., 23:01
Если в Ноктюрне вся жизнь Дель вертелась вокруг бесконечных походов за травами, подъемов в горы или степи, то в Форосууре ритм замедлился, стал несколько ленив, как море в штиль. И только уроки с Бьорном Бродхэдином заставляли расшевелиться. И чем ближе была осень, тем больше гонял ее кметь. Орм обычно несся где-то рядом. Сперва щадил, то ли из-за пораненной ноги, то ли из-за того, что видел в ней только девчонку, а после никак не мог нагнать. И признал наконец, что если в бою на мечах есть у него шанс ее, пусть слабее любого мальчишки, а куда более юркую и ловкую, одолеть, то мастерством стрелять он с ней никогда не сровняется.
— Я только раз видел, чтобы выходило так ладно, — поделился он, — у Дария. Но Дарий, ясное дело, намного искуснее и опытнее. Глядишь, отец его так даже одалем скоро наградит и ярлом назовет.
Дель опустила тогда лук, глянула в карманное зеркальце — не в медный кругляшок-пластину, а в настоящее, стеклянное — и поправила на губах темную, черничную помадку.
— И осядет твой Дарий. И разленится, разжиреет, а там и перестанет быть добрым воином.
— Да откажется он, — хмуро отозвался Ормгейр.
На том разговор тогда и кончился.
Много озоровать не давала меж тем Ингельда. Находила время, когда Дель сбегала от своей компаньонки, хватала племянницу за руку и вела в одну из восьми домашних часовен. Дроттнинг не отказалась от своей мечты сделать племянницу женой пасынка, а вместе с тем готовила девочку к тому, что ждет ее в будущем: младшие жены, коли таковы имеются, и жены младших сыновей испокон веку помогали в храмовых ритуалах на праздники. Ирондель со стойкостью выдерживала эти уроки — для нее подобное не было особенной дикостью: она и раньше служила наряду с младшими жрицами во время месс. Особенно часто в Вигедорне — столице их, Сатакьели, земель.
Ингельда нарадоваться не могла на подрастающую невестку, а там ослабевал контроль за Кьель, и девчонка вновь убегала.
Чаще всего на причал…
Корабли пришли к середине Месяца Сонных Полей.
Стылый ветер заставлял кутаться в теплый шерстяной плащ, прятать под мышки ладони, чтобы совсем не закоченели. И все же, когда Буй-дева — узкая как щука ладья конунга Ингвальда — подошла к берегу, Ирондель всплеснула руками, как девчонка малая, и радостно захлопала.
Тяжело вздохнула Ингельда, ожидавшая более чинного поведения от племянницы.
Хирдманнов ждали крепко затопленные бани, распаренные веники и несколько дней поста — молчаливого и сосредоточенного отправления ритуалов очищения и задабривания богов.
— Послезавтра присоединишься к жрицам на молебне в храме Вирлэ и Эреля, — едва слышно процедила сквозь плотно сжатые губы. Дель кивнула, хоть и всей душой не желала идти туда. — Дел не много будет. Впрочем, сама знать должна. Если выучила.
Она выучила. А где-то даже зазубрила. Знала каждый жест, каждое слово, куда встать и как повернуться, чтобы правильно падал свет. Порой жречество было просто игрой света и тени, умением жить в тенях и становиться их частью. Кроме того, в храме Тьмы и Ветра Ирондель чувствовала себя уместной, чувствовала себя правильно…
— Иди, — вдруг улыбнулась дроттнинг и кивнула точеным подбородком в сторону крома. — Не мерзни.
***
Если большая часть храмов освещалась свечами, то Вирлэ и Эрелю всегда зажигали светильники, полные до краев дорогого сандалового масла. Дель прошла от дверей до алтаря в центре зала, двигаясь медленно по спирали и зажигая каждый светильник на своем пути. Наконец воцарилась мягкая полутьма, в которой легко было не просто затеряться, но и сгинуть вовсе. Ирондель спряталась в глубокой тени у статуи Вирлэ и терпеливо ждала, когда ей протянут миску, полную жертвенной крови, а после одного за другим молчаливые послушницы начнут подводить желающих получить благословение. «Она слышит тебя», — вспомнился удивленный возглас Айи. И слова после переданные, что и в самую темную ночь Дель найдет поддержку и опору. В тенях. В звездах. В кромешной тьме. Первый склонился перед ней, прося отметить священным знаком Хозяйки Звезд. И Кьель оставила на лбу просителя тонкий серп полумесяца. Затем второму. А вскоре потеряла счет желающим причаститься. Тьму, Ветер и Пламя в Форосууре любили не меньше Винтара и Прядильщицы. Чтили, помня, что за «кровавой» сущностью Первых скрывается не только военная удаль, свирепость и ловкость, но и милосердие, исцеление и удача. Каждый жаждал получить хоть кроху милости Темной Триады. Не узнать хевдинга, что скогтил ее в Русалочью Ночь, было бы трудно: казалось, что даже в глубоком колодце она разыскала бы его среди сотен и сотен других мужей. Пальцы, вымазанные в крови, сами потянулись к чужому лицу, вывели лунный серп, разукрасили переносицу, подбородок и скулы тонкими полосами, а после едва не коснулись губ. Дель пересилила себя, отдернула руку, опустила глаза и вспыхнула в смущении. Что же наделала? Святотатство! Кощунство! Ересь почти! Дарий провел легко ладонью по ее запястью, то ли ободряя, то ли прощаясь. И растворился в кромешной тьме за девичьим плечом. Она сама рисовала их внукам ритуальные узоры на коже, когда приходило время посвящения. Любого. Детьми они подходили к Тьме, прочно засевшей в теле шамана, владеющей руками проводника, его голосом и разумом, чтобы уйти прочь воинами, учениками, шаманами или вождями… Ни одна маска не повторялась. Они могли быть похожи, но отличались друг от друга всегда. Мелочью, может, штрихом или неоконченным завитком. Но всегда. Рисовала она и по его коже. Порхали пальцы, выписывая волнистые линии, тонкие черточки или узкие и хищные стрелы и перья, передающие Суть, но не всегда Форму… Кровь засыхала. Трескалась на губах при улыбке. И легкими чешуйками оставалась на веках, щеках или у краешка рта…***
В кроме было неспокойно. Близился Снежный Гон, неожиданно ранний в этот раз, обещающий быть необычно суровым. Бегали дворовые девки, топили жарче очаги и камины. Гон не умел ждать. Мало было тех, кто не знал легенды о Снежном Гоне — жутком капризе природы Севера. И с каждым разом невежд становилось все меньше. Жить хотелось если не всем, то большинству из форосуурцев. Она была сильной ведьмой — та, что призвала Гон. И не было ей равной ни в искусстве волшбы, ни в силе. И слабость у нее только одна была: любила она младшего брата конунга, правившего в дни ее жизни. Юноша не был глуп. И сам хотел владеть Северным Ветром. Сам хотел в бой вести маневренные драккары, чтобы пугать их щучьими станами чужие берега. И позвал к себе ведьму. И обещал ей, что возьмет в жены и усадит рядом с собой на стольце, если та чародейством поможет завоевать Форосууре. Ведьма согласилась. Гибли люди. Плакали жены ушедших, но так и не вернувшихся мужей. Стенали матери мертвых детей. Северный Ветер покрылся льдом и печалью. Но пришла весна, а с ней умылась земля ручьями, Сирелин и Рэневон набухли, потемнели от талой воды и проснувшейся рыбы. Тепло пришло в Княжество. Взошел на престол новый конунг — младший брат прежнего. И устроил пир. Он и не думал выполнять клятву, данную ведьме. Забыл будто о ней. Не пригласил даже к трапезе. Она сама пришла. Резким снегом, порывами пронизывающего ледяного ветра и холодом таким, что трескалась в окнах слюда. И конунг прогнал ее. При всех опозорил. А люд посмеялся. Тогда Хозяйка Снегов ответила на оскорбление. Забрала в свои Хладные Чертоги и князя, и дружину его, и полюбившуюся князю заморскую царевну. А по Форосууре пустила гулять Снежный Гон, наказав, что тот лишь выживет в буране и мертвенном хладе, кто сердцем горяч, кто любит верно и держит свое слово… Расходились люди по домам. А кто мог, скорее бежал к любушке или в гости к родным. Боялись Хозяйку Снегов. И никто не роптал. Дель смотрела как пустеет шумная торговая площадь, как захлопываются ставни лавочек и домов. Найти Нордара и Ормгейра она уже не чаяла. Оба княжича пропали в числе первых. Может, ушли к тем, кто был им по сердцу. Или, может, скрылись, как наказала дроттнинг в часовне Митриилира. Уже было все равно. Ирондель накинула поверх теплого платьица расшитый нарядно палантин овечьей шерсти, плотнее запахнула на груди ткань и села поближе к огню, чтобы еще раз ненадолго погрузиться в чтение о Снежном Гоне.***
Перед Снежным Гоном из крома всегда пропадали люди. Пустел дружинный дом: убегали хирдманны греться под бок к своим любушкам, уходили кмети на кухню, где трудилось немало расторопных и на лицо ладных тир. Оставшиеся же грелись у печей, заигрывали с покладистыми служанками или такими же, как и кухонные девки, рабынями, а там тоже пропадали, покуда не закончится Гон. В этот раз Мертвенный Хлад, пришедший с севера, разогнал всех быстрее, чем разгонял до того. Дружинный дом опустел. Воцарилась тишина. И лишь изредка раздавались шаркающие шаги ключницы и куда более твердые — дроттнинг, обходящей дозором подвластные ей владения. Но и они скоро стихали, снова воцарялась тишина, нарушаемая разве что потрескиванием поленьев в печи. Дарий сидел, спиной прижавшись к жаркому печному боку, читал, но без особого интереса, воспоминания полководца позапрошлого века. И думал, как сильно изменилось все за прошедшие годы. Далеко ушло с тех пор военное дело. За дверью послышался тихий стук каблучков, скрипнула дверь, жалуясь, что давно никто не смазывал петли. И в дверном проеме возникла нескладная девичья фигурка: высокая и худенькая его знакомая, с забранными в высокую изящную прическу волосами. Она куталась в расшитый палантин, но все равно мерзла. Не спасали ее ни теплое из плотной шерстяной ткани платье — темно-синее с вышитым на груди гербом ее Дома, — ни ворох нижних юбок — от тонкой шерстяной до кисейной, полупрозрачной. Хевдинг сделал вид, что не заметил ее присутствия. Девочка лишь ближе подошла, еще крепче запахнула палантин и словно ссутулилась. — Есть среди хирдманнов воин один, — улыбнулась легко, — равного которому не сыскать, но черен он, что самая непроглядная ночь. И раньше он навроде всех был, светлым и ладным, но потемнел вдруг и злющим стал, что сами мары от пережитого им горя, — рядом встала, — что случилось же с тобой, Дарий? — выдохнула. Заставила оторваться от книги и обратить на нее, наконец, внимание. — А глаза какие… — прошептала, — зеленющие, как смарагды. Или как трава по весне. Кошачьи… Дарий усмехнулся. — Лучше тебе не быть здесь, Ирондель Сатакьели, — хмыкнул. Но Дель даже в лице не изменилась, продолжила улыбаться лукаво: — А ты прогони, — предложила вдруг и, когда он попытался за юбку ее схватить и притянуть ближе, отпрыгнула по-беличьи ловко. Засмеялась. — Да разве ты не боишься меня? — После Русалочьей Ночи-то? Чего мне бояться тебя, Дарий? Это тебе бояться меня надо, — опустила глаза, тут же превратившись в смущенную его присутствием леди. — Меня, дроттнинг Имгельду, конунга Ингвальда. Но ведь ты не боишься, — подняла глаза, на мгновение опалив холодным колдовским пламенем. И вновь стушевалась будто. — Мне некуда сейчас идти. Нигде никого нет. Везде пусто. Ты — первый, кого я нашла, пока бродила… «Не того люди зовут Насмешливым Первым, — подумал Дарий. Захлопнул книжку, — куда насмешливее Пламени Прядильщица… И шутки ее куда злее подчас…» Сколько не храбрилась она, а все одно, боялась, пусть и прятала свой страх за подростковой насмешливостью, колкостью и нарочито равнодушным видом. Но подошла ближе, и даже, когда схватил и рядом усадил, не дернулась прочь. Руки у его нежданной гостьи были совсем ледяные, пришлось подвинуться, ближе ее усадить к печи, чтобы хоть немного отогрелась. — Ингельда будет недовольна, — пробормотала, высвобождая ладошку из его ладони. — За тобой придет кто-то? — Нет. Компаньонка спит уже. А нянюшка… — смяла подол, — она глухая совсем и старая. Наверное, и вовсе забыла обо мне. Дарий запрокинул голову, затылком коснулся беленого печного бока и прикрыл глаза. «Почему так сложно было сделать меня просто человеком?.. Лучше бы ты оставила мне крылья, Рок, а не память…» Усмехнулся горько. — Я провожу тебя обратно, если хочешь, — вздохнул. Но Дель покачала головой — не надо. — Дарий… ты умеешь танцевать вальс? — Вальс? — Да. Это, если задуматься, очень просто… Я покажу. Учиться танцевать было непривычным. Едва ли она просила его об этом в прошлых жизнях. Хотя Дарий помнил: Тьма любила кружиться с Ветром в странном, жутком танце. Таком, что плывущие по небу облака сталкивались в грохочущей музыке сухой грозы, клубились пугающими темными волнами и погружали землю в доисторический мрак. Впервые они танцевали так в битве за Златолесье. В кромешной тьме сверкали клинки — дха ее против его спаты. Рассыпались искрами молнии. И каждый удар был эхом грома. Тогда она отступила. А после в шутку кружилась с ним в поединке, уже не меряясь силой, но находя в танце радость… Держать Дель приходилось с невиданной осторожностью, так Дарий боялся в кисель превратить ей запястье. Следил за рукой на талии, что норовила подняться то выше, почти к лопаткам, то чуть сползти — оскорбление для истинной леди, коей Ирондель хоть и не являлась по поведению, но считалась по праву крови. — Выходит неплохо, — улыбнулась криво и выскользнула. — На ноги ты не наступаешь, что очень приятно. Склонила голову к плечу, рассматривая задумчиво и как-то печально. — Я хочу, чтобы ты ответил на мой вопрос, — протянула. Выпрямилась, будто кол проглотила, огладила юбку и решилась: — Почему ты меня не отпустил тогда? Летом. «Потому что не смог», — было бы правдой. — Ведь тебе это ничего не стоило… «Стоило…» — Потому, что не захотел, — усмехнулся. — Ты мне понравилась, Кьель-птичка. В глазах девочки мелькнуло словно понимание, одобрение и не ее, не девичье, лукавство, но хитрость Вирлэ, и Ее же спокойствие. — Тогда почему из леса вышел утром с Линдой. «А посмел бы с тобой?» — Потому, что так требовал обычай, — улыбнулся теперь. — Ты сказала все верно, Ирондель Сатакьели, мне должно бояться тебя, дроттнинг Ингельду и конунга Ингвальда. Или мне следовало тебя догнать? Дель губы поджала, задумалась о чем-то, а после кивнула, будто соглашаясь с таким ответом. Верно, если бы простили она (Дарий ей, сама удивлялась тому безмерно, нравился) и конунг (правду говорили, что лучшего воина не сыскать), то не простила бы Ингельда, сочла за оскорбление и, самое мягкое, велела врезать орла. — Ты проводить меня думал. Пойдем, — равнодушно пожала плечами и, развернувшись на каблучках туфель, степенно прошла вперед.***
Рука ее лежала на сгибе локтя, едва ощутимая, совсем легкая. Действительно птичка. Сатакьели — серенький и невзрачный соловей, подели которого — сата-кьели — и он превратиться в серую ловкую рысь. Старый язык. Мертвый. Древнее наречие ауримцев. С них все началось — их исчезновение стало последней каплей перед тем, как Прядильщица наказала Аурима, Вирлэ и Эреля — ими, как видно, все и закончится. — Что означает твое имя, Дель? Та остановилась на мгновение, взглянула с опаской, но продолжила путь. — Вестницу, скользящую между мирами. Острохвостую путешественницу. И ту, что не знает невзгод, — чуть дрогнули уголки ее рта, — а еще Железо, превращенное в Сталь. И Божество, хранящее и вечно приглядывающее… Так говорил мой прадед, во всяком случае. Он дал мне то имя, которое увидел в дыму своего костра. А родители приняли, — вновь остановилась и снова посмотрела на него, уже серьезно, без единого намека на веселье. — А твое значит Властвующий и Победитель… Завоеватель… А еще Одаренный. И ты колдун. Телекин, полагаю… Традиция? — отвернулась, и без того зная, что он кивнет, потому что все сказанное было верным. — Прадед учил меня читать имена. И узнавать колдунов, — улыбнулась тонко, — Гволкхмэй и сам колдун. Телепат… «И ты будешь, — закончил за нее Дарий. — Целительница. И знаешь, что придется платить за дар. И безмерно боишься, что цена окажется непосильно высокой. Слишком уж тебя напугала Айя с ее даром провидицы…» — Спасибо, что проводил. Дальше я сама дойду. Удачного Гона, Дарий, — и словно голос дрогнул, изменился на более низкий и вкрадчивый, до мурашек по спине проникающий под кожу, — постарайся поменьше следовать глупым традициям…***
Она тонула. Хватала воздух ртом, но так и не могла надышаться: не вода, но мерзлая густая муть пробиралась, просачивалась в легкие и оседала. Горчила на языке. Выжигала изнутри грудь. И превращалась вдруг в тонкие струйки дыма, пахнущие степными травами, кобыльим молоком и кровью. Степь встречала родную дочь, обнимала суховеем и нежными материнскими руками — колыбельной без слов и шаманским бормотанием… Дель открыла глаза. И закрыла их вновь. Вместо кровати в темной комнате форосуурского крома под спиной мягким покрывалом разросся степной ковыль. Шелестел мятлик, и ветер приносил откуда-то запах меда, теплого и терпкого от добавленных кореньев. — Сегодня ты долго. Пришлось снова открыть глаза, сесть и перевести взгляд от бескрайних далей на собеседника. — Ты действительно ждал? Птицеликий кивнул. Шорохом отозвалось его оперение, Дель улыбнулась нежно и пальцы погрузила в тепло чужого пернатого плаща. Лбом уткнулась в плечо. — Я скучала. Забыла твое лицо и голос, но все равно скучала. — Зато ты запомнила, что я тебе говорил, — обнял за узкие плечи, прижимая к себе. — Сегодня будет новый урок. Ты готова? Она всегда готова… В Междумирье всегда спокойно и хорошо. Гвальк’хи сами его придумали. Его, законы и запреты, что Птицеликий прячет от живых внуков лицо за птичьей маской, что крылья Его становятся плащом. Они же придумали, что именно здесь должны остаться после смерти, что во сне или трансе должны здесь встречать Ветер и Тьму, а с ними и своих предков. Изначальная Тьма никогда не приходила к Ирондель, сколько бы та не звала, но ощущалась постоянно рядом. Так близко, что будто стояла вместо девочки перед собственным алтарем. Птицеликий раскладывал у нее на коленках веточки и сухие былки трав, называл одно за другим растения, учил отличать похожие друг от друга. Ирондель слушала, разглядывала не только сухоцветы, но и деда, и безумно жалела, что стоит ей вернуться домой, в собственное тело, разлегшееся на кровати, она забудет, что глаза у Птицеликого не желтые, как говорит прадед Гволкхмэй, а зеленые, как весенняя трава… Щурится ласково, щекой трется по-кошачьи о перья и дожидается ответной ласки: приглаженных осторожно волос, пуховой легкой щекотки и мягкого слова — «соколюшка»… Под крылом Ветра тепло и спокойно. И так просто заснуть…***
Буря за окном стихла к ведьминому часу — трем пополуночи. Снежный Гон ушел дальше, на юг, на восток и на запад, чтобы схлынуть на дальних границах. Дарий считал оставшихся в хирде: сонных, усталых, но поголовно довольных выдавшимся вдруг выходным. Все были на месте. И в других хирдах тоже. Гон не был в этот раз суров… Вскрикнули коротко, но чуткое ухо услышало возглас. Все стихло тут же, словно ничего не было. Приотворилась одна из дверей — слишком знакомая, недавно увиденная — и за порог выскользнула ноктюрнская герцогиня. — Тир четырех, и покрепче, ко мне в покои, — бросила стоявшему на часах кметю, скользнула по Дарию задумчивым взглядом и скрылась опять в темноте комнаты. За двумя невольницами широко шагала Ингельда, недовольная, что пришлось в немыслимую рань вылезти из-под теплого пухового одеяла. Зашелестело. Прогрохотало что-то тяжелое. Из щели между дверью и дощатым полом полился тусклый свет от свечей. А после распахнули проход и медленно вынесли первое тело, накрытое нарядным покрывалом. Затем второе, закрытое длинным узорным платком. Вышла дроттнинг, почти волоком таща за локоть племянницу, встрепанную, но удивительно спокойную. Остановилась возле хёвдинга и бросила сердито: — Пригляди за ней, пока не вернусь. — Она была старой, — вздохнула Ирондель, прячущаяся в нише за гобеленом и позволившая не только сесть напротив, но и взять ее за руку, — глухой… и едва ли помнила, что должна за мной хоть как-то приглядывать, — улыбнулась тонко, крепче сжала его пальцы, словно ища поддержки или пытаясь занять хоть немного силы, в которой сейчас отчаянно нуждалась. — Верила в Остров Яблок… Верно гуляет теперь там со своим мужем. Он умер лет десять назад… — А компаньонка? — Моль бледная, — губы поджала. — Ее королева прислала, назвала дальней родственницей из выродков, — протянула насмешливо, — Ке-ел-ли-и. Шпионила за родителями, а после за мной. Теперь придется Западному престолу как-то обходиться без доносов… тьма… и ведь сон такой хороший снился… Дель замерла вдруг. Глаза подняла на хевдинга и покачала головой. Не сон… Опять уходила в Межмирье, беседовать с Птицеликим… «Сны свои степные вспомни…» Руку выдернула, спрятала ладони под накинутый на плечи платок. Прикрыла глаза ненадолго. … сухим ветром в лицо ударила степь Между мирами. Травяным духом, кумысом и медом… Потом лошадиным… Волосы черные, но не ее, не пытающиеся сбиться в тяжелые волны. Прямые и графитово-угольные… …И глаза, зеленые. Как весенняя трава… «…зеленющие, как смарагды. Или как трава по весне. Кошачьи…» Ирондель вскочила резко с места, бросилась в сторону дружинного дома, где мыслила найти Ормгейра и Нордара. И лишь на мгновение остановилась, обернулась, чему-то нахмурившись, да только быстрее припустила.***
Снежный Гон действительно оказался не столь суровым, чем прежде. По всей Альдейге не досчитались десятерых, во дворце же Хозяйка Снегов забрала лишь двоих. Хоронили старую няньку и компаньонку Ирондель тихо. Из Ноктюрна обещали прислать новых, но Ингельда сама вступилась за племянницу — пообещала найти из северных семей подходящих наперсниц. Дель только скривилась. Тела, уложенные на нарядный похоронный плот, обложили щедрыми дарами — кто принес тонкой дорогой ткани, кто домашних гостинцев, а кто сохранившихся с лета орехов. Прощались недолго — Кьель была все еще молчалива, а другие покойниц попусту не знали. Столкнули плот на воду и оттолкнули прочь от берега. Дель стояла у костра, щурилась на холодное форосуурское солнце и мысленно считала. Счет помогал понять, когда стоит зажечь стрелу, а когда пришло время пустить ее в цель. Думали о чем-то своем Ормгейр и Нордар: Сатакьели посвятила их в свою тайну, сказав пусть и не все, но то, что дозволено было знать. Следили внимательно за Ирондель. Хмурились. Не ускользнуло это от ее внимания, но она, усмехнувшись украдкой, так ничего и не сказала. Догорал погребальный плот. — И ты весь Гон просидела в дружинном доме, а когда нашла с кем можно поговорить, заставила его с тобой потанцевать. — Не все такие медведи, как ты, Орм, — улыбнулась. Вспомнила, как аккуратно касался ее спины Дарий, как боялся запястье сжать крепче, чем позволительно. — Есть и проворные кмети... — Это кто же? — Я знаю, а тебе пусть неведомо будет. Да и… пустое это все. И ревность твоя братская тоже… Я вспомнила степные сны, как советовала Айя… Орм вздохнул вдруг, стянул рукавицы и отдал Кьель. — И кто же? Девочка скривила рот, покачала головой и отодвинула от себя предложенные рукавички. Зато щедро приложилась к горячему сбитню. — Ошибаться могу. Но пока… Скоро Ночь Винтара… у меня день рождения на нее выпал… там и узнаем все. Правильно ли я растолковала свои сны. Заодно и гадание ваше, северное, опробую, может и явится мне мой суженый. Нордар посмурнел совсем. — Главное, чтобы мне не явилась моя. Ормгейр рассмеялся, ткнул брата локтем в бок и просветил кузину: — Подобрала дроттнинг ему невесту. К весне прибудет ко двору. Тоже чернокосая, синеглазая… Только ты роста правильного, а она мелкая совсем. — И кто же? — не сдержала любопытства. — Принцесса Морриган из Ло-Рояна. Ло-Роян — это… — Можешь не рассказывать, — оборвала Дель. Кто из Сатакьели не знал, что такое Ло-Роян — Фана Опэле — Крепость Белая, ведьмин оплот… закрытое королевство в конце Мэн Олса… — Видимо, Нордар, ждет нас с тобой то еще счастье, — усмехнулась горько.
