Золотая лихорадка

      — Дорогая, у тебя прекрасное чувство юмора, но эта шутка совершенно не смешная, — улыбка Иемицу уверенно держалась на его коренастом (что, так можно сказать?) лице, и я почти неудовлетворённо поджала губы, убрав из рук половник в сторону. Грустно было осознавать то, что Иемицу больше не мой муж и я тем самым могу сильно ранить его чувства. Но я не хочу такую жизнь, такого мужа и такого "счастья". Я никогда в принципе и не любила его. Я его фактически не знала. Ни его жизни, ни о том, как долго может продолжаться его влюблённость в меня. Иемицу уже давно не мальчишка, и должен понимать, что всему есть конец. Даже супружеской жизни с любимым человеком.       — Я не умею шутить на такие темы, Иемицу. И ты прекрасно об этом знаешь, — мне было почти совестно, но мне было бы ещё более совестно отводить взгляд от его карих ошарашенных и не желающих верить в правду глаз. Ему было физически и морально сложно. Возможно, с сегодняшнего дня может начаться наша с ним война. Но на периферии сознания я понимаю, что Иемицу не сможет не то, что поднять на меня руку, но и даже обвинить. Любит просто, вот и всё.       Мужчина меняет свой взгляд. Он становится обжигающе-яростным, перемещается на Реборна и будто бы пытается испепелить его из моей жизни. Из нашей жизни. Тсунаёши молчит, ничего не говорит, потому что он-то Савада, уродился Савадой и им будет. Даже если у него нет особого желания им быть. Конечно, в будущем можно будет и сменить имя, но сомневаюсь, что ему будет настолько приятно разбираться со множеством бумаг и прочей бумажной волокитой.       Мы молчим все вместе, тишина напряжённая и очень, очень, неуютная. От желания высказаться меня останавливает только не менее яростные полыхающие очи Ренато, оскорблённые за меня, из-за того, что Иемицу, сделав нам такую гадость и бросив на такое длительное время (я даже боюсь отвечать на сколько именно, ведь ошибиться не хочется).       — Это ты виноват, — мы разом вздрагиваем — и я, и Тсуна, и даже Иемицу. Я думала, что начнёт говорить именно мой бывший муж (хотя, можно ли его таковым назвать, ведь фактически я была рождена совсем в другом мире, не здесь), но никак не Пеларатти. Реборн возводит курок и направляет на Саваду. Меня не трогает этот вид, хотя, наверное, я должна была хотя бы повторно вздрогнуть и испуганно уставиться на это. Но мне хочется только покоя, счастья и семейной жизни. Подальше от мафии и всех её составляющих. Думаю, Реборна можно уломать и на такое. — В том, что она не Савада. В том, что тебя не любит твой собственный сын. В том, что благодаря тебе твоего сына постигла такая судьба. И в том, что ты теперь постоянно подвергаешь опасности не только его, но и Нану. Довольно двулично, правда? Хотел как лучше, получилось же как всегда, — тонкие губы итальянца разъезжаются в мерзкой и гадкой улыбке, больше похожей на оскал. Почему-то резко на меня стала давить какая-то странная сила, будто бы КИ, описанная во многих книжках, или какая-нибудь способность эспера. Сын Чуя бы прекрасно вписался под это описание.       Иемицу нечего сказать. Но зато его руки могут сказать гораздо больше — мужчина с каким-то животным рыком бросается на мафиози, явно нацеливаясь его ударить в кадык, чтобы выбить из равновесия. Всё было настолько резко и неожиданно, что я взвизгиваю, отскакивая в сторону и держа в руках почему-то именно острый длинный нож, а не половник, что сейчас валялся в раковине, забрызгав её каплями блюда. Приходится в срочном порядке выключать плиту, и максимально осторожно отойти от комнаты. Тсунаёши обеспокоенно хмурится, не имея возможности подойти ближе.       Слышится резкий глухой удар, и я вспоминаю раннее забытые чувства. Запах крови разносится по комнате, и меня берёт дрожь — в голове проплывают воспоминания почти забытой жизни, в которых я частенько участвовала в подобных битвах и сама любила хорошенько кому-нибудь вдарить до смерти. На моих руках скончалось не мало людей. И более того, я их убивала по собственному желанию. Я всем сердцем желала забыть это бремя, но я его несу до конца на своих же тонких хрупких плечах, едва выдерживая груз грехов. Не хочу больше видеть смерти. Особенно тех, кто мне был дорог или хотя бы тех, кого я немного знала и пыталась беречь. Да, говорила, что мне всё равно на Иемицу. Но он должен найти своё истинное счастье, не со мной. Забросить работу, жениться, родить детей и... Господи, выглядит всё так двулично, что меня раздирает смех. Или это истерическое?       Кто-то промалывает стол, сдавлено шипит сквозь зубы мат, и меня сгибает пополам. Но, кажется, никто не видит. Глаза в неверии расширяются, а ладонь накрывает рот. Безмолвный крик боли. Будто вживую вижу повторяющиеся моменты снова и снова — вся моя семья, все мои друзья, все они были убиты, и убиты мной. Не все из них были любимы мной, возможно, некоторых даже презирала, но ведь... они не заслужили. Мне просто приходилось подчиняться приказам, чтобы выжить.       На меня попадают брызги крови, и почти пустой взгляд Иемицу. И меня пробирает на дрожь и крик. Вой. Руками хватаюсь за Реборна, умоляюще оттягиваю его от бледного мужчины и чуть ли не пускаю слёзы. Как же это не по-моему... Совсем не я. Расслабилась в простой жизни. Нас всех охватывает кольцо густого тёмного тумана смешанного с фиолетово-синими вкраплениями. Опустошена. Я опустошена. Мои колени подкашиваются и я просто стекаю вниз, утыкаясь лбом в бедро Ренато. Его колотит от ярости, а меня от ужаса и нежелания повторять ту судьбу.       — Почему... эта комната, — прошептали мои губы, и безмолвно содрогаюсь в рыданиях. — Почему именно здесь, — я углубляюсь в рыдания, умоляю остановиться и прекратить всё. Я не хочу смертей. Не хочу слышать этого металлического запаха крови. Уходи. Уходите все. Уходите, грёбаные, тупые... воспоминания. Не хочу умирать снова. Не хочу больше видеть, как кто-то умирает по моей вине. — Хватит... перестаньте. В-вы как дети, ничья смерть ничего вам не даст. Только сделаете хуже, — тяжело сглатываю вязкую слюну и тихо-тихо шепчу, что они даже напоминают мне Чую и Дадзая. Мои мальчики. Простите, что оставила вас. Простите меня.       Ренато крепко сжимает мои плечи и заставляет подняться. После, заглянув в мои глаза, резко прижимает к груди. Видение будто пропадает, когда смаргиваю слёзы. Я слышу чей-то скрип зубов, а после и скрип разломанного на щепки стола. Иемицу молчит долго, меня на секунду пробирает, что сейчас произойдёт что-то непоправимое. Но...       — Этот дом всё ещё остаётся моим, как и мой сын. Я не собираюсь из-за каких-то обид отправляться ночевать в отель. Сегодня перекочую здесь, в последний раз. И больше вы меня не увидите. Но дом я продам. Не думаю, что Нане или же Тсуне хотелось бы здесь жить, — голос у него хриплый, убитый и очень печальный. Я не задумывалась раньше, как могло всё сейчас быть. Веселилась, радовалась и заигрывала. А сейчас горькая вина заглушает только начавшее проявляться облегчение. — Думаю, ты сможешь обеспечить мою.. нет, просто Нану. Прости меня за всё. Я виноват. Ты был прав, Реборн. Много-много лет назад.       — Кто бы мог подумать, что именно я же и уведу у тебя жену, — Ренато с ломаной усмешкой бросает это в пустоту, но его слова пропитаны чем-то неприятным для него самого. Может, совесть? Может быть. — Но ты и вправду во всём виноват сам.       — Я знаю, — Иемицу будто бы погас. И душой, и телом. — Я знаю...