Последний снег

      За Снежным Гоном, в этом году удивительно мягким и ранним, стали готовиться к зиме. Часть драккаров попрятали по сараям — смолить, чинить и до весеннего солнца отстаивать. Несколько оставили. Близился последний обход морских границ, проверка дальних застав…       Нордар пропадал все дни подле конунга Ингвальда. Перенимал у отца науку править, помогал разрешать вопросы и мудрым словом пресекать вражду и распри. Все сходились в том, что преемник у кнеса Форосууре растет добрый.       Ирондель же с Ормгейром наперегонки забирались по щербинам и сколам на стены, бегали по крышам, соревнуясь в ловкости. И как бы не старался полуэльф, а все же ей уступал. Дель думала, что просто поддается. Орм ее не переубеждал, но втайне скрипел зубами. Бьорн, следящий за ними снизу, с середины тренировочной площадки, хмурился и ругался сквозь зубы.       — Свалятся же. Ардом клянусь, свалятся.       Обернулся на проходящего мимо хевдинга, одного из многих, снующих последние дни по дворам крома и решающих какие-то свои проблемы и дела.       — Шестнадцатый год дураку пойдет скоро, а на стену со скуки лезет. И девку с собой прихватил.       Хевдинг плечами пожал:       — А ты их Дарию сдай. Или сразу конунгу. Первому как раз нужен новый человек на весла, а Ингвальд сам быстро кровь свою успокоит, чтобы не озоровали.       «Осадят они таких, как же… — вздохнул Бьорн, но сам решил, — … попробуем, что уж…»

***

      Корчма была старая. Потолок потемнел от времени и сотни сожженных плошек с салом или сальных свечей. Жир осел на бревнах стен. Сквозь призадернутые грязно-серые, бывшие когда-то небесно-голубыми занавесочки с трогательными алыми (а теперь замызганными буро-коричневыми) маками просвечивало сквозь муть пузыря скупое по-зимнему солнце.       — Это лучшее, что ты мог предложить? — Дель скептически приподняла брови и прикусила нижнюю губу то ли от брезгливости, то ли в попытке не разразиться громким смехом.       — Ты не поверишь, но это лучшее, что есть, — Орм улыбнулся, помахал рукой подслеповатому корчемнику. — Такого сбитня, как здесь, еще поискать. Пройдем, что тут глаза мозолить, — покосился на начавших кривить рожи завсегдатаев, — Оладья не любит, когда начинают шуметь.       Ирондель пожала плечами, прошла следом за Ормгейром за расшитую льняную занавесь, прикрывавшую маленькую темную комнатку.       — И часто ты тут… заседаешь?       — Частенько, — кивнул княжич, вперед пропустил Дель и, дождавшись, пока та сядет, примостился рядом. — Место тут тихое, да и из кромовских кметей мало кто о нем знает, а значит, если заметит кто, не доложит ни отцу, ни Бьорну.       — Велика беда, что конунг или наставник узнает. Пожурят, может, — повернулась к занавеске, затрепетавшей от ветра, — да вполсилы. Скорее рады будут.       — Да… но тому, что я тебя сюда притащил, никто не обрадуется.       Дель вдруг поерзала, кивнула в сторону льняного полотнища и прошептала почти:       — Вспомнишь — появятся. Бьорн пришел. И Дарий с ним, — Орм насторожился, выглянул и снова юркнул в тень.       — Ничего, уйдут. А мы следом. Ты лучше расскажи пока, что в подарок ко дню рождения выпросить хочешь у кнеса.       — Узнаешь завтра вечером, — шторка шелохнулась, вплыл Оладья, тут же поставивший на стол две большие пузатые кружки, полные ароматного сбитня. Горячего, парящего пряными травами и жарким медом.       Кьель скинула с плечиков короткий полушубок, подтянула залихватски рукавчики платьица и ладонями обняла крутые бока чашки.       — Не обожгись, — фыркнул Орм.       — И тебе приятного.       От выпитого бросило в жар. Ормгейр не соврал, лучшего сбитня Дель действительно не пробовала. Теперь она сидела, положив подбородок на сгиб локтя, раскрасневшаяся и полусонная. Хотелось сидеть так до скончания века и даже дольше.       — Развезло тебя, — хмыкнул Орм. Но Ирондель лишь покачала головой. Нет, не развезло ее — да и с чего бы? — просто она ужасно устала за последние дни переосмыслять по сотому разу одни и те же сны, бояться, что ошиблась и винить себя в глупых мечтах.       — Ормгейр, — протянула вдруг, — если наше братание произойдет раньше, что думаешь, как скоро нам открутят головы?       — Я бы сказал, что очень скоро… — Дель нахмурилась. Выпрямилась и накинула обратно на плечи полушубок. — А что?       — Нашла того, кто мне по сердцу пришелся, — буркнула, ногтем ковыряя щербатый стол, — да только тут либо самой позориться, либо признать, что голову ему быстрее, чем нам с тобой, открутят. Если, конечно, осмелится просить меня ему в жены отдать. И если просить станет у Ингельды.       — Тоже выродок чей-то? — полуэльф сочувствующе поморщился: ему ли не знать, как относятся даже в привычном к смескам Форосууре к детям-бастардам, пусть и к признанным.       Дель подперла рукой подбородочек.       — Не выродок, — пальцем другой руки снова поцарапала узкий долгий след на столешнице. — Просто роду не самого высокого. Даже если ему кучу одалей пожаловать и назвать морским конунгом…       — Так ты о…       — Да, — прорычала, заметив, что Орм косится на занавесь, — заткнись только.       — Ну дела, — вздохнул княжич, ставя локти на стол и зарываясь пальцами в волосы.       — А сам-то он знает, что ты…       Ирондель посмотрела на княжича так, что он решил не продолжать. Просто ровно возвестил, что если негаданная зазноба хоть как-то обидит Дель, то Орм первым попытается набить ему морду. Даже если ценой собственной жизни.       — Тоже мне, — хмыкнула, скрывшись за кружкой со сбитнем, девочка, — защитник… И улыбнулась.

***

      Бьорн не любил корчмы и корчмарей. Особенно сильно он не любил из корчеменной братии Оладью. Но одно признавал за подслеповатым полудворфом — ладно тот варил пиво, а уж самогон гнал такой, что ни одна деревенская баба не справит.       — Звал зачем? — Дарий недовольно разглядывал стены заведения, едва ли рот не кривил от отвращения.       «Ишь, нежный какой, — чуть не сплюнул Бродхэдин, — эльфское отродье. По корчмам не шляется, нос воротит…»       — Дело есть, — буркнул в бороду. Сел на натертую до блеска чужими задами лавку и свистнул Оладье поднести две чарки анисовой — самой дорогой, а оттого и редкой — водки. Дарий уже не сдержался, нахмурился, а от запаха и вовсе поморщился.       «Не по нутру, морда дивнюковская, — Бьорн удержался от того, чтобы погладить бороду. Но видели Первые, соблазн был велик. — Как же ты по походам тогда шастаешь, раз пить не горазд?»       Хевдинг, однако, выпил предложенное, рот скривил в усмешке и вкрадчиво спросил, что же Бьорну Бродхэдину понадобилось от него, Дария, такое, что аж просьба стоила чарки хорошей горькой. И Бьорн подумал, сам махом опорожнил чарку и не без злобы подумал, что недобрые у Дария глаза, змеиные, скрывающие какую-то тьму в своей глубине.       — У конунга сын есть…       — С утра двое было, как я помню, — поправил тут же хевдинг.       — … ну вот тот, который младший… Пятнадцать лет скоро парню стукнет. Брат его уже второй год как в море выходит, а этого все будто берегут. Возьми его к себе в хирд. Он хороший паренек. Толковый.       Но дивнюковское отродье только головой покачало, встало из-за стола и бросило корчмарю монетку — тот ловко поймал и на зуб попробовал, проверяя подлинность скорее по привычке, а не с целью оскорбить гостя.       — Не возьму, — хмыкнул. — Девку, которую ты учишь, еще взял бы, а Ормгейра Ингвальдсона — нет. Парень он, может, и толковый, да конунг запретил, покуда сам не решит, что время пришло.       — Тогда девку возьми. Только эти двое у меня, — поднес ребро ладони к горлу, — вон, где сидят. Шило у обоих в задницах, да такое, что рано или поздно убьются. То на крышу залезут, то по стенам бегать вздумают… Жалко.       Надменное лицо хевдинга словно поживело, блеснуло в глазах чем-то сродни теплоте и мягкому порицанию. Все еще глядя сверху вниз, он улыбнулся вдруг и покачал головой:       — К чему она мне в походах, Бьорн Бродхэдин?       — Да хоть постель греть, — проворчал тихо. — Коль толковой считаешь, хоть в выученицы забери. Видеть ее уже невмочь. Такого мальчишку испортила.       — Значит, таков мальчишка, что позволил себя испортить.       — У тебя не озоровал-то…       Дарий хмыкнул еле слышно, снова покачал головой и, пожелав доброго вечера, ушел, оставив Бьорна напиваться в одиночестве.

***

      Пальцы касались струн легко, пощипывали, заставляя арфу плакать легко и печально. Вторил морской прибой, а с ним и ласковый голос жалейки — тальхарпу Орм решил оставить до вечера, когда будет состязание скальдов и он попробует свои силы. Дель склонилась к инструменту, перешептывалась о чем-то с изогнутым станом арфы, пересмеивалась. Много ли ей забот в Ночь Винтара, когда все ритуалы уже справила — на юбке пестрели мелкие капли заячьей крови, капнувший на ткань воск матово отсвечивал на скудном солнце.       Волосы Сатакьели распустила по обычаю — предков принято поминать простоволосым — и теперь в них гулял стылый морской ветер, тяжелил и без того плотные густые пряди, тянул свернуться в кольца и упасть на грудь или на предплечья. Дель легким взмахом головы отправляла волосы назад, приминала порой пальцами, смеялась.       — Скоро идти пора.       — Куда? — встрепенулся Нордар, молчавший до этого и внимательно вслушивающийся в их с Дель музыку. Та вновь тряхнула смоляной гривой и улыбнулась.       — Дроттнинг вновь в храм служить послала. Сперва надо помочь прибраться в храме Вирлэ и Эреля, а потом к Винтару и Хозяйке заглянуть. Не скучайте без меня я, наверное, быстро вернусь.       Нордар мрачно посмотрел вслед кузине, покачал головой и повернулся к Ормгейру, снова прося его что-нибудь сыграть.       Было неспокойно…       Дель сидела на коленках перед алтарем и старательно отмывала его от жирного свечного нагара, масляных пятен, крови и красок. Она так и не сказала Орму, что за подарок собирается стребовать вечером с щедрого и ласкового всегда к ней конунга Ингвальда. Думала, что полуэльф сам догадается. Но, верно, так и не догадался. Оно и к лучшему.       К своей пятнадцатой зиме Дель окончательно поняла, что жизнь ее не должна протекать среди колец, ткацких станов, арф и реверансов. Ей, Сатакьели, по душе ветер, море и грядущее сражение. Она хотела стать Девой Боя. И она старалась, а там делала успехи и в фехтовании, и в стрельбе, и в кормчем деле, а потому оставалось сделать лишь один шаг к мечте и…       — Мне кажется, ты уже достаточно начистила эту плитку, переходи к следующей, — шаги у Дария тихие настолько, что она даже не заметила, когда тот успел зайти. В голосе неприкрытая насмешка, но добрая, без желания задеть… — Или беги, Ирондель, по своим делам.       Кьель повернулась к хевдингу, сдула с лица непослушные пряди и хмыкнула. Поднялась с коленок и, выпрямившись, горделиво расправив плечи, подошла ближе к кметю.       — Как попал сюда? — рот скривила. — Закрыта же пока эта часть храма.       Дарий одернул ее подобранную — лишь бы не испачкать — юбку, пользуясь глубокими тенями, царящими в храме, выше ладонью провел, чтобы вновь, совсем как летом, зацепиться разводным широким браслетом за ее такой же, по-женски узенький.       — У меня ключ есть от дверей. Этих. И часовни Рока и Смерти, — пояснил, хотя Дель уже не ждала. — Мое племя немного иначе проводит праздники, поэтому мне разрешено отдельно совершать свои ритуалы.       Дель кивнула рассеяно, высвободила запястье и направилась к выходу.       — Мешать не стану. Потом позовешь…

***

      Зал шумел многоголосицей. Радовались приближенные к конунгу кмети, славили Ингвальда, а с ним и устроенное состязание скальдов. Ормгейр тоже радовался — третьим вышел по результатам. Понравилась его драпа конунгу: даже Ингельда скупо, но улыбнулась пасынку, благодаря того за старания.       Ингвальд кулаком громко постучал по столу, заставляя шум утихнуть. Поднял здравницу за мертвых, а после и за живых. И закончил на ней, на Ирондель, тихо сидящей по правую руку от Ормгейра и отделенную от места кнеса лишь двумя братьями-княжичами.       — Ну, раз уж выпало тебе в Немертвую Ночь придти к нам, выбирай дар, достойный тебя, — усы пригладил лихо. Дель поднялась с лавки, обошла длинный стол, провожаемая недоуменными взглядами, и, обойдя, остановилась напротив дяди. К многим славным скальдам Слух склонял ты, внемля, Нынче выпал жребий Пряхи нитей шелка. Слушай слово липы Копий змей владыки, Ты, колец даритель Щедрый блеском влаги. Нет прекрасней друга Льдины давки крови, И верней подруги Латных птиц хозяйки — Льдины рук осина Знает толк в обоих. Не найдешь быстрее Барса зыби зыбкой Ты коня и лязга Дротов пира слаще. Одари — увидишь, Славной Девой Боя Станет молний моря Ива волны рога.       Зал, вновь начавший гудеть растревоженным ульем, умолк. Повисла такая тишина, что слышно было треск огоньков в плошках с маслом.       Дроттнинг Ингельда медленно встала из-за стола, ладонями огладила богатую юбку у себя на коленях.       — Что? — переспросила строго, когда обрела потерянный на мгновение дар речи. Оглядела пытливо племянницу, которую всегда считала достаточно вдумчивой девушкой, которая точно не склонна совершать настолько странные поступки, вдумчивой и по-своему мудрой.       — Я прошу взять меня в поход. Чем я хуже Асгерд Белого Копья или Сигрун Меткой? Кроме того, я ваша родственница, а значит, Форосууре такая же часть меня, дроттнинг, — поджала губы. — И я хочу ее защищать. Пусть не сейчас, но весной или летом выйти в море…       Под конец ее слова потонули в гомоне.       Ингвальд хмыкнул: хороша родственница стала. Давали прялку, а взяла лук со стрелами и меч. Ингельда выразительно глянула на мужа, прячущего улыбку за нухмуренными бровями.       — Вот что, Ирондель Сатакьели, если бы сердце мое не было так мягко к тебе, сидела бы ты в западном крыле крома и ткала бы мне ковер. Я позволил тебе учиться бою вместе с моим младшим сыном. И тогда ты решила совсем бросить прялку и шитье. Негоже… Слушай мое слово. К синему льду напряди хороших шерстяных ниток, толстых и крепких, сотки из них парус на драккар — но плети не вашим, западным, узором, да не своим, степным, а нашим форосуурским — и расшей его нарядно, чтобы сразу было видно, издали, что за зверь бежит по волнам. Тогда возьму тебя в поход. А пока… — конунг повернул голову и кивнул с усмешкой кому-то, — Дарий, — позвал. Хевдинг, прежде незаметный, встал с места и коротко поклонился. — Просится девка да не по бабьему делу. Обещает в бою спины не показывать и слушаться тебя во всем. Возьмешь к себе на корабль, когда уйдешь границу в последний раз проверять?       Дарий смерил Дель нарочито оценивающим взглядом, усмехнулся едко. И кивнул:       — Видел я ее с мечом, конунг: даром что девка, а сына твоего младшего по двору из десяти раз шесть гоняла. Видел и с луком: более ловкую поискать еще. Если не боишься, что не вернется, отчего же мне ее не взять в поход?       Ирондель руками всплеснула от радости, как дите малое, и бросилась дядьке на шею: угодил.       — Ну. Будет тебе, — по-медвежьи проворчал Ингвальд. — Иди на место, Кьели-Птичка.       Нордар тихо шепнул в спину:       — Сё-конунг боевой наш.       И Дель улыбнулась.       Дарий нагнал ее после пира почти у дверей в горницу.       — Завтра на рассвете приходи на побережье, где камень похож на голову уснувшего тролля. Меч свой не забудь, хоть посмотрю, на что ты способна без окриков Бьорна. И в поход если на радостях начнешь собираться, положи в мешок побольше трав лекарственных и тканых отрезов — от тебя толку больше будет, если потом раны перевязать сумеешь.       — Я, — за рукав схватила, когда уходить уже собрался, — не только перевязывать умею. Но и шить. И много еще полезного… де… прадед научил, — крепче сжала пальцы на ткани рубахи, потянулась и обняла за шею, чтобы шепнуть:       — Спасибо. И что вид сделал, будто не по нутру идея, тоже…       И отпустила, проворно скрывшись за дверью. Юркая, как ящерка.       «Кто же сказал тебе, что мне нравится идея взять тебя с собой, Дель? Может я тебя только лекарем хотел взять… — и осекся будто, — … посмотрим еще… но ни на весла ты не сядешь, ни кормчим одна сидеть не будешь. Да если и сядешь, так и то на пути обратном…»       Дарий выдохнул тихо, тонко улыбнулся и ушел в сторону дружинного дома.

***

      От звона мечей уже начала болеть голова, а в глазах зарябило от сверкания клинков и от удивительно яркого платьица, в которое вырядилась сегодня герцогиня. Дарий уже полчаса назад признал, что защищается от ударов Сатакьели мастерски, как и пытается пробить его защиту. Быть может, не обладай он опытом и заслуженным званием хевдинга, она успела бы коснуться его. Пришлось поддаться, пропустить простой удар, словно не заметив. На рукаве начала наливаться багрянцем глубокая царапина.       — Так нечестно, — Дель опустила щит, поджала недовольно губы и лишь в последний момент отпрянула от летящего к ее лицу клинка. — А это и вовсе низко!       Нахмурилась, вновь подняла щит, зная, что сама виновата: не дали отмашки, что бой закончен, так не расслабляйся.       — В битве тебя никто предупреждать не будет, — Дарий кивнул, позволяя отдохнуть. — Так что не зевай и не спи на ходу. Поняла? — Ирондель, насупившись, кивнула. — А сражаешься ты и впрямь неплохо. Возможно, что толк от тебя какой-то да будет. Но давай сразу условимся: меня ты во всем слушаешь, на весла не лезешь, а к кормилу подходишь только с моего разрешения.       Дель пошевелила задумчиво губами, что-то прикидывая, хмыкнула и кивнула. Будет слушаться, к веслам не подойдет, а к кормилу сядет только под его присмотром.       — Как скажешь, хевдинг, — улыбнулась. А после с какой-то лукавой искоркой предложила:       — Пойдем, покажу тебе кое-что…       Остановились они только у дверей в ее горницу. Дарий остановился перед резными створками, окинул те недоуменным взглядом.       — Ты что, совсем гнева дроттнинг не боишься? — Дель в ответ фыркнула только. — И пересуд, как я вижу, тоже.       — Компаньонки у меня больше нет, горничная приходит утром или по зову, так что сейчас она далеко. Нянюшка, как ты знаешь, ушла. А дроттнинг Ингельда, полагаю, если и узнает, ничего мне не сделает. Кроме того, я уже взрослая женщина и сама могу решать, кого приводить, — Дария едва ли не перекосило. Дель прыснула, обхватила пальцами его запястье и потянула за собой. — Да-да, с юмором у меня не очень ладно, но попробовать стоило…       На женской половине Дарию не доводилось бывать даже в те дни, когда было живо его племя, с немногочисленными своими женщинами он если и встречался, то на постоялых дворах. Где уж ему видеть девичьи комнатки, чтобы знать, чего ожидать?       Горница Кьель была просторной и свежей: пахла морским стылым воздухом, врывавшимся в распахнутые ставни одного из окон, горькой полынью и медовым чертополохом — травяными духами Дель — и совсем чуть-чуть лавандовой водой. Постель, которую раньше Ирондель делила с компаньонкой и нянькой, была аккуратно заправлена, но на ней лежали ближе к выходу наваленные друг на друга книги. Из-под покрывала торчал кружевной подол ночной рубашки, а на деревянном высоком сундуке с прилаженным медным зеркалом, где стояли, а где попросту лежали на боку мелкие стеклянные пузырьки.       Сатакьели скрылась за ширмой, шурша из-за нее нижними юбками, развешанными на лавках, и, наконец, появилась, запыхавшаяся и красная. Разложила перед ним то, что мгновение назад тащила ворохом: кожаную рубаху под кольчугу, кольчужку девичью — хевдинг проверил крепление колец и остался доволен, защитит — и подшлемник с шлемом. Шлем был не хуже кольчужки: ловко сработанный, прочный, но и по-девичьи нарядный — резьбой и чернением расходились узоры: клюв переносья, хищные соколиные перья…       — Вчера утром прибыло. Подарок от родителей, — девочка вдруг заметно опечалилась. По родителям она скучала, а переписка не была и не могла быть спасением от тянущего желания вернуться обратно.       — Так они знают, что ты собираешься в поход?       — А как ты думаешь? — усмехнулась горько. — Мои родители не питают иллюзий на мой счет, Дарий. Они знают, кого растили и кого вырастили, равно как и то, что я неисправимая. Вся в них, — улыбнулась, а после себя в руки взяла. Положила на постель другие вещи, что держала. — А это от дедушки. И от Квес’се… она… мать вождя гвальк’хов. И одна из старейшин…       — И заодно, позволь предположить, еще один шаман, верно?       — Да.       — Тебе не кажется, что…       — Нет, — снова улыбнулась. — Просто она — моя бабушка. Видишь ли, у прадеда Гволкхмэя пятнадцать детей. Признанных. А Квес’са — мать моей бабушки Файмелот. Лучше смотри, — показала на подарки.       Перчатки хорошей выделки, крепкие и плотные, такие, чтобы легко было в них стрелять, не боясь ударившей по пальцам тетивы. И лук к ним, укрепленный жилами с тугой тетивой. А рядом…       — Это дха?       — Она самая.       Дарий провел пальцем по лезвию и вернул меч в ножны. Хорошие подарки, но видит Винтар, совсем другие вещи стоило бы дарить девочке.       «Они знают, что я не исправимая… Да, Дель, они правы. Но попытаться стоило…»

***

      Ветер трепал парус, пел звонко, подгоняя вперед, вторя скальду, засевшему на дальней банке. Дель носом водила из стороны в сторону. Дарий держал слово: на весла ее не пускал, разрешал лишь изредка под его надзором вести драккар, сидя за кормчего. В редкие дни отмечал, что толк из «хитрой птички» — как окрестили ту в хирде — точно выйдет.       Оставалось недолго. На седьмой день у горизонта замаячила точка зашедшего в форосуурские воды харадресуллского корабля. На предложение миром окончить встречу южанин ответил бахвальством и дерзостью. Дело шло к бою.       — За мной держись. Не лезь вперед, — коротко бросил Дарий, понимая, что столкновения не избежать. Ирондель огрызнулась, но про себя. Она тоже умела держать данное слово, а потому и не перечила. Села на указанную лавку, крепко пальцами впившись в дерево. Знала, что сейчас разгонят узкий, как щука, драккар и налетят соколом на чужую палубу, носом притопят харадресуулца.       Щит вскинула — засели крепко в дубленой коже стрелы — едва успела защитить голову и жизнь. Не тому учил Бьорн ее с Ормгейром, совсем не тому. Выпрямилась резко, бросая щит к ногам, согнула лук и выпустила одну за другой несколько язвительных весточек южанам. И снова упала на лавку, прикрылась поднятым щитом.       — Ишь ты, соколенок, даешь, — хмыкнул усатый хирдманн. — Держись крепче, да ногами упрись в переднюю банку — так вернее, — посоветовал, но тут же схватил ее за талию, чтобы наверняка не вылетела за борт.       Дракон с носа ястребом спикировал на чужую палубу.       Доски от крови заскользили. В воздухе — падаль, металл и соль — кто сказал, что пахнет в бою сладко, тот бесконечно жесток в своей лжи. От стонов и криков закладывало уши, да так, что хотелось пригнуться, закрыть ладонями лицо и сжаться в комочек подальше от визгов, хрипов и стального перезвона. Дель зубы сжала крепче, тверже встала у банки и на выдохе выпустила вновь несколько стрел. Убивать впервые бесконечно страшно. Но больше страха всегда тянет в жиль.       Рядом кто-то выкрикнул Имя Всеотца. Послышался далекий волчий вой — вышли на кровавую жатву волки Винтара — Альдин и Бальвэн. И Кьель словно почувствовала летящую к ней оперенную смерть: упала прежде, чем в палубу неподалеку вонзилась стрела…       — А вот и ты, — Дарий присел рядом, притянул вдруг за плечи и ладонью огладил спутавшиеся под подшлемником волосы.       Дель, лишь бы не видел кто, как ревет, ушедшая подальше от разбитого на островке лагеря, утерла рукавом нос, по лицу размазав чужую кровь. Измаралась.       — Я до сих пор слышу, как трещат кости, — начала, — и кровь хлюпает… и воют, воют, воют… кричат… — сразу после боя ее несколько раз вывернуло за борт. Но после она словно в руки себя взяла: ушла помогать раненым, перевязывать их и накладывать шины на переломанные кости. Теперь, когда драккар причалил на недолгую стоянку: пополнить запасы пресной воды и набрать дичи и ягод, она так и не нашла дела, чтоб отвлечься. И снова стала себя жалеть.       — Понравилось? — усмехнулся хевдинг. — Ты этого хотела, Кьель-Птичка? — она лишь громче всхлипнула, лбом уткнулась в плечо. И не подумаешь, что несколько часов назад с яростью осыпала харадресуулцев стрелами, рубила своей легкой спатой и уворачивалась от ответных ударов.       — Будет тебе убиваться, — вздохнул мягко, зачерпнул ледяной морской воды, помогая умыться. — И не ранили тебя даже. Хорошим воином будешь, — и прежде, чем понял, что собирается сказать, предложил:       — В следующий поход со мной пойдешь?       Дель снова рукавом вытерла слезы и остатки соленой морской воды. Посмотрела со смесью испуга, замешательства и желания.       — А возьмешь? Отзываться уже поздно.       — Если плакать больше не станешь.       Улыбнулась вдруг, обняла радостно. Коснулась губами осторожно щеки и пробормотала:       — Спасибо, — выскользнула из-под руки неожиданно, поцеловала почти неощутимо, как дыханьем обожгла. Но так и не успела сбежать. Крепко схватил Дарий за запястье, на колени к себе усадил.       И дохнуло в лицо жарким ветром середины лета, духом трав, боярышником и вербеной…

***

      Вести тяжелый, в сравнении с лодочкой или дрэкой, корабль было трудно. Приходилось особенно тщательно следить за каждым движением лежащей на правиле руки. Дарий молчал, если все шло хорошо и Дель вела драккар верно, если отклонялась, коротко кивал и изредка делал замечание.       Войко, еще весной веселый, смешливый и задиристый, сидел тихо через несколько лавок от места кормчего. Насупившийся и нервный.       — Что с ним случилось? — Ирондель перевела взгляд с дали на оборотня и вновь вернулась к созерцанию водной глади.       — Висы начал складывать, — усмехнулся один из хирдманнов.       Значит, так и не бросил Войко затеи стать скальдом. Упрям. Как баран упрям.       — А после мы как-то встретили в походе девушку, харадресуулку. Он думал ее привезти домой, чтобы постели грела. Сам не заметил, как она змеей в сердце заползла. Начал писать висы ей и про нее. А она ночью сбежала от него. С тех пор ни вис не складывает, ни на девушек не смотрит, все время смурной.       — Она умерла, — очень тихо бросил Дарий. Знал, что Дель услышит. — Думала ночью всех вырезать, пока спят, но забыла о дозорных. А Войко, кто правду знает, просто не стали говорить, пусть лучше она для него будет беглой, а не мертвой.       — Рано или поздно он узнает, — вздохнула Ирондель, слегка повернула правило, огибая бледнеющую сквозь толщу воды мель, — и что будет тогда?       — Мы найдем выход.       Дель снова повернула правило, возвращая драккар на путь.       — Как ее звали, — она не знала, зачем ей это, но спросила из любопытства. Праздного, женского, опасного любопытства. Дарий помедлил, прежде чем произнести чужое имя — Мириэн од Ло-Роян, — и девушка вздрогнула.       Нельзя было сказать, что магических существ принимали и поддерживали только в Форосууре. Волшебные народы любили и в степях, и в некоторых землях Ноктюрна, и в восточном королевстве Соль… даже в Харадресууле находились сочувствующие. Но кто такая Мириэн знали немногие. О ней знали и помнили лишь те, кто жил ближе всех к Эндор — Кольцевым Горам. Родители Дель держали в горах один из летних домиков…       — Я ее знаю, — начала ровно. — Это ведьма, которую объявили вне закона Ло-Роян, Нар-Лок и озерные ведьмы. Мне рассказывал мой учитель эльфийского. Нарлокцы ее трижды ловили, — поджала губы. — И она трижды от них ускользала. Ты уверен, что негаданную подружку Войко звали именно так?       — Ирондель, поверь мне на слово, я бы ее ни с кем бы не перепутал.       Девушка кивнула медленно.       — Тогда… я надеюсь, что она действительно мертва, — пробормотала глухо. И пояснила не без злобы, — пусть Золотой Лес далек от наших земель, но через нас проходили те, кто искал после битвы спасения… А потом пытались пройти наемники. И я видела что было недалеко от нашего домика в горах… Мэн Олса там делает небольшую петлю… Смерть — это меньшее и самое милосердное, что могло ждать Мириэн од Ло-Роян.       — Что же может быть хуже?       Дель даже не отвлеклась от созерцания рассекаемых носовой фигурой волн, произнесла ровно и решительно:       — Я.

***

      Она была любопытна, как котенок-подросток, пробующий на коготь что можно разодрать в клочья, а что нет. И так же двигалась. Резкие удары мечом, которым обучил ее Бьорн, под его, Дария, руководством превращались в более плавные, легкие и словно ленивые. Ирондель была хорошей ученицей, но едва ли понимала, что эти ее успехи не столько приобретенные с уроками и опытом, сколько врожденные. Тьма дрогнула лишь раз…       Сколько раз подчинится и сдастся Кьель-Птичка?       — Хевдинг, — она заметила, как он подходит, отвлеклась от заточки лезвия, протерла клинок промасленной тряпкой и вложила тот в ножны. — Что-то случилось?       — Нет, — рядом присел у небольшого костра, протянул озябшие руки. — Послезавтра будем дома. Ветер меняется. Может на веслах придется идти.       Рухнул неподалеку уставший от дружеской потехи с одним из матерых хирдманнов Войко, завалился на спину и вытянул ноги в тяжелых меховых сапожищах. Дель улыбнулась. Отложила в сторону дху, зачерпнула горсть колкого раннего снега и, слепив корявый снежок, запустила в оборотня.       — Простудишься, лежебока.       Засмеялась. А за ней и оборотень.       Она удивительно легко сходилась с мужами, но Дарий видел, что с девицами у Дель разговоров не выходит: нрав не тот. То ли лент в детстве слишком мало повязали в косы, то ли лук рано вложили в руки, то ли коня подвели первым ретивого и упрямого. А не приходилась Ирондель по нутру форосуурским девам. Как он мало кому был по нутру из кметей. Но как к нему тянулись мальчишки и безусые отроки, так за ней пытались бегать девчонки-подлеточки — то руками потянутся к вьющимся волосам в высокой прическе, то платья коснутся ненароком, сороки.       Расходились все медленно от костра: кто спать, пока не придет очередь стоять на часах, а кто в дозор.       Ирондель сидела, обхватив колени, на спальном мешке, грела в теплом мехе руки и мурлыкала под нос степную колыбельную.       — Духов зовешь?       — Чтобы охраняли, — хмыкнула. — Они здесь тихие, печальные какие-то и… очень любят твой хирд… А еще, — улыбнулась, — тут дриады живут, ты знаешь? В роще следы видела. Сейчас зимовать спрятались… По весне тут должно быть хорошо.       — По весне хорошо, — согласился. — В глубине рощи растет старая ель. Разлапистая и мрачная. В ней спит самая старая из дриад — их мать. И прежде чем зажечь костры на День Миёлин, — щеки Дель вспыхнули вдруг, — те, кто жил здесь, всегда просили у Старой Ели разрешение. И она давала. А иногда выходила из своего дерева и плясала с девушками. Едва ли казалась старше.       Дель, смотрящая на тлеющие баровые угли, повернулась вдруг. Посмотрела за его плечо, словно что-то обдумывая, и покачала головой.       — Я половину острова обошла, по роще побродила, а ели так и не встретила. Срубили может?       Дарий нахмурился.       Нет. Не могли срубить. Разве что… да мало было, что ли?..       — Что-то не так? — руку осторожно положила на плечо. Но в ответ дождалась лишь молчания. — Да. Не так, — произнесла твердо. — Ты жил здесь? Там, возле рощи, в веси… — она видела перед стройным станом берез и липок черные остовы чужих домов. Черную от угля землю и разводы сажи на белой коре. — Так вот почему духи тихие…       Хевдинг покачал головой, накрыл ее руку, не давая замерзнуть.       — Я здесь родился.       Весь племени Меойросс стояла всегда наособицу от других. Они не были ни гордецами, ни затворниками. Они просто были… немного иными. Рыжий Кот — сумеречный охотник их родного леса — был одним из духов Миёлин, Матери Сущего, обернувшимся человеком и взявшим в жены эльфийку из народа Золотого Озера. Чтобы не печалить родных, эльфийка увела мужа от своих родных берегов и от его родных лесов. А остановились они тут, на тихом побережье возле небольшой рощицы.       Жили как прочие, не выделялись ничем. Разве что дети одаренные рождались часто — раз в поколение. Не ломая попусту головы, звали таких одаренных до имянаречения на двенадцатую зиму Дариями или Дарьями. Гордились ими. Да, может, славились еще поделками деревянными в виде котов…       Четверть века прошла, как родился у меойроссов последний колдун. Радовались ему в племени. Готовили к имянаречению праздник. А его, Дария, отправили за рощу к буевищу, просить у почивших предков помощи и мудрости. Сила не пробудилась ни на буевище, ни в роще по пути назад. Проснулась, лишь когда он достиг кромки, когда до родной веси оставалось с полсотни шагов.       Да только веси не было. Только пепелище.       Хотели вину переложить на эльфов, поселившихся на другом берегу широкого, но не очень глубокого ручья, да не вышло: Дарий видел все. И как убегали напившиеся молодцы, как неслись за ними пустившие соседям красного петуха мужики и ковыляли неровно бабы.       Широко праздник прошел в веси синдагавров, к жертвенному скоту добавили и человечьих жизней.       Дарий в долгу не остался. Сила, пробудившаяся и все нарастающая, вырвалась, сорвалась с цепей. И от племени Серых Волков не осталось и следа.       Он же, оставшийся без взрослого имени, сам его себе выбрал. Оставил старое…       — Конунг Ингвальд меня нашел. Уж не знаю, что кроме злобы увидел, а забрал к себе сперва отроком, а потом и в дружину взял. К княжичам приставил.       — Дядя в тебя верит. И тебе верит, — сжала пальцы некрепко на плече. — Может и разглядел в тебе то, что ты сам тогда не способен был, — перекатилась ловко, усевшись поудобнее на пятки, по-степному, руку под войлочную накидку спрятала, но другой от его плеча не отняла.       — Ты ведь не последний? — Дарий опешил на мгновение. Задумался над вопросом и согласился: нет, не последний. Были еще отданные в соседние племена сестры, ушедшие в другие города и осевшие там братья… — И из синдагавров, я уверена, кто-то да уцелел. Так что ни твой род, ни их не прервался окончательно. А что до веси, — Дель улыбнулась зло, — ты имел право отомстить. И воспользовался им.       Она подняла глаза. Темные по ночной поре, со сверкающими в глубине отблесками алых костровых угольев и холодных звезд.

***

      Они вернулись тихо через пару недель от Дня Винтара. Никто не встречал драккар. Тот вошел тихо, как призрак. Мягко причалил, ткнувшись носом в стылый морской песок. И замер.       Хирд почти бесшумно разошелся по своим делам: кто в дружинный дом, кто скорее париться в баню. Дель расплетала на ходу волосы, готовясь тихо кликнуть горничную, залезть в дубовую широкую бочку, обрезанную для удобства в половину высоты. И хорошенько оттереть с себя налипшую грязь.       Но перед тем как уйти, печально улыбнулась уставшему хевдингу. Пора было снова стать хорошей девочкой, сесть за пряжу, ткачество и вышивку. А значит, уделять любимому меньше времени: меньше фехтовать, меньше стрелять, меньше бегать по крышам и стенам крома…