Road to nowhere

The purpose of music is to touch hearts. © Johann Sebastian Bach Цель музыки — трогать сердца.

– Дазай, ты еще долго собираешься насиловать рояль? – Куникида чуть ли не с ноги раскрыл дверь, вваливаясь в кабинет, где Дазай усердно занимался. Ерундой. – Но Куникида, ведь конкурс уже завтра. – Хмыкнул Осаму, даже не прекращая перебирать тонкими пальцами черно-белые клавиши. – Во-первых, уже 21:01. Кабинеты нужно закрыть и сдать ключи. А во-вторых, ты ведь даже не программу свою играешь. Какой-то бред лялякаешь. – Это не бред. Это музыка. – И что за композиция? Чья? Дазай легко пожимает плечами – действительно не в курсе, что он играет. – Просто я услышал ее из какого-то класса и решил подобрать. «Монстр какой-то» –думает Доппо. Ну кто же может с одного прослушивания запомнить и мелодию, и гармонию, и в принципе произведение? Да еще и на слух. Нет, Дазай действительно какой-то читер. Ну, или сьюха какая. Не может человек быть таким. Не может. Да, если верить слухам: Малер выучивал целую партитуру оркестра за 1 репетицию, Лист играл переложение «фантастической» симфонии Берлиоза для 4-х рук своими двумя, Бетховен написал 9 симфонию совершенно глухим и даже сам дирижировал премьерой, Моцарт, побывав в костеле в 7 лет, запомнил все многоголосные, что звучали в тот день на службе, песнопения и написал дома на бумаге без единой ошибки. Но ведь Дазай не Лист и не Моцарт. Он обычный человек. Как все в этой академии. Да, он умнее семидесяти процентов учащихся, а может, и ста. Да, у него феноменальные способности. Но ведь не второй Моцарт родился. Дазай самый обычный лентяй и редкостный везунчик. И почему жизнь такая паскуда? Одному вот везет, без лишних усилий. А вот он, Куникида, занимается днями напролет, пашет как проклятый, но перепрыгнуть даже этого самого Осаму не получается. Вымахал тут метр восемьдесят, понимаешь ли. – И вообще, я бы с удовольствием занимался, но мне не разрешили выступать с «Исламеем». Дали какую-то балладу Шопена. Да там же делать нечего. Куникида такой речью был явно возмущен. Что значит какая-то баллада Шопена?! Да это же Шопен! Никакого уважения к гениям. Размашистым шагом трубач быстро преодолел расстояние до рояля. Улучив момент, парень с грохотом закрыл его клавиатуру крышкой. Да так резко, что Осаму еле руки успел убрать. –Во-первых не какую-то, а первую. Во-вторых, уже давно пора в общагу. – Староста 3 курса схватил с вешалки у двери черный плащ друга и швырнул его прямо в лыбящуюся бесящую морду. – А в-третьих, разреши они тебе играть «Исламея», ты бы переиграл себе свои чертовы руки и ушел из музыки совсем. Понимаешь? – А вдруг не переиграл бы? – Дазай медленно, чтобы еще больше побесить, собирает свои ноты. Склеить листы книжкой – не. Это про какого-то другого Осаму. Лучше таскать все по отдельности, терять страницы и наблюдать вечно падающие листы во время игры с подставки для нот. – И не говори ерунды. Она не легкая. Ну, баллада. И текст сложный, а про музыку вообще говорить нечего. Я знаю, ты круто играешь, но справишься ли с лирикой Шопена? – Завтра и увидим. – Решает Дазай. Забрав ключ с номерком кабинета с черного рояля, пианист, взяв под мышку свои разваливающиеся листы, направился к выходу. – Там на улице прохладно. И тучи собираются. Оделся бы. – Укоризненно смотрит Куникида, щелкая выключателем. Свет тут же гаснет. Дазай его слова пропускает мимо ушей – как шел с накинутым на плечи плащом, так и вышел из кабинета. Простудится ведь, идиотина. Ну точно как ребенок маленький. Как его родители вообще отпустили учиться? Он же ничегошеньки не умеет. Чего стоит одна готовка? В начале первого курса, когда Доппо только начинал жить с этим кретином бинтованным, пианист питался исключительно дошираком и суши. Притом ни то, ни другое не готовил сам. Да о какой готовке может идти речь? Первую неделю Дазай каждый раз перед завариванием лапши читал способ приготовления на упаковке. Словно его гениальный мозг не мог запомнить такой простенький алгоритм. Или все же не мог? Обычно гениальные люди являются совершенными профанами в бытовой сфере. Дазай был тем еще нубом. Когда же вся комната, одежда и сами музыканты с ног и до головы провоняли соевым соусом и дошираком, Куникида, грозно угрожая своей трубой, поставил соседа перед фактом: либо многочисленные переломы, либо никакой лапши и супа. Дазай боль не любил и поэтому выбрал второе, в первый же день своего домашнего питания чуть ли не спалив всю кухню. Ну кто же оставляет полотенце на газовой плите рядом с горящей конфоркой? Кто же на быстром огне варит рис с таким количеством воды, что кот больше плачет. Кастрюлю после неудачного кулинарного опыта Осаму пришлось выкинуть. Полотенце новое купили. А вот блок проветривали чуть ли не неделю. Надо же было так развоняться. После этого случая Куникида Дазая даже к микроволновке подпускал нехотя, боялся. Готовку полностью на себя взял, от греха подальше. Жить с Осаму, точно ребенка завести. Столько хлопот сразу прибавляется и забот тоже. Да вот только Куникида не жаловался. Кричал на Дазая вечно, иногда и приложить чем мог, но не прекращал своей своеобразной опеки. В конце концов, если бы не он, то Осаму бы уже давно ласты склеил. Ну прям мать Тереза. – Эй, куда убежал, а это не твои ноты? – Высунувшись из дверного проема в длинный коридор, Куникида помахал синей пластиковой папкой. Дазай в папках ноты не носит. Относится к ним наплевательски, небрежно, как и ко всему в этом мире. Но чья тогда папка? – Я ничего не забыл. – Возвращаясь в класс, устало протянул Осаму. – Но до меня здесь занимался Чу-чу. Может, это он оставил? Дазай нахально выхватывает из рук соседа ноты и раскрывает с таким видом, словно так все и должно быть. До белого коленья доводит своей гаденькой усмешкой. – Так это Чу-чу оставил. Его программа. И как он собрался дома заниматься без нот? Ладно уж, Куникидушка. Тут недалеко. Раз уж заниматься нельзя, – Дазай с умным видом вручил соседу свои ноты, мол, на, положи к себе, – то схожу до нашего шалтай-болтая и верну пропажу. – Ты успеешь до закрытия общежития? – Беспокоится Доппо, складывая в свой чемоданчик чужие ноты. С чего бы это Дазай так на улицу рвался, да еще и в такую погоду? Скоро же самая настоящая гроза начнется. Но если Осаму что-то решил, то его не разубедишь. Проще уж пулю в лоб пустить. – Успею. А если нет, то у Одасаку останусь. Он ведь теперь в городе. Ладушки, сейчас напишу этому коротышке, если не ответит, то придется идти.

21:06 Кому: Чу-чу~ Ты ноты свои забыл в кабинете <(￣ ﹌ ￣)>

21:06 Кому: Чу-чу~ Они тебе не нужны? Последняя ночь перед конкурсом как бы ╮( ˘ ､ ˘ )╭

21:07 Кому: Чу-чу~ Не хочешь выйти на встречу хотя бы? ("μ_μ)

Но сообщения не прочитаны. Чуя вообще сейчас не в сети. И был последний раз в 14:56. Ладно, придется, значит, идти. – А с чего ты вообще решил ему помочь? Я думал, что тебя ничего, кроме собственной шкуры не заботит. — Интересуется Куникида, запирая класс и направляясь к вахте с ключами. Дазай идет следом, слегка постукивая каблуками туфель по начищенному паркету. Шикарная все-таки обстановка в академии. Словно в доме какого-то аристократа начала 20-го. – Да меня и своя не особо заботит. – Смеется парень, прикрывая рот перебинтованной рукой. – Просто его глаза так горят жаждой победы, что в моих давно уже потухла... Хочу сохранить блеск в его глазах. Впрочем, – Дазай тут же переводит тему, меняя свой более-менее серьезный тон на речь какого комика, – я просто хочу посмеяться над его растерянным лицом. До конца жизни буду припоминать эту услугу. Куникида тактично промолчал о том, что до конца жизни они общаться с этим рыжим виртуозом не будут. – Вообще-то, я тоже участвую и тоже хочу победить. – Заявил Доппо на выходе из академии. – И вообще, зайди в комнату, возьми зонт. Дождь уже моросит. Дазай на это только отмахивается и говорит что-то про автобус. Доппо плюет на упрямого соседа с высокой колокольни и бежит в общежитие. Промокнуть в его планы не входило. А особенно заболеть перед самыми летними каникулами. Хорошо хоть, что сессию сдавать не нужно. Прям жить легче становится. Осаму же идет в противоположную сторону, к остановке. Ожидая автобус, он лезет в карман плаща, чтобы пересчитать мелочь. Но ее там совсем нет. Как и в карманах брюк, пиджака. Вот черт. Осаму совсем запамятовал, что последние копейки отдал на печать какого-то номера по инструментовке еще вчера. Ну что ж, придется идти пешком. Прибывший 33 автобус уже не интересует парня, и он, даже не взглянув на мрачные лица пассажиров, направился в сторону дома Чуи. Он помнил, где живет этот раздражительный скрипач. Вроде бы огромный особняк в центре города, но слегка подальше от многоэтажек. Дазай видел дом всего раз, но хорошая память и неизменная интуиция ориентировки на местности играли на руку. Дождь тем временем усиливался, но Осаму и не думал переходить на бег. Завернув ноты в плащ, а то если они вымокнут и «поплывут», то толку от них будет не больше, чем от пианиста, Дазай шел в одном пиджаке, рассматривая улицы и спешащих прохожих. Дождь перерос в настоящий ливень, а Осаму только на половине пути. Вообще, Йокогама нравилась пианисту больше, чем родной Токио. Было в Йокогаме что-то необъяснимо-чистое и светлое. Тянуло почему-то Осаму в этот город. Может, из-за Одасаку, может, из-за отвращения к родному гнезду. Когда Дазай звонил, стоя у входных железных дверей, воду с него можно было в тазик выжимать: рубашка стала практически прозрачной, черный пиджак весил на килограмм 5 больше положенного, водой в туфлях можно было обеспечить всю Африку, а бинтовые повязки чудом просто держались и не разъехались. А еще и вода ледяная. Явно ощущения не из приятных. Зато ноты, надежно спрятанные до этого момента в плаще, оставались сухими. Когда Чуя открыл дверь и увидел на своем пороге до нитки мокрого бинтованного идиота, то дар речи потерял на несколько секунд. В горле застряли два вопроса: «какого хуя ты тут забыл?» и «какого хуя с тобой случилось?». Они засели так крепко, что долгое время не могли вырваться наружу. – Ты оставил ноты в классе. Я решил, что тебе без них нормально не подготовиться. Все-таки ты туповат. Поэтому принес тебе. – Я сейчас устрою тебе, туповат! – Вырывает свою папку из ледяных рук Осаму Накахара и вопросительно смотрит на незваного гостя. – А какого ты не писал и не звонил? – 8 пропущенных и 3 сообщения. – Как радио сообщает Дазай, делая шаг вперед. – Ты не хочешь меня впустить погреться и угостить чаем? – Обойдешься! – Тут же бросает Нахахара, хлопая дверью прямо перед носом парня. Чтобы скрыть ту идиотскую улыбку, в которой расплылись его губы. И с чего бы это? Хоть на улице и холодно, но вместе с продрогшей папкой этот идиот передал Чуе еще и какое-то небывалое тепло, расползающееся от груди по всему телу. Никто ведь никогда не помогал Чуе. Никто и никогда не думал о нем. Не приносил ему забытые тетради, ноты. Не предупреждал об отмене первой пары. Никто и никогда не делал ради скрипача таких маленьких поступочков. Ноты Чуе действительно были нужны. Конечно, он уже знал программу наизусть, но прогон еще несколько раз по нотам не помешает. Даже катастрофически нужен. Чуя медленно идет на кухню, чтобы взять оставленный на столе телефон. И действительно: от Дазая 3 сообщения и 8 пропущенных вызовов. Не обманул, смотрите-ка. От этого улыбка на хмуром лице расцветает еще ярче, и Чуя в порыве неясных ему теплых чувств печатает короткое: «спасибо)». Но замерев перед кнопкой отправить, стирает это слово и пишет совершенно другое.

21:47 Кому: Мумия-пианист Ты болван. Мне эти ноты нахуй не нужны!!

21:47 Кому: Мумия-пианист Так что иди нахуй, %#₽#

Ответ приходит в ту же секунду.

21:47 От кого: Мумия-пианист Вот как Чу-чу, значит я зря весь вымок...

Чуя ничего не отвечает. Просто ему действительно жаль Осаму. Он ведь вроде как доброе дело сделал. Но ведь его никто не просил, правильно? Значит, и благодарить не обязательно.

***

Перед самым конкурсом в академии была настоящая суета. Да, это пока что 1 этап, но ведь завалить его нельзя. На 1 этапе отсеивается самый большой процент учащихся. По 5-6 человек с каждой группы. Это человек 20 минимум. Естественно, никто не хотел оказаться в их числе. Поэтому воевали за классы, за право хоть раз еще прорепетировать на большой сцене, воевали и просто так, от нервов. Куникида вообще был похож на огромный сжавшийся комок психов. Просто он обязан победить. Обязан доказать. В детстве все себе хотят братиков или сестричек. Особенно те, у кого их никогда не было. Кто-то хочет старших, кто-то – младших. Куникида не хотел никого. Будучи младшим, он всегда восхищался своим старшем братом – Куникидой Шуичи. Имя его переводится как превосходный, первый. И он действительно был превосходным. Во всем. Не зря говорят, что первенцы всегда самые-самые. Эта гипотеза стала теорией и в случае с Шуичи. Будучи всегда самым первым в учебе и спорте, он постоянно привозил награды с различных конкурсов. Родственники на него молились. И Куникида тоже. Ведь Шуичи был еще и замечательным старшим братом. Добрым, внимательным, заботливым. Доппо всегда хотел быть на него похожим. Он тоже много читал, чтобы стать таким же умным. И даже на трубу попросил отдать его, так как Шуичи играл на трубе. На такой красивой, золотой. И так ярко, красочно, волшебно. Доппо пришел в музыку, полюбил ее благодаря брату. Первые шаги как музыканта он тоже сделал крепко держа Шуичи за руку. А потом пошел сам. Он тоже получал награды, стремился обогнать брата в учебе, в спорте. Но плохое зрение обернулось освобождением от физкультуры, выше ста баллов по тестам получить невозможно, а самые почетные награды уже и так Шуичи собрал. Доппо просто не оставалось ничего. И став постарше, он понял – пока есть Шуичи, ни признания родителей, ни признания других людей ему не добиться. Чтобы перепрыгнуть брата, ему нужно прыгнуть в два раза выше. А как это сделать? Куникида как-то зимним долгим вечером на чашкой горячего шоколада говорил о своей проблеме Осаму. Тот слушал внимательно, закутавшись в клетчатый плед и довольно, так по-кошачьи, щуря свои миндальные глаза. – Я хочу доказать, хочу обогнать, но ведь выше головы не прыгнешь... – Печально заключает трубач, и даже приторно-сладкий шоколад кажется безвкусным. Дазай с умным видом отпивает со своей чашки, тянет острые, словно пером очерченные уголки губ в улыбке, и зарывается белоснежными длинными костлявыми пальцами в свои каштановые волосы, проводит по ним. – Это огромное заблуждение. Человек может все. И почему-то эта фраза не вылетела из головы на следующий день, неделю, месяц. Даже спустя два года Куникида помнил эти слова. Они помогли не сдаться трубачу, что поступил на общее крыло вместо одаренного. Они помогали в трудные минуты не опускать руки. Они буквально стали жизненным девизом парня. Его жизненным кредо. И вот как после этого верить в образ недалекого пианиста, что Дазай так искусно создал вокруг себя? Разве недалекий человек может сказать такие вещи? Разве может он сказать такую фразу, которая запомниться навечно. Которая станет молитвой в сложных ситуациях? Ну разве ж Осаму идиот? Да он умнее всех этих напыщенных «одаренных», что кричат на каждом углу о своих заслугах и высоком IQ. Дазай может никогда и не проверял свой IQ, потому что знает – никакой тест не покажет твои способности лучше, чем ты сам. – Чего ты так переживаешь? – Интересуется Дазай, присаживаясь на край парты, за которой сидел трубач. – Ничего ведь страшного не происходит. Подумаешь – конкурс. Ну и ладно. Вообще не вижу в нем смысла. –Вот именно. Вы – отбросы из «общего», даже не рассчитывайте ни на что. – К друзьям подошел высокий блондин с прозрачно-голубыми глазами. В кремовом дорогом костюме он выглядел как настоящий артист. Вынарядился действительно как на прием королевы Британии. Куникида знал его: Френсис какие-то еще имена Фицджеральд. Иностранный студент и еще больший выскочка, чем остальные. И кто вообще группе В разрешил приходить в кабинет группы С? А, им, наверное, на всех помещение дали. Кабинет ведь огромнейший. Ясно, чего столько народу. – Неужели вы надеетесь не вылететь после 1 этапа? Я вообще не понимаю, зачем брали общее крыло. Это же глупо. Лучше бы взяли побольше профессионалов. Хоть соревноваться было бы интереснее. Да, Луиза? – Он обратился к невысокой девушке с волнистыми светлыми волосами. Она отчаянно закивала под взглядом почти бесцветных глаз блондина, с трепетом прижимая к груди блестящий черный кларнет. – А ты не списывай нас со счетов. – Пригрозил Куникида. – В конце концов это жюри будет решать, кто прошел дальше, а кто нет. – Меня действительно смешит ваша детская наивность! – Гогочет еще один подошедший из группы В. Марк Твен. За его спиной стоит еще Говард Лавкрафт и Маргарет Митчел. Словно группа поддержи. Их Доппо знал тоже. Эти студенты вечно выступали на всех мероприятиях, играли в собственном ансамбле под странным названием «Гильдия» и вели себя так, словно добились мировой славы. Да, они были чудесным музыкантами, лучшими из академии. Но не единственными. К тому же, чего бы они добились, если бы не влияние семьи Фицджеральда? Остальные тоже не бедняжка и являлись, но Френсис явно вложился в пиар коллектива больше остальных. В конце концов это он лидер «Гильдии». Дазай промолчал на провокационные слова, лениво зевнув, и сменил свое местоположение: уселся за парту рядом с соседом и, закрыв единственный глаз, улегся на столешницу. Сейчас Осаму был в белоснежном костюме, с таким же белоснежным плащом (у него что, коллекция на все случаи жизни?) и великолепным галстуком-жабо. Однако бинты с глаза и рук парень не снял. Только перчатки белые надел, чтобы руки перед выходом на сцену не мерзли. Ох уж эти пианисты. Какие же у них чувствительные руки. Вообще, видеть Дазая в белом было настолько непривычно, что Ацуши даже дар речи потерял, а потом не мог прекратить расхваливать такой чудесный наряд Дазая-сана. Чуя же, увидев бинты на лице, долго смеялся, пока не осознал, что у Осаму вполне может быть выбит глаз или типо того. Раньше об этом он как-то и не задумывался. Сейчас стыдно стало. Дазай вообще сегодня сам на себя не был похож. Молчаливый, задумчивый и такой сонный. Неужели все ночь волновался и плохо выспался? Или поздно вернулся от Чуи и лег далеко за полночь? Ох, ладно, у Чуи вообще-то очень много дел. Вообще, где его концертмейстер. Ему нужно хотя бы раз перед выходом пьесу прогнать. – Чего тут столпились, а ну рассосались. – Пробурчал Накахара, проталкиваясь сквозь толпу конкурсантов из В группы. – Ты тоже ни на что не годишься. – Заявил Френсис, нахально тыкая пальцем прямо в грудь Чуи. – Это ты ни на что не годишься, идиот блондинистый. – Фыркает в в ответ Накахара, до скрежет стискивая зубы. Еле сдерживает себя, чтобы не врезать по этой наглой морде. И что этому припыленному вообще тут надо? – В моей группе куратор Кое сенсей. У вас нет шансов. И Чуе сломать что-нибудь хочется от этих слов. Потому что правда глаза колет. Потому что Чуя сам этого боится. Ну что сделал Ода сенсей для них? Ну да, концертмейстеров нашел, с программой помог, давал советы по игре. Но разве этого достаточно? Чтобы ни делала Кое-сан, она явно лучше. И дети у нее сильнее в конечном итоге. Конечно же, Чуя в слух говорит совсем другое. О том, что он победит и что куратор не важен. Осаму, даже не удосужившись голову поднять и взглянуть на Накахару и других конкурсантов, недовольно хмыкает. Ему и поворачиваться не нужно, чтобы все представили надменную усмешку на тонких губах. – Одасаку знает, что делает. – Бросает парень, и Чуя с ним не спорит. От волнения под ложечкой ноет так сильно, что дышать только рвано получается. Нужно успокоиться. Он ведь готовился. Все будет в порядке. Эти удачники из группы В не смогут изменить его выступление. И слова их никак не должны влиять на парня. И его игру. Больше не желая вести непонятные разговоры с группой В и тупым идиотом Дазаем, Чуя направился к подоконнику, на котором сидел Акутагава и просматривал ноты. Все-таки с ним поспокойнее будет. Он ведь и сам весь такой спокойный. Да и сил больше нет видеть противные лица соперников. Они нагоняют тоску. Концертмейстер не берет трубку, и Чуя начинает переживать еще сильнее.

***

За кулисами страшно, очень страшно. «Закулисье» вообще страна очень кошмарная. В ней как на иголках сидишь, ладошки вечно потеют, в горле так сухо-сухо, тело становится словно и не твоим. А еще чувство, что гирю на солнечное сплетение взвалили, и она так давит, давит. Сидишь словно заключенный, что ожидает исполнение смертного приговора. А еще сердце стучит в висках, душно, пить ужасно хочется. И смеешься не впопад. Просто так. Чтобы разрядить угнетающую обстановку. В общем, пока сам не окажешься – не поймешь. Ацуши был много раз на сцене, и почти никогда не боялся. Он не любил выступать, но любил музыку. Настолько сильно, что слов не хватало, что не хватало и мыслей. О своей любви к музыке он мог рассказать только музыкой. Это еще одна причина, почему Ацуши обожал ее. Потому что только музыкой ни говоря ничего можно рассказать все. Ацуши очень любил и свой инструмент. Он, как ударник, играл на многих ударных: и на литаврах, тарелках, барабанах, ударной установке, треугольке, но больше всего любил ксилофон. Его сухой, но такой волшебный искрящийся звук ни один инструмент не спародирует. Словно бубенчики звонят, словно фея смеется. Он обожал свой инструмент, обожал играть для людей и делиться с ними частью своей души. Но он терпеть не мог конкурсы. Конкурсы – ужасная вещь. Нет ничего хуже конкурсов. Но и лучше конкурсов еще ничего не придумали. Ацуши не понимал, зачем они. Зачем ему в них участвовать. Он никогда никому не хотел ничего доказывать. Будучи не просто приемным, а и самым младшим в своей семье, он с самого раннего детства привык, что сестры и брат всегда смотрели на него свысока. Надменно. Они часто подшучивали над младшим, задирали его. И шантажировали, чтобы мальчик ничего не рассказывал родителям. Когда мальчик подрос и пошел в музыкальную школу, он понял, что ксилофон может не просто своим звоном разрушить все зло, но и сделать всех людей чуточку добрее. Потому что он как серебро звенит. Как птицы. Как ручей. Сидя рядом с Чуей, Ацуши старался изо всех сил успокоиться. Следующий он. В этом ведь нет ничего страшного. Ну выйдет, ну выступит. Даже если не пройдет нестрашно. Страшно было то, что сыграет плохо. Что программа неидеально выучена. Было страшно, что музыка не прозвучит так, чтобы люди стали немного приветливее. Накаджима понимал, что его мечта – сделать при помощи музыки всех в этом мире добрее – детская и невозможная. Но отказаться от нее парень был не в силах. Сейчас на сцене Дазай. Он только вышел и, судя по аплодисментам, еще не начал играть. В жюри людей не много: ректор; его заместитель; кураторы всех четырех групп и несколько министров, совершенно далеких о музыки, но наверняка любящих ее. Так, по крайне мере, думал Ацуши. Дазай играл своеобразное, даже неправильно. Он совершенно наплевал на замысел автора. Осаму играл ноты, но так, как хочется ему саму. Куникида даже за голову схватился. – Ну как так можно играть Шопена? У него нет столько страсти! Что за страдания? У него там светлая грусть, а не драма в 1 части. – А по-моему, играет волшебно. – Говорит Акутагава. Он уже выступил и самый спокойный среди товарищей по группе. Уходить парень пока не собирался. Нужно хотя бы своим присутствием поддержать остальных. – Он играет действительно круто. Но Шопен писал не об этом. – Не сдается Доппо. – Дазай видит по-своему эту музыку. – Акутагава тоже не отступает, отстаивая честь пианиста. – Он может так играть пока не на сцене. На сцене он должен играть Шопена, а не разыгрывать драму жизни. Шопен должен быть Шопеном. – Зато какая легкая и искристая у него побочная! – Слишком призрачная. Она должна быть более чувственой. – Поддерживает Чуя трубача и вздрагивает от внезапной вибрации в кармане черных классических брюк. Телефон звонит. На экране номер концертмейстера. Ну наконец-то. Эта Юки никогда вовремя трубку не берет. И опаздывает вечно. Скоро их выход, а он сегодня даже не видел девушку. Чуя тут же отвечает на звонок и бледнеет за пару секунд. Уши закладывает, челюсть свело, а в горле ком стал. В следующее мгновение телефон падает на пол, а Накахара даже не шевелится. Прислоняет руку к груди и смотрит вперед ничего невидящим взглядом. – Что случилось? – Тут же подскакивает к скрипачу Ацуши, хватая его за плечи и усаживая на стул. –Тебе плохо? Принести воды? Чуя в ответ молчит, смотрит в одну точку, а руки трясутся, как у алкоголика со стажем. –Чуя, что произошло? – Требовательно спрашивает Куникида, присаживаясь рядом и все же отправляя Акутагаву за стаканом воды. Хорошо, что за кулисами никого больше нет. Много людей попросту не пускают. А они все как раз-таки завершают группу С. Только поэтому все вместе. Чуя мертвой хваткой цепляется за руку Ацуши, словно утопающий за спасительную соломинку, и сжимает до побеления пальцев. Словно его черная дыра засасывает. Акутагава возвращается скоро. Протягивает другу стакан чистой воды, и тот, еле удерживая посуду трясущимися руками, пьет, буквально давясь холодной жидкостью. После нескольких глотков Чуя все же находит в себе силы хоть что-нибудь сказать. – Юки сломала руку. Полчаса назад. Когда торопилась на концерт. – Все погрузилась в молчание, и только такая печальная главная партия баллады разрезала тишину. – Я не смогу найти концертмейстера. Я не смогу выступить без него. Меня дисквалифицируют. Да, Чуя всегда твердил, что счастливая звезда ничего не значит. Что фортуна – элитная шлюха, ходящая по рукам, и такая ему не нужна. Но сейчас он осознавал, что без удачи ничего не будет. Ничего невозможно. Его жизнь одна сплошная неудача! Хочется плакать навзрыд, хочется проклянуть весь мир. Неужели все его планы рухнут, так и не начав осуществляться. Неужели родители правы и ему дорога в доктора? Неужели вся вселенная против музыки Чуи. Неужели все так и задумано? Чертовы правила. Чертова галактика. Что же ему делать? Выйти без концертмейстера? Может, это все зря? А вдруг это просто не судьба? Вдруг так задумано? Может, Накахара и не следует туда соваться? Может, все к лучшему? Но почему же так паршиво? Хочется просто оказаться дома, в кровати. Проснуться и осознать – все это был всего лишь глупый сон. Обычный тупой кошмар. Как можно умудриться сломать руку пред концертом? Как можно так подставлять? Это все Ода ее посоветовал. Специально, не иначе. Чтобы его друг выиграл. Стоп, что за бред Чуя несет? Этого нельзя просчитать. Это просто вселенная против парня. И что ему делать? Неужели сдаться? Акутагава в знак поддержки обнимает Накахару. Он не знает, что сказать, но поддержать друга надо. Иначе он сломается. А Чуе нельзя ломаться. Если он сломается, то починить его уже будет невозможно. Такие люди, как он, – спички. Загораются, светят ярко, но сгорают быстро, если рядом человека-кислорода нет. А если сломать до того, как они загораются, то они и не зажгутся никогда. Рюноскэ знал, как важен для друга этот конкурс. Понимал. И сейчас просто не знал, что делать. Как помочь? Может, найти кого из учителей и попросить сыграть? Но ведь не согласятся. Да и скрипача же все равно дисквалифицируют, только после выступления. С преподавателями выступать нельзя. А обстоятельства никого не волнуют. Совсем. – Чуя-сан, не расстраивайтесь. – Просит Ацуши, хоть и знает – Чуе сейчас не помочь словами. – А если сыграет Дазай? – Предлагает Куникида. – Думаю, он справится. – Дазай? – Чуя истерически смеется, представляя себя на одной сцене с этим забинтованным. – Да ни в жизни. Он идиот, распиздяй, каких еще поискать надо. Так позориться... Уж лучше дайте мне цимбалы, и я сыграю на них смычком. – Дазай, может, и выглядит как мудак, может, и ведет себя так, но музыкант он чудесный. Он справится. Дай ему хотя бы шанс. Чуя молчит. Может, попробовать? Ведь терять нечего. Только вот родители сидят в зале. Они будут смотреть этот концерт. Они будут смотреть прямо на Чую. Ради него они и пришли в качестве почетных гостей. А тут такой форс мажор. Ну, если что, можно будет все свернуть на ужасного неопытного концертмейстера. Дазай, вернувшись в «закулисье», даже не обратил внимание на непонятное столпотворение. Ацуши тут же убежал в маленькую гримерку за своим концертмейстером. Ох уж эти девчонки, вечно прихорашиваются и шепчутся о своем, закрывшись в небольшой комнате. Появившись за кулисами уже с высокой четверокурсницей, Накаджима убегает на сцену, чуть не забыв свои палочки на стуле. Дазай же сел на тот самый стул и, облокотившись о холодную стену, закрыл глаза. – Дазай, потом будешь отлынивать и заниматься ерундой. Есть еще для тебя работа. – И Доппо сунет прямо под нос пианисту ноты крейцеровой сонаты. Осаму понимает все без слов, но Акутагава все равно объясняет, что нужно подменить. Сыграть вместе с Чуей. Сам же Накахара явно не в восторге от этой перспективы. – Если сыграешь плохо, я тебя убью. – Как я могу сыграть хорошо, если моей жизни угрожает опасность. – Смеется Дазай, а потом замолкает. Тяжело вздохнув, он просматривает нотный текст. Внимательно, от начала и до конца. А Чуя завороженно смотрит на тонкие бледные пальцы, что играют на нотах – импровизационном фортепиано. Отвернувшись, Чуя нервно усмехнулся. Выделывается тут. Паника немного ушла. Все равно ничего не изменить. Все равно это будет позор. Даже если Осаму сыграет хорошо каким-то чудом, то они ведь не играли вместе. Они ведь разойдутся. Непременно разойдутся. И всего 5 минут до выхода. Именно столько длится пьеса Ацуши. Не мог выбрать подлинее, что-ли? Когда Ацуши с красивой пианисткой появляется за кулисами, у Чуи в глазах все плывет от волнения. Дазай же спокоен. Берет ноты и идет на сцену первый, наплевав на приличия, что первый всегда солист. Дазаю вообще на все плевать, как оказалось. Ну кто выйдет на сцену с произведением, что ни разу не играл? Это самоубийство. Все равно что добровольно решил опозориться на глазах у сотен. И Чуя не ошибся. Медленно, вслед за Дазаем он выходит на сцену и просто каменеет, когда видит эту огромную аудиторию. Здесь не только жюри, не только студенты. Но и куча других зрителей. Гостей. Накахара знал, что этот конкурс крупный, хоть и в рамках академии. Но чтоб настолько.

***

– Черт. – Вскрикивает Акутагава, когда зал взрывается повторными аплодисментами. Ацуши от неожиданности даже подпрыгнул на месте. – Что такое? – Все пропало. – На грани слышимости говорит Акутагава. – Дазай перепутал ноты и вместо сонаты взял мои... Ацуши бледнеет так, что ему самому нужен стакан воды. Благо, он под рукой, практически не тронутый. Доппо же молчит. Что-то анализирует, прикидывает. А когда со сцены раздаются первые бархатные ноты, наконец произносит: – Сейчас мы и проверим, настолько гениален наш Дазай.

***

Зал аплодирует, а Чуя все стоит. Заметив замешательство солиста, Дазай возвращается за парнем, берет его за руку (о боже, у Осаму ледяные руки. Натуральный лед. Как он будет ими играть?) и ведет на центр сцены, к роялю. Позор уже начинается. По залу проходится шепот. Скрипач хорошо видит недовольный лицо ректора Мори-сана и обреченный взгляд куратора. Дазай ведь тоже конкурсант, а вышел помогать сопернику. С чего бы это? Он действительно хочет помочь или наоборот, завалить выступление? Может, он так решил избавиться от конкурента? Почему Накахара раньше об этом не подумал? Но уже поздно. Ведь зал ждет, а особенно ждут родители, да и Осаму, слегка склонив свою голову, как птица, смотрит на солиста темными мутными глазами в ожидании кивка. И Чуя кивает. Дазай кивает в ответ. И эта невидимая связь Чуе кажется забавной. К чему все это, они ведь не играли вместе. Чуе кажется странным доверится неизвестно кому. Доверить свою репутацию, чуть ли не дальнейшее будущее. «Дазай, пожалуйста, не подведи». Пианист невесомо касается длинными пальцами белых, как и его наряд сегодня, клавиш, и Чуя плавно, нежно, как и учил, начинает вступление. Дазай ведет хорошо. Играя так бархатно, что волнение Чуи сразу же куда-то исчезают. Скрипач не знает, что творит этот виртуоз, но его музыка оказывает просто невероятное магическое воздействие. Спустя лишь половину вступлению, Чуя уже чувствовал себя просто прекрасно и уверенно. Дазай играл очень хорошо. Замечательно. Вроде бы поддерживающая, но очень самостоятельная партия фортепиано буквально заставляла бежать Чую с ней на перегонки. Обыгрывая сложные пассажи, скрипач заставлял скрипку пронзать сердца людей. Он подхватывал их на гребень волны чувств и нес над городом надежд в неизвестном направлении, но никто не против. Как и Накахара не против тонуть в красочных аккордах Осаму. Они словно цвета все имеют. Вот этот яркий такой, тот немного тускнее. Следующий эпизод такой пушистый, волосатый, а потом начинается настоящий дождь изо льда. И как Дазай это делает? Читер гребаный. Но играет как бог. Тут сказать нечего. И своей игрой как щипцами вытаскивает из Чуи все негативные эмоции. Легкая главная партия в ля мажоре в разработке звучит уже не так беззаботно, как в экспозиции. Дазай со всей сильны ударяет по клавишам раньше, чем они успевают вернуться в исходное состояние. А они, видимо, решив, что их не бьют, а ласкают, играют так воздушно и легко, что Чуе его идеальные штрихи больше не кажутся идеальными. Сменяя позиции одну за другой, Чуе кажется, что они загоняют темп. Но звучит неплохо. И даже пассаж, что обычно все время был невнятным, пролетал как-то между прочим, сейчас прозвучал так выразительно, что Чуя остался доволен. Кода была настолько долгожданной, что и Чуя, и Дазай совершенно не сговариваясь вступили на фортиссимо вместо меццофорте. Но зато как блестяще звучит. Да, Бетховен не писал плохой музыки. А крейцерова соната – яркое подтверждение этому факту. Когда последний аккорд был доигран, зал погрузился в секундное молчание. Сначала один хлопок, потом редкие в разных частях. И в конце рукоплескали все. Кое-сан была не очень довольна, как и множество преподавателей из жюри. Ну, они ведь профессионалы. Они явно что-то нашли. К тому же темп они все же загнали. Дазай медленно встал из-за рояля, захватив ненужные ноты, что исправно переворачивались для создания иллюзии, чтобы Чуя не переживал, и очень неуверенной походкой пошел за кулисы. Чего это его так? Даже не поклонился. Неужели так вымотался за 2 произведения? Чуя кланяется и бежит следом. Куникида же выходит на сцену вместе со своим концертмейстером, как заключительный конкурсант группы С. За кулисами Ацуши и Акутагава дуэт встретили восторженно. Сразу же окружили Дазая и Чую, поздравляя с феерический выступлением. – Вообще, Дазай-сан не те ноты взял. Он сыграл все наизусть на сцене. Поразительно! – Тараторил Ацуши. У Накахары от его слов голова болит. Он сейчас настолько вымотан и счастлив, что не понимает происходящее. Не воспринимает смысл слов вообще. Просто кивает. – А как вы так быстро выучили, Даз... Мендалевые глаза Дазая закатываются, и он падает без сознания, зацепив рукой стул. Тот с грохотом падает на пол, напугав всех. Лишь бы на сцене не было слышно. Трое конкурсантов тут же подбегают к парню и переворачивают его на спину. С гримерки и с коридора тоже забегает пару человек. Все кругом собираются у пианиста, задавая глупые ненужные вопросы. Чуя пытает побить его по щекам для приведения в чувства и удивленно вздыхает. – У него ведь жуткая температура. Как он вообще выступал с ней? Позовите скорее медсестру. – Командует Накахара, а сам понять не может: как этот идиот Осаму вышел с таким жаром на сцену? Почему не выпил жаропонижающее? Это все из-за него, из-за Чуи? Из-за того, что он его чаем не напоиил и не высушил. А выходит, Дазай спас его. Буквально спас. И репутацию спас. И вообще, не такой он уж и тупица. Особенно когда молчит. Он вообще еще живой? – Да не бей ты его! – Кричит на скрипача какая-то девушка, вроде бы из группы А, перехватывая ладони Накахары. А потом закрывает рот рукой. Там же выступление, а она тут орет. Дазай же бледный-бледный. Словно умер уже. Цвет его лица сливается с бинтами. Чуя, вырвав свои руки из чужой хватки, для надежности проверяет пульс и успокаивается, поняв, что все в норме. Жить будет. Дуракам везет. Да уж, за сегодня Накахара испытал стресса больше, чем за последние пару лет. Того и гляди, к двадцати годам седой весь будет. Чертовы конкурсы, чертов Осаму, чертова жизнь. – Что тут произошло? – выпучивает глаза Куникида, вернувшись со сцены и увидев, как Дазай без чувств лежит на полу, возле него стоит толпа студентов, а над ним хлопочет их медсестра. – Он накосячил и опять мертвым притворяется, да?