Road to nowhere

Forward to the new shores. © Modest Mussorgsky Вперед, к новым берегам.

Родители по окончанию конкурса встретили Чую не очень-то и радушно. Нет, Накахара естественно и не надеялся на теплые родительские объятья, восхищенные взгляды и речь о том, как они гордятся своим сыном, но ведь можно было бы и более тепло встретить своего ребенка, который час назад чуть ли не умер от волнения и седым не стал из-за стресса? Нет, ну у кого еще концертмейстер ломала руку перед самым выходом на сцену? Как бы Чуя ни хотел, как бы ни пытался ненавидеть Дазая, презирать его, какое-то уважение к этому странному мрачному типу глубоко засело в печенке. И сейчас отвращение к собственным родителям было намного больше и внушительнее, чем отвращение к кому-либо. Даже к тем зазнайкам из группы В. – Чуя, в финале ты слишком загнал темп со своим концертмейстером. – Наконец начала говорить Фуку, когда машина с личным водителем за рулем пробежала мимо подсвеченного фонтана. – И почему он вообще выступал и как конкурсант, и как твой аккомпаниатор? Может он специально ускорял? Чуя в ответ молчал. Дазай не хотел подставить. Точно не хотел. Прямых доказательств не было, но скрипач чувствовал это на подсознательном уровне. Осаму ведь относился к музыке как-то по-особенному. Не то чтобы бережно, но явно осторожно. Он играл ее по-своему, но в то же время не позволял портить. Казалось, что он уважал музыку. Так, стоп. Накахара сам не заметил, как погрузился в мысли об этом бинтованном идиоте. Он, конечно, помог, с температурой на сцену вышел, выучил ноты за пару минут огромной сонаты... Но ведь не думать же о нем всю дорогу? Просто, как оказалось, и думать-то Чуе не о ком. О родителях размышлять не хотелось совершено, про Акутагаву музыкант почему-то и не вспомнил, и только образ Дазая в непривычно белом плаще прочно отпечатался в памяти. Почему в белом? Словно он всем видом хотел показать, что он и рояль – совершенно разные. Но Чуя видел: они всего лишь два берега одной реки. А вместо волн между ними плывет музыка вперемешку с мягким касанием клавиш. – Чуя, когда с тобой разговаривают старшие, нужно отвечать. – строго напомнил отец, барабаня пальцами по своему колену. Ему сегодня еще нужно успеть на банкет в честь приезда коллеги, что успешно выступил на конференции в Берлине, но пробка, в которую по глупости попала машина, диктовала свои условия. Кэнсукэ действительно хотел, чтобы его сын тоже ездил на семинары и конференции, читал лекции, а не махал смычком на сцене в расшитом черном фраке. И кто вообще придумал, что музыкант – мужская профессия? Ни разу. Мужчины должны заниматься тем, что женщинам не под силу. – Я просто не знаю, что ответить на вопрос мамы. – Уклончиво ответил Чуя, перебирая от нервов свой низкий хвост. Вся радость от вполне удачного выступления куда-то улет училась, оставив после себя лишь гулкое разочарование, варящееся где-то на самом дне желудка. Вот умеют же родители испортить настроение. Им, пожалуй, можно книги начинать издавать. Например, «От эйфории до суицида». – Ладно, все это ерунда. – Заявила известная скрипачка, просматривая в пудреницу и рассматривая свои пухлые губы в маленьком зеркальце. – Я просто боюсь твоей реакции, Чуя, на новость, что ты не прошел. – С последними словами женщина резко захлопнула пудреницу, бросая ее в сумочку, и посмотрела своими черными, как крепкий кофе, глазами прямо в светлые, в отца, глаза Накахары. Чуя даже дышать забыл как. В смысл не прошел? Наверное, он очень побледнел, раз даже отец приоткрыл окно, хоть вечно и ворчал: уличный смог ужасно вреден, окна открывать запрещено. Только спустя пару секунд Накахара понял: результаты ведь будут только завтра к 10:00. Объявлены в малом зале. Мама, кем бы она не была, не может знать итоги конкурса раньше, чем сами жюри. – С чего ты взяла, что я не пройду. – Фыркнул Чуя, стараясь сделать свой голос как можно бесстрастнее. Получилось ужасно фальшиво, наигранно. – С того, мой дорогой, что сыграл ты посредственно. Совершенно не пытался вникнуть в замысел произведения... – В секунду женщина смягчилась, приобнимая одной рукой сына и в знак поддержки, легонько сжала изящной хрупкой рукой с большим перстнем плечо парня. – Понимаешь, ты мой сын. Самое дорогое, что у меня есть. – «Ага, конечно, – размышлял Чуя, – не больше славы ты меня любишь». – И я не хочу, чтобы ты страдал, разочаровывался в себе. Я хочу, чтобы ты стал великим, чтобы о тебе говорили. В музыке нет у тебя шансов. Музыка не дана всем. Но у тебя прекрасные мозги. Ты бы мог стать выдающимся врачом, перенять дело отца и... – Я не уйду из музыки, и уж тем более не стану перенимать его дело! – Чуя, в жизни нужно выбирать то, что летит к тебе в руки. Лучше синица в руках. – А если аллергия на перья? – Не неси ерунды. Ты поймешь, что музыка это не твое. Просто нужно время... – Я никогда не брошу музыку, понятно?! – Взорвался парень, прекрасно осознавая последствия, но больше не в силах это терпеть. Вроде бы миролюбивый голос матери действовал как бомба замедленного действия. Нагнетал, нагнетал. Нагнетало само присутствие этих людей в радиусе километра. Чуя честно пытался дочитать до 10-ти, но сбился на «двух», отдаваясь полностью во власть таким сильным эмоциям, что руки потряхивало от злости. – Пусть я ничего не добьюсь. Не велика потеря, я и так родился никем. Я просто останусь тем, кем был, черт возьми. Пусть моя музыка будет лишь звуком! Пусть я оступлюсь и упаду! Пусть я пойду ко дну и захлебнусь! Да хоть лопну! – Ни Кэнсукэ, ни Фуку даже не пытались остановить сына, наблюдая за резкими переменами в его поведении. Да, Чуя подарком не был, но так кричал на родителей впервые. Накопившиеся напряжение в совокупности с беспомощностью от нагнетания матери и отца просто так надавили на стенки чуиного самообладание, что хрупкий сосуд не выдержал, выливая всю адскую смесь на растерянных взрослых. – Разве имеют все неудачи значение, если я хочу идти вперед?! – Лицо раскраснелось, дыхание сбилось, Чуя даже представить не мог, насколько страшно выглядит. Но ему было все равно. Давно было нужно это высказать. Лет в 10, а не сейчас, когда он уже окончательно перестал надеяться на поддержку со стороны родни. – Идти, чтобы знать, что ты сделал все, что мог. – Тихо добавляет парень, стараясь унять накатывающиеся на глаза слезы. Он ожидал, где-то в глубине души, что его, как маленького глупого ребенка, пожалеют, прижмут к груди и скажут, что вода и камень точит... Или что там еще могут сказать в таких ситуациях? Но Фуку, ровно как и отец, сидят молча, смотрят в разные стороны и старательно делают вид, что ничего не было. Чуя видит сжатые в кулак ладони отца – сердится. Ну и пусть. Ему без разницы и на сдвинутые к переносице брови матери. Он просто понять не может: почему родители так не верят в него? Почему они так категоричны к нему? Почему считают настолько жалким? Хочется встать и убежать, но машина мчится к дому по оживленному шоссе, и Накахара чувствует себя диким зверем, загнанным в клетку. Клетку, что так старательно выковали для него собственные родители.

***

За весь вечер родители слова Чуе не сказали. Мать вроде бы порывалась начать разговор, но была остановлена отцом. – Пусть остынет, переосмыслить все. Он подросток, да к тому же жуткий холерик. Ему время нужно на размышления. – А еще он упрямый, как черт. – Вздыхала женщина, печально рассматривая собирающегося на банкет мужа слегка прищуренными близорукими глазами. Домработница старательно протирала пыль со многочисленных ваз и статуэток, что по гостиной были расставлены как по музею. А чего стоят только одни награды Фуку? Для них именно в гостиной был выделен целый шкафчик, собранный специально под кубки. У Чуи тоже были грамоты, была и парочка статуэток, что гордо возвышались на небольшой полочке над столом. Вот только никому они, кроме самого лауреата, нужны не были. Черви обиды точили душу изнутри, когда Накахара смотрел каждый раз на эти бессмысленные сплавы железа и листы в рамках, но вместе с тем, что-то теплое разливалось по телу, шло от самого сердца. Чуя был горд, рад, что смог заполучить их. Пусть и не республиканские конкурсы, не международные. Пусть и не везде первые места, но ведь выигрывал, побеждал. Значит, он лучше пусть и ничтожного, но хоть какого процента населения. Чуя не знал, как заставить самого себя поверить в себя? Как верить в себя, если уже никто не верит? Как не опустить руки? И не опускал он лишь потому, что твердо знал: музыка – его призвание. Знал, что должен всем утереть нос. Ведь когда все кругом твердят «у тебя ничего не выйдет», так и хочется сделать обратное, доказать. Слушая шум редко проезжающих машин из приоткрытого окна, так как воздух в комнате был какой-то слишком уж зараженный, Чуя упрямо смотрел на черный экран своего телефона. Ничего интересного там не было, всего лишь гладкая черная поверхность с парочкой дорожек-трещин на защитном стекле. И Чуя думал вовсе не над тем, где он мог их получить. Одна единственная настольная лампа едва ли могла осветить всю большую прямоугольную комнату с зашторенными окнами, но Накахаре света хватало. Он в принципе мог бы сидеть в полнейшей тьме, но почему-то не хотел. Сейчас даже не хотелось волноваться об результатах конкурса. Что бы ни говорила мама, Чуе понравилась его игра. Было в ней что-то такое, что скрипач никак найти не мог. Может, это душой зовется? Ох, Накахара, должно быть, совсем вымотался, раз думает о такой ерунде. Блокнот со стихами давно уже спрятан в стол, и Чуя забыл, когда в последний раз доставал его. Ах, точно, когда написал стих про пианиста придурковатого. Сейчас, после трех месяцев более-менее тесного общения, Дазай не казался таким уж на голову отбитым. Он выглядел как человек с кучей таен, как человек замок. Он напоминал скрипачу старую игру «100 дверей». Такой же недоступный, фиг до истины доберешься. Ключи найти просто невозможно. И когда Чуя, казалось бы, находил нужный, он обязательно вываливался из рук, терялся в миллионе других. Не то чтобы Накахаре было дело до пианиста. Они и не общались-то практически. Просто интересно было: что он из себя представляет; почему носит эти бинты на руках и своем глазу; почему ходит вечно в черном; почему вечно твердит о том, что терпеть рояль не может, что не любит музыку? И почему он так упорно не хочет выходить из головы? Скрипач определенно чувствовал вину. Она, как лавина, медленно надвигалась, незаметно, тихо, а теперь, когда Чуя остался наедине со своими демонами, накрыла с головой. Дазай вышел на сцену, не играя ни разу произведения, не послал его, Чую, сыграл, выкладывать если не на 100%, то на процентов 80 точно... А ведь Чуя ему спасибо не сказал. Ни за ноты, ни за помощь. Было стыдно за себя. Не то чтобы Накахара был человеком, которому тяжело поблагодарить. Нет, вовсе нет. Просто тяжело поблагодарить именно Осаму. Чуя как представит его довольную ухмылку и прищуренный глаз, так аж в дрожь бросает. Но все равно решает написать. Вот уже как час решает. Сообщение уже давно набрано, но нажать на отправить пальцы почему-то не могут. Плюнув на все, Чуя все же разблокировывает свой телефон, обращает внимание, что собеседник был в сети аж 7 часов назад, и жмет, прикрыв глаза, на страшную кнопку. Отправлено.

20:39 Кому: Мумия-пианист Ну что, ты там не умер? Если что, я тебя не просил со мной на сцену выходить.

Дазая в сети нет, и Чуя, не дожидаясь ответа, переходит к ленте новостей. Всегда интересно глянуть, кому в мире еще хуже, чем ему. От внезапной вибрации телефона Накахара чуть ли его с рук не роняет. Еле удержал. А то защитное стекло точно бы пришлось менять. Скрипач всегда аккуратно относился к вещам, к телефону в том числе. Откуда же тогда могли взяться трещины? Ох уж это качество. Точнее, его отсутствие. Чуя открывает строку уведомлений и его брови удивленно ползут вверх, когда он видит, от кого пришел ответ.

20:40 От кого: Мумия-пианист Я только собирался отойти в мир иной, но твое противное сообщение заставило мой телефон взреветь сиреной и подняло меня даже с могилы. И вообще, если хотел завести со мной разговор, то написал бы «привет», ну или «спасибо» <(￣ ﹌ ￣)>

У Чуи смешанные чувства: с одной стороны стыдно, что прям пиздец, с другой – прибить этого придурка хочется, а с третьей смешно от нелепого смайлика. А может, еще от чего. Накахара встает из-за стола, идет к расстеленной кровати и падает на нее, быстро печатая ответ.

20:40 Кому: Мумия-пианист Ты же вроде как умирал недавно, а уже во всю активничаешь. А потом все свернешь на меня. Будешь жаловаться, что я тебя, бедного, на сцену заставил идти.

20:41 От кого: Мумия-пианист Ага, еще и пистолет к голове приставил – шаг в право, шаг в лево, расстрел (＾▽＾)

Чуя слегка смеется на заявление собеседника. Это уж скорее Куникида подсунул ноты под нос пианисту и просто не оставил ему выбора. Может, он и согласился не по доброте душевной, а из-за слишком сильной боязни этого демона с золотистым хвостиком. Накахара ведь хорошо помнил, как Доппо постоянно бьет соседа. Осаму вполне мог бы на него заявления в полицию катать каждый день вместо приемов пищи.

20:41 Кому: Мумия-пианист Раз шутишь, значит тебе уже легче?

20:41 От кого: Мумия-пианист Не то чтобы я умирал прям до этого... Но мне приятно, что ты беспокоишься обо мне (ᵔ.ᵔ)

20:42 Кому: Мумия-пианист Да кто беспокоится то?! Я просто интересуюсь. И вообще, ты ведь сознание потерял, лишь только со сцены сошел.

20:42 От кого: Мумия-пианист Ты не представляешь скольких усилий мне стоило не упасть прямо под рояль во время коды. Вот умора бы была ХD

Умора ему... Упади он на сцене, такой бы переполох подняли. Влетело бы всем, и Чуе в том числе. Ведь нечего больных студентов на сцену выгонять. Теперь ясно, почему он коду загнал. Боялся, что доиграть не сможет. Но почему скрипач вступил точно в таком же темпе, с точно такой же динамикой, остается загадкой. Неужели они настолько чувствуют игру друг друга? Бред какой-то. Скорее всего это простое повседневной совпадение. Накахара тяжело вздыхает, переворачивается на живот и соображает, как бы лучше поинтересоваться самочувствием больного, ведь в первый раз Осаму либо специально, либо нечаянно проигнорировал. В лоб спросить? Пожалуй, лучший вариант.

20:43 Кому: Мумия-пианист Как там твоя температура?

20:43 От кого: Мумия-пианист Все держится. Не представляешь, в глазах все настолько плывет, что буквы на клавиатуре с трудом различаю. А еще когда попытался встать, то чуть ли второй раз не отключился. А в целом все прекрасно. Куникидушка приготовил мне бульончик куриный, а вот за пирожными идти отказался. Знаешь такие слоеные, со сгущенкой еще внутри?

Чуя обращает внимание на отсутствие смайликов. Тут два варианта: либо пианисту слишком плохо, либо ему слишком лень. Зная Дазая, скорее всего, второй вариант является верным. Но разговоры о пирожных в данной ситуации кажутся настолько нелепыми и смешными, что Чуя искренне улыбается телефону, отметая все на задний план.

20:44 Кому: Мумия-пианист Я больше люблю заварные. Но ты прав, слоеные тоже очень вкусные. Если у тебя Куникида такой злой и плохой, то я тебе сам завтра занесу пирожные, идет? Ты ведь не пойдешь на объявление результатов?

Накахара совсем чуть-чуть стыдно отправлять это смс. Все-таки они с Дазаем даже не друзья, не приятели. Они постоянно цапаются, спорят и вообще ни дня без ссоры не проходит, но почему-то сейчас хочется сделать пианисту приятное. Доказать, что вот, Дазай, смотри, я не такой уж и говнюк. Возможно, скрипач просто хотел очистить свою репутацию в глазах музыканта, может, просто хотел привлечь к себе внимание. Чуя и сам не знает. Он в последнее время вообще ничего не знает ни о себе, ни о других, ни о мир в целом.

20:44 От кого: Мумия-пианист На объявление точно не пойду, зачем? Даже если здоровый был бы, не пошел. Не прошел – ну и ладно. А если прошел, то и так узнаю. Кстати, сначала ты меня выгнал под дождь, угрожал перед номером, а теперь пирожные... Колись, ты туда яда подсыпать собрался?

У Чуи аж сердце екнуло. Перечитав несколько раз сообщение, парень не знал что ответить. Ну конечно же Осаму будет его в чем-то подозревать. Не каждый день твой соперник решается навестить тебя и привести немного пирожных. Накахаре просто стыдно. Жутко стыдно. Поэтому и безумно хочется хоть как-то загладить свою вину. Неужели это идиот с битами на пол-ебала не понимает таких элементарных вещей? Где-то на 1 этаже мама опять играет на скрипке, а кто-то аккомпанирует ей на рояле. Наверное, опять тот страшный дядька пришел. Резкие выкрики скрипки с гвоздеватыми аккордами рояля мешают сосредоточиться и хоть что-нибудь написать. Почему они решили играть именно сейчас? Накахара понимает, что такая доброжелательность выглядит с его стороны необычно, даже как-то навязчиво, смешно, но скрипачу по непонятным причинам действительно хочется навестить своего недоделанного концертмейстера. Может, пирожные лишь предлог?

20:48 От кого: Мумия-пианист Эй, Чу-чу, ты чего замолчал? Я ж шучу. Если не боишься заразиться, то приходи. Я даже чаем угощу＼(￣▽￣)／

И Чуя искренне улыбается, сам не зная чему. Может быть, у него прямо сейчас появляется новый друг? Дазай, конечно, та еще падла, бесит жутко, тупица редкостная, но он талантливый и вроде бы не такой уж и плохой. Может, в качестве товарища, с которым можно обсудить задачу по гармонии и послушать викторину, Осаму вполне неплохо смотрится. И почему-то Чуе уже совершенно без разницы, что это мумия бинтованная из общего крыла.

20:48 Кому: Мумия-пианист А вот и приду. И учти, я чай не пью, только кофе)

20:49 Кому: Мумия-пианист И вообще, не шли эти тупые старомодные смайлики, бесишь

***

Утром родители на Чую тоже внимания особо не обращали. За столом сидели молча, перекидывались между собой парочкой фраз, а когда приветливая домработница попыталась пошутить и разрядить обстановку, отправили ту на второй этаж убираться в спальне. И их совершенно не волновало, что там уже прибрано. Чуя на это лишь фыркнул, недовольно жуя жидкую овсянку. Чего это они тут выделываются, игнорируют. Можно подумать, у Накахары уйма желания общаться с ними. Да ни капли. Наверное, они никогда не смогут нормально жить. По крайне мере, пока эти якобы самые умные взрослые не станут держать свой язык за зубами. С дома Накахара постарался уйти как можно скорее. Даже не дожидался водителя, что уехал на почту за какими-то бандеролями. На своей машине быстрее будет. Открыв дверь своего четырехколесного коня, парня даже на ностальгию пробило. Это ж сколько он не сидел в своей прелести? Наверное, месяца два. В последние месяцы время выезжать куда-либо не было совершенно. На учебу всегда удобнее ездить с водителем, ну, или на такси. Вдохнув лимонный запах ароматизатора, Чуя нащупывает в кармане своей кожанки ключи от машины и достает их, ловко подбрасывая в воздух и перехватывая. С утра на улице прохладно. Холодно и в машине, и несмотря на легкую черную кожанку, ключи никак не поддаются слегка замерзшим пальцам. Когда машина заводится, то Чуя удовлетворен улыбается в ответ на мелодичное жужжание мотора и, вдавливая в пол сцепление, переключает передачу. Ехать в своей машине по утреннем городу в июне в субботу просто замечательно. Какие-то неудачники, которые учатся по выходным, торопятся в школу, кто-то едет с семьей за город. Но в целом людей не много, и Чуя вполне чувствует себя отдохнувшим и свободным. Даже немного счастливым. Так как в субботу в академии никому особо делать нечего, найти место для парковки труда не составило. Замкнув своего верного четырехколесного спутника, скрипач быстрым шагом направился прямо к кованным воротам, перекину футляр со скрипкой через плечо. Акутагава с Ацуши, по волшебству, никак иначе, повстречались прямо у гардероба. Накаджима этот, чудак полный, даже в выходной пришел в форме. – Чуя-сан, вам очень идет этот наряд. – Слегка смущаясь, делает комплимент ударник, когда молчание после приветствия слишком уж затянулось. – Да я знаю. – Гордо отвечает Чуя. Он долго работал над своим стилем. Выбирал, что ему нравится, что нет, что к лицу, а что лучше оставить в шкафу на съедение чудищам. Школьную форму парень не любил, но и в таком прикиде его мало кто видел. Все-таки не в выходные дни Чуя редко появлялся в академии. Наверное, никогда. Ацуши очень понравился вид старшего товарища, и это скрипачу очень льстило. Это ведь один из самых любимых образов: черные джинсы. Узкие настолько, что на влажные ноги надеть будет проблематично. Зато они выгодно подчеркиваю худые, но поджарые ноги. Наверх парень надевал обычную белую майку. Поверх нее всегда надевался темно-красный кардиган. Если бы Чуя был художником, то сказал бы «цвета бисмарк-фуриозо». Но, к сожалению или к счастью, Накахара не разбирался в цветах и говорил всем понятное: «бордовый», хоть это и не бордовый. Следом надевалась черная кожанка. В зависимости от сезона она была легкая, с утеплением или же вовсе сменялась на синтипоновую куртку. На голове всегда красовалась любимая шляпа для прибавления нескольких сантиметров роста, пусть и всего лишь визуально, которая многих почему-то очень уж напрягала. Ноги были обуты в тяжелые ботинки или же берцы. На шее красовался черный ремешок – чокер. Бесполезная вещичка, но именно с ней образ смотрелся завершенным. В зале студентов было не много. Даже не 60 участников. Кому-то, видимо, слишком лень было к десяти переться в академию и узнавать результаты своих трудов. Почему-то у Накахары не было сомнений, что основная масса пропустивших – ребята из основного крыла. Свет в зале практически не горит, разве что у самой сцены, собравшиеся студенты жутко шумят, а парочка каких-то идиотов даже достали свои инструменты и наигрывают странные мелодии. Совершенно не уважают чужое личное пространство. Шум и гам стоит такой, что у Чуи настроение резко ухудшается и он садится на мягкое кожаное кресло уже не с той вполне дружелюбный улыбкой на губах, а с недовольно сдвинутыми к переносице бровями. Слева от него садятся Ацуши и Акутагава, а справа кресло занимает прибежавший Куникида. Он снова выглядит запыхавшимся и растрепанным. – Не собрался ли ты сменить специальность на бегуна? Трубач не сразу понимает шутку и вполне серьезно собирается спросить, с чего он, Чуя, это вообще взял. Но потом все же осознает, что рыжик над ним просто стебется, и смотрит на парня уже недовольно. Еще один шутник нашелся. – Я слегка проспал. Не стал ставить будильник, чтобы Дазая не будить, и проспал. Хотя обычно и без будильника встаю ровно в семь ноль пять. Привычку такую вот выработал. Чуя кивает, словно ему была интересна эта информация, и смотрит на сцену. Туда под медленно затихающий гул, уже поднялся Мори Огай, ректор этой чудной академии. Снова в своем мрачной прикиде — его только Дазай по мрачности переплюнет — мужчина, как и всегда, выжидающе уставился на зал, в ожидании тишины. Ну вот не мог этот ректор говорить вместе с кем-то. Особенно когда вопросы действительно были важными. – Итак, дорогие конкурсанты. – Начал Огай, поглядывая на небольшой листок в своей руке. – Я буду краток, так как все мы хотим скорее домой и растягивать свою речь я не вижу смысла. Для начала я оглашу список прошедших дальше. Это тридцать восемь человек. То есть практически половина конкурсантов отсеялась. Сразу скажу, что, если вы помните, все участники выступали под номерами-шифрами, которые им присвоили за десять минут до начала конкурса. Шансов того, что жюри было подкуплено и все было построено, нет. Так же жюри очень тщательно и внимательно слушало вас, отмечало все недостатки и достоинства. И даже записывало их. Если есть желание ознакомиться со списками замечаний и пожеланий, подойдите к вашим кураторам, они все покажут и расскажут. – Этот наш Ода сенсей ничего нам не объяснит и не пояснит. Он сам толком ничего не знает. – Заметил Чуя, косясь на ребят из группы В. И чего это они только рядом сели? Специально нервировать хотят? Чуе и так уже плохо стало от духоты в зале и волнения. Если до этого Накахара был уверен, что прошел, то теперь он уже был не уверен и в том, что его Чуей зовут. Голова шла кругом, мысли совершенно не хотели собираться воедино и Накахара действительно боялся сейчас упасть в обморок. Потерять сознание от волнения! Ожидая результаты конкурса! Да если кто узнает, смеяться будет до конца жизни. Очинается Чуя лишь тогда, когда слышит свое имя, слетающее с губ ректора. Оно действует как оживляющее заклинание, и Накахара резко, наплевав на время и место, поворачивается к Акутагаве, интересуясь: Он прошел? – Да, прошел. Ты разве не слушал? Казалось бы, простая фраза, а у Чуи от гордости грудь распирает, а на глазах слезы от счастья. Это всего лишь первый этап. Целых тридцать восемь человек с ними прошло. Нечем особо тут гордиться. Но для Чуи это победа, пусть и такая крошечная. У него все-таки есть шанс доказать, что музыка – это его призвание. – Дазай-сан тоже прошел, мы все прошли. – Сообщает Накаджима шепотом, чтобы ректор, не дай бог, не заметил. Но он, видимо, замечает и погружается в немое молчание, ожидая этого и от студентов. – Выбывшие студенты, как и оговаривалось ранее, освобождаются от летней сессии, но уже принимают активное участие в зимней. – По залу пролетел недовольный гул. Ежу понятно, что никто никакую сессию не хочет. А Мори продолжал, не замечая недовольства студентов и, расхаживая по огромной сцене. На ней могли бы пьесы ставить, а не только на рояле да трубе играть. – Прошедшие же ученики едут в обязательную поездку в летний музыкальный лагерь, на две недели. Уезжаем с началом сессии. Естественно, с вами отправятся ваши кураторы. Эта поездка предназначена для более качественного разучивания программы, вашего оздоровления, и конечно же раз движения границ ваших музыкальных познаний. Вас будут водить на всякие фестивали, концерты оркестров и не только. В общем, всячески культурно обогащать. Студенты слушали затаив дыхание. В прошлые годы обучения было что-то подобное. Только вот ни в какой лагерь никого не везли. Просто устраивались общие экскурсии, поездки и прочие мероприятия. А тут прям лагерь. – Все это так волнующие и интересно! – Возбуждено шептал Ацуши, барабаня по своим коленям длинными пальцами какой-то гавот. – Это замечательно. Мне бы не помешала передышка от родителей. – Закивал головой Чуя, посматривая то на Акутагаву, то на Куникиду. Неудобно все-таки так сидеть: посреди двоих товарищей. Непонятно кому внимание уделять, к кому повернуться. Акутагава на заявление друга только сдержанно кивнул, и положил свою худощавую руку на плечо друга. Парень хорошо знал о проблемах друга в кругу семьи. В последнее время и у него самого было не все гладко, но флейтиста хотя-бы никто не растаптывал морально, не угнетал, не давил. Скорее уж родители Рюноскэ решали вопросы между собой, не особо впутывая сына в свои разборки. – Все остальные нюансы и вопросы вам расскажут ваши кураторы. Они же и будут с вами в лагерях. – Продолжали вещать откуда-то из-под сцены. Мори уже покинул всем видное место и устроился где-то за столами, что совсем недавно было занято придирчивым жюри. Его черная макушка хорошо угадывалась среди остальных благодаря не маленькому росту, но выражение лица ректора теперь оставалось для всех загадкой. Оно явно было как всегда отстраненно-холодным, с острым искусственным оскалом на тонких обветрившихся губах. – Что с собой брать, условия 2 этапа и прочее тоже узнаете у своих кураторов. Я же основное вам рассказал, результаты объявил, вроде все. А нет. – Ректор на пару секунд замолчал, как бы набираясь сил, а потом громко и даже торжественно громыхнул на весь зал. – Всем удачи. У Мори Огая был спокойный голос, даже слегка монотонный, но с леденящими душу нотками. После его фразы студенты даже не сказали «спасибо» или всем привычное «к черту», а просто тихо отправились к выходу по своим делам. Ректор лишь удовлетворенно скрестил руки на груди, наблюдая за постепенно пустеющим залом. Мори никогда не кричал на учеников, даже голос не повышал. Он никогда никого не оскорблял и не унижал, не угрожал исключением, но его все равно все уважали и боялись. От одного его взгляда хотелось сквозь землю провалиться. Казалось, он всю душу тебе переворачивает, что-то упорно там разыскивая. Из него вышел бы отличный психолог или психиатр. Ректор не особо хвастался своими знаниями и навыками, особо не толкал умных речей и в принципе не демонтировал ничего, для завоевания такого авторитета. Он просто смотрел так, словно лично прожил все прошлое, он улыбался так, словно знает все будущее. При нем в принципе говорить было сложно. Под настойчивым взглядом черных глаз весь дрожишь, боясь сказать какую глупость. Чуя искренне сочувствовал тем, кто учился по индивидуальным у него. А такие были. Мори Огай был пианистом, учеников брал к себе редко и мало: каждый второй год по два ученика. Порой не брал совсем. Если слухи, что краем уха собирает Накахара, верные, то именно ректор является преподавателем Дазая. Уж эти двое точно друг друга стоят. Покинув просторный зал в сопровождении своих товарищей по группе, Чуя решил слегка от них отделиться. Во-первых, он пообещал заскочить к Осаму после собрания. Во-вторых, прежде чем лететь к Дазаю, нужно было заскочить в какую-нибудь пекарню и купить пирожные. А еще не мешало бы наведаться в аптеку. Дазай ведь студент, что живет в общаге, а не дома. У него точно нет никаких нормальных лекарств, разве что уголь с аспирином. Тем более аптек сейчас больше, чем собак бездомных: на каждом углу, в каждом торговом центре. Да, люди, конечно, сейчас болеют часто, экология ни к черту, но зачем столько-то аптек? Можно подумать, от количества повысится качество. Попрощавшись с ребятами, Чуя уселся в свою машину, все-таки хорошо, когда на парковке уйма свободных мест, и не нужно бросать машину чуть ли не в соседнем квартале. Ближайшая пекарня оказалась не так уж и близко. Хотя нет, она то была не далеко, но прямую дорогу к ней перекрыли из-за дорожных работ. Пришлось ехать в объезд, тратя драгоценное время. Вообще, драгоценное время они все тратят, когда дожидаются этих общих собраний с кураторами. Ведь тематику и условия второго этапа им скажут ну максимум в понедельник. А это, между прочим, целых два дня пропадет, которые можно было бы потратить с пользой. Акутагава сначала пошел за, Чуей следом: а вдруг подвезет до дома? Но останавливается на пол пути. Чуя сегодня, что бы он не говорил, явно не в настроении и не здесь, не с ними. Улетел куда-то в своих мыслях и мечтах, что фиг до него достучишься. Просить у него сейчас подбросить, все равно что ссору первому начинать. Чуя слишком уж щепетильно относился к своей машине. Да, иногда подвозил Акутагава, но когда был в хорошем настроении. В остальные дни все, не зависимо от статуса и положения, получали прямой отказ. И дело не в экономии денег или же времени. Накахара просто до скрежета зубов не любит впускать кого-то в свою машину. То они ноги не вытрут, то волосы свои оставят, то, не дай бог, что-нибудь прольют. Такое уже было, когда несколько однокурсников попросили забрать их из клуба после очередной гулянки. Накахара, по непонятному порыву доброты, примчался через десять минут. Трое парней сначала погрузили пьяную в стельку девушку, а потом залезли сами. Как итог: девушка эта безбожно испачкала коврик на полу, стошнив от отравления организма алкоголем. Парни же пролили бутылку то ли сакэ, то ли обычной водки на заднее сиденье. Чуя потом неделю выветривал запах спирта и вычищал заляпанные грязью чехлы. Складывалось впечатление, что он вез четырех свиней, а не студентов. Набухались, тут, понимаешь ли. Нет, против алкоголя Чуя ничего не имел. Но только если тот был качественный и компания подходящая. Ну а то, что зачастую компания эта состояла из одного его, вспоминать не обязательно. В общем, Чуя к машине относился бережно, с любовью и делить ее ни с кем не хотел. Рюноскэ чувствовал это на уровне инстинктов и никогда не посягал на железную подругу однокурсника. Чуя за это его ценил. Дорога до пекарни и обратно заняла не больше 30 минут, и в скором времени Накахара уже торопился к большому общежитию, неся в руке два пакета. Один был с аптеки. Чуя не разбирался особо в лекарствах. Просто пил то, что врачи царапали на разноцветных листочках с рекламками. Поэтому, придя в аптеку просто купил то, что подороже, сопровождал просьбу «от простуды что-нибудь, наверное, и от температуры». В аптеке смотрели на него как на дурака какого. Но Чуя и сам умеет так на всех смотреть, поэтому на наглый взгляд фармацевта внимания не обратил. К каким-то разноцветными таблеточкам и микстуре в пакет еще отправились желтые круглые витаминки и леденцы для горла. Вроде бы у Осаму не было проблем с голосом, но горло, чисто логически, при простуде саднит. Чуя что, не болел никогда? Лет до 7-ми чуть ли не каждый второй месяц. Во втором пакете лежал прозрачный пластиковый контейнер с тремя пирожными, приготовленные совсем недавно. Буквально на глазах Чуи. В пирожных скрипач разбирался получше, чем в лекарствах, и поэтому был полностью уверен, что Дазаю понравится. Интересно, а он еще спит? На часах уже первый час дня, но ведь он простужен. Чуя просто уверен, что когда этот пианист болеет, то спит целыми днями, ничего не делая и поднимаясь разве что в туалет. Хотел бы посмотреть, а спит Дазай тоже с битами? И что случилось с его глазом? Его действительно нет? В общежитии было достаточно трудно ориентироваться. Да еще и вахтерша чуть ли не выгнала на улицу. Только студенческий смог успокоить ее и пропустить внутрь. Общежитие строилось весьма странным образом: на первом этаже, кроме огромного холла, в который попадаешь сразу, как входишь в здание, находился большой конференц-зал для собраний общежития. Так же на первом этаже была уйма классов для занятий музыкой, несколько – для других устных и письменных предметов. По рассказам родителей общага – страшное место, где гуляют стаи тараканов размером с человека, соседи только и делают, что еду стараются у других украсть, а в туалетах отшиваются местные гопники. Хотя какие гопники в музыке? Поймают и заставят Шенберга¹ слушать? В реальности же общежитие было вполне милым и уютным местом. По первому этажу проходили редкие компании студентов или на выход, или к себе, наверх. Из всех классов вылетали отрывки различных мелодий, исполняемый на разных инструментах. Сгорбленные уборщицы в синих фартуках старательно мыли плиточные ступеньки, ворча на каждого прохожего, и лампочки были длинные, как в офисах, а не как в русских тюрьмах – на одном проводе. Шумновато тут конечно, но Чуя бы лучше жил тут, нежели с родителями. Скрипач в последнее время реально начал задумываться над снятием квартиры. Его подработка дает достаточное количество денег для этого, но будут ли родители помогать финансово? Так как Чуе денег только на квартиру и хватит. А есть и жить за что? У него тут еще и смычок сносился. Того и гляди, скоро древцем играть будет. В какую комнату идти Чуя знал, Дазай еще вчера, когда они переписывались сказал «513». Правда кроме того, что логически она должна быть на 5 этаже, Чуя ориентирован больше не знал. Но к его счастью, добрый первокурсников показал куда ему следует идти. Иначе скрипач бы еще минут 10 бродил в поисках пристанища. Почему-то, когда Чуя занес руку для стука, то просто не мог сдвинуть ее с места. А что если Дазай не хочет его видеть? Что, если он просто шутил? Накахара тогда будет выглядеть полным идиотом. Может его и не ждут вовсе? Почему-то и за лекарства, и за пирожные стало настолько стыдно, что кончики ушей покраснели. Тем более сегодня он не в обычной школьной форме, а совершенно в другом наряде. Почему-то было ужасно неловко показаться в нем перед Дазаем. Чуя любил этот наряд. А что если Осаму засмеет? Не то чтобы для скрипача было важно мнение этой мумии, но негативные комментарии получать не хотелось. Уф, у Чуи даже сердце быстрее забилось. Неужели он так волнуется? Было бы перед кем! От злости на самого себя Накахара громко стучит три раза в дверь и испуганно замирает. Что он только что сделал? Он же совершенно не готов разговаривать. Что сказать? С чего начать? «Наверное, нужно начать с привет. – Решает Чуя, сминая в руках ручку целлофанового пакета. – Но почему-то это «привет» панику не отогнало». Тяжелые шаги подошли к самой двери, щелчок ключа в двери и она распахнулась, открывая обзор на комнату и жильца комнаты. Вот только Чуя очень уж удивлен видеть на пороге не Дазая, а Куникиду. «Точно, как я мог забыть, что они живут вместе» – думает рыжий, неловко стушевавшись перед самым порогом. Встреча с Куникидой немного успокоила, это не Дазай. Но ведь сейчас будет встреча и с пианистом. – Проходи, что-то уточнить или так просто? – Любезно интересуется Куникида, пропуская гостя на небольшую кухоньку и закрывая дверь. Кухня действительно небольшая: пометились только вешалка для верхней одежды, подставка для обуви, пару шкафчиков, плита, холодильник, раковина и небольшой стол с двумя стульями. У окна с широким подоконником стояло старое компьютерное кресло. Видимо на окне кто-то делает уроки, так как весь подоконник завален открытыми нотами, тетрадями и парочкой книг. Возле холодильника находится дверь, а напротив ее – еще одна. Чуя предполагает, что она ведет в ванную, а другая – в комнату. В принципе, хоть и мало место, но очень уютно. Мебель аккуратная, новая. Кухня светлая, и стены выкрашены в бежевый, прям как Накахара любит. Он бы не отказался жить в таком месте. – Да я к Дазаю пришел. Принес ему... – Чуя запинается, не зная, стоит ли говорить, что именно, но решает не уточнять, – кое-что. Он спит? Куникида уже налил воды в электрический чайник и поставил его греться. Быстро он, однако. Чуя только успел повесить свою кожанку на вешалку и усесться на стул. – Черт знает, где этот Дазай. Умчался куда-то, может к Оде. Когда я пришел, его уже не было. Ну и ладно, с ним одна головная боль. – Жалуется парень, доставая с верхнего шкафчик две абсолютно белые чашки. Даже тоскливо как-то. Слишком уж тут все идеально. Все чистое, светлое. И только беспорядок на окне дает понять, что тут кто-то живет. Ну и ветровка Куникиды на вешалке. От новости, что Дазая нет, становится легче дышать и Чуя чувствует себя куда увереннее. Даже улыбнулся. Неужели он так сильно боится этого пианиста? Или что? – А это Дазай вещи на окне оставил? – Да, этот придурок вечно за собой не убирает. Ты бы видел, во что он к концу каждой недели нашу комнату превращает. Зайди как-нибудь, посмотри. В обморок грохнешься. – Не, спасибо. – Любезно отказывается Чуя. Нет у него никакого желания сюда еще приходить. Ему вроде бы тут и понравилось, но все равно чувствует себя парень, как на вражеской территории. Закинув ногу за ногу, Чуя задевает шелестящие белые пакеты. Точно, нужно же Дазаю передать. Накахара берет с пола пакеты в руку и протягивает их Куникиде. – Вот, передай это Дазаю. И положи в холодильник, наверное... Доппо берет два пакета в руки и послушно кладет в белый железный ящик, даже не смотря и не спрашивая: что же внутри? – Что бы ты ему не принес, не траться на него. Не заслужил, наглец. – Да там по мелочи... К тому же мне не сложно. – Все равно, нечего его баловать. Идиота такого! – Ладно, я пойду, наверное, раз Дазая нет. – Чуя уже поднялся с места, но был усажен назад сильными руками Куникиды. – Сиди уже, для кого я воду грел? Или тебе так неприятная моя компания? – Да не то что бы. Просто... Ай, ладно, посижу. – У Чуи не было особо желания говорить с Куникидой, но парень хотел узнать, как Дазай выучил пьесу? Не мог же он действиетльно выучить, лишь посмотрев. Если такие люди существуют на планете, то что делать другим? – Тебе чай или кофе? – Достает с верхнего шкафчик Куникида две пачки напитков и показывает скромные запасы Чуе. – кофе. Две сахара. – С молоком? – Угу. Кофе Куникида заваривает очень быстро, и вскоре перед Накахарой стоит кружка ароматного напитка. Растворимый кофе Чуя пил чуть чаще, чем никогда. В основном у них дома варили из зерен, в турке. Чуя его очень обожал, хоть папа и не поощрял увлечение сына. На сердце плохо влияет и бла, бла, бла. Кому какое дело до сердца, когда тебе 18? – Будешь печенье овсяное? – Гостеприимно предлагает Куникида, ставя напротив Чуи и свою чашку с чаем. Не дожидаясь ответа, трубач тянется за пакетом с печеньем, но дается лишь пустой пакет. – Вот же повелитель туалетной бумаги, все печенье сожрал! А то я думал, почему суп нетронутый. Чуе приходится приложить очень много усилий, чтобы не заряжать во весь голос. А то некультурно как-то. Достав телефон из заднего кармана брюк, Чуя быстро находит контакт, обозванный «Мумия-пианист» и переименовывает на «повелитель туалетной бумаги». Ай да Кунккида, как он его здорово то обозвал. Теперь только так Чуя звать его и будет. Довольный как слон парень отхлебывает кофе и выжидающе смотрит на визави. Первому говорить и спрашивать не хочется. Пусть Доппо сам начнет. И он начинает, прекрасно понимая намеки скрипача. – Ты ведь о Дазае расспросить хочешь? – Да, – Ставя чашку на стол с характерным звуком, кивает рыжий, – Он специально разучивал мою сонату? Он знал, что я останусь без концертмейстера. – Этот идиот не знает даже то, что знают все студенты, а именно, когда день стипендии. Ничего он не знал. Просто память у него феноменальная. Не раз уже убеждаюсь. Чуя просто сидит, пилит взглядом спокойного собеседника и понять не может: кем нужно быть, чтобы запомнить несколько листов не играя? Неужели Дазай настолько крут? У Чуи аж кровь в венах закипать от зависти начала. – То есть, он действительно выучил? – Именно. Ты бы видел, как он всякие викторины и ответы учит. Все с первого раза запоминает, да еще и сыграть может. По слуху. – Куникида громко сербает с кружки, а потом ловит себя на этом, стыдливо пряча глаза. Неприлично это. – Он абсолютник, да? – Как-то слишком уж отчаянно спрашивает Чуя. Даже этот идиот имеет все данные для музыки. У Чуи аж руки опускаются. Ведь в таком случае против Дазая у него нет никаких шансов. – Абсолютник. Притом самый абсолютный. Даже слышит на какой ноте я зеваю, представляешь. Я этого пианиста чокнутого перевариваю плохо. Он тупой, хоть и гений. Гадкий и мерзкий, эгоистичный. Но очень способный. – Вот оно как... – Тянет Чуя. Кофе что-то совсем расхотелось. И так во рту ужасно горько. Бросая взгляд на настенные часы, Чуя понимает, что нужно уходить. На работу ему к четырем, но говорить про Дазая, особенно с этим Доппо, не охота. Почему-то не нравилось Чуе, как Куникида отзывает об этом пианисте. И дело даже не в похвале, а в негативных комментариях. Почему-то Накахара было противно выслушивать гадости про пианиста. Словно про него говорят. Это было странно, поэтому не желая ни в чем разбираться Чуя буквально сбежал из комнаты и общежития, ссылаясь на работу. Заводя свою машину и бросая кожанку на заднее сиденье, так как яркое солнце на улице уже прогрело все что можно, Чуя уже не уверен, что рад тому, что не застал Дазая сегодня в комнате.

***

Ресторан, в котором подрабатывал по выходным и некоторым будням Чуя, носил пафосное название «praeclarus». Вроде бы «превосходный» на латыни. Этот ресторан принадлежал именно к той сети заведений, за которых цены завышены в 5 раз лишь из-за названия и престижа. Владельцами были Джейсон и Скарлетт Милдроу, американские бизнесмены, что просто без ума от Японии, и что хотят всю планету захватить своими «praeclarus-антами», и никто им в этом особо и не мешает. Цены в этом ресторане были такие, что даже Чуе с его-то обеспеченностью показалось слишком уж жирновато. Но находилась целая куча людей, что хотели именно в этот ресторан и платили сумасшедшие деньги за бронь столиков. Естественно, музыка в таком заведении была живая. Управляющий рестораном, старый немец Франц Шульц всегда разодетый в дорогой черный фрак и с большими перстнями ка каждой руке, лично договаривался с лучшими музыкантами Йокогамы. Некоторых нанимал на постоянно основе, некоторые выступали разово. Будучи хорошим знатоком музыкальной культуры и имея отличный вкус, мистер Шульц заставлял звучать в стенах ресторана различную музыку: от классики до джаза. К музыкантам в этом заведении требования были такими же высокими, как и зарплаты. А гонорары действительно были не плохие. Для Чуи было настоящим шоком, когда после прослушивания ему разрешили выступить, а после первого выступления предложили работать на постоянной основе. Наверное, имя сыграло свою роль. Полноценно работать парень не мог, лишь по выходным и редко по будням, на каникулах. Сейчас же, из-за конкурса, парень вообще приходил редко. Только по субботам и то всего на 4 часа. Работай он ежедневно и по часов 6, то мог бы жить самостоятельно, на съемной квартире без поддержки родителей вовсе. Но из-за учебы времени на работу не было. Чуя задумывался после завершения образования работать в этом месте, но потом в памяти вплывали слова матери «Чуя, ты должен стыдиться того, что работаешь в таком месте. Ты предал настоящее искусство и играешь для потехи публики примитивные мелодии». Не сказать, чтобы Накахара был полностью с ней не согласен. Его и самого подобное положение не очень-то устраивало. Но мелодии Чуя играл не примитивные. Да, порой легкие, зато разных стилей: от барокко до минимализма. И что-то легкое, и произведение, разученные в академии. Милый скрипач-виртуоз с необычайно рыжими волосами быстро покорил сердца постоянных клиентов и они даже интересовались у Франца, не заболел ли этот молодой маэстро, когда Чуя долго не появлялся. Рабочий коллектив был совершенно разный. Официанты менялись так часто, что Чуя и не пытался их запомнить. Из постоянных только Юки, милая девушка с выкрашенными в розовый волосами чуть ниже плеч, да Алексей, русский парень, но настолько хорошо говорящий по-японски, что со спины не отличишь. Остальные же менялись, как перчатки. Зайдя в просторную раздевалку для персонала, Чуя первым делом устроил свою скрипку на свободном стуле, и только потом отправился к шкафчику 17, что был всегда по выходным закреплен за ним. Парни, одного из которых скрипач видел впервые, замолкли и уставились в свои гаджеты, словно и не вели оживленную дискуссию секунды три назад. Чуя же принялся переодеваться. Это можно было бы сделать дома, но тут удобнее. Сменив белую майку на выглаженную рубашку цвета бордо, кардиган на ультрамариновый пиджак, черные узкие штаны на зауженные брюки со стрелками в тон пиджаку. Достав из принесенного большого пакета синюю шляпу с голубой ленточкой у основания и черный галстук, Чуя захлопнул дверцу. Закрыв шкафчик с вещами на ключ, Накахара переметнулся к прямоугольному недавно вымытому с разводами зеркалу. Явно какой-то новенький неумеха мыл. Может и тот, со страшненьким лицом, что так усердно пытается не замечать скрипача. По-хорошему, музыкантам нужна отдельная гримерка, а не с официантами. Такие есть, но Чуя не мировая знаменитость, и приходиться довольствоваться тем, что есть. Рассмотрев в зеркале свое чистое чуть раскрасневшееся от подъема по лестнице лицо, Накахара слегка поправил свои волосы складным гребешком, что тут же был убран во внутренний карман пиджака, а затем принялся за завязывание галстука. Хорошо, что Чуя умел это делать очень быстро. Не все парни этим могут похвастаться. Достав свою скрипку из футляра, и оставив тот в специальном отсеке, парень перед выходом презрительно осмотрел отошедших на перерыв официантов, и скрылся за стеклянной дверью, ведущей в главный зал. Его аккомпаниатор – не молодая женщина, преподаватель музыки Аи Якамура – уже сидела за длинным концертным роялем в своем бархатном бордовом платье и неспешно наигрывала какую-то из мазурок Шопена. Увидев Чую, она ему приветливо улыбнулась, и, не доигрывая до самого конца предложение, взяла заключительную каденцию, прерывая поток нот. Никто, естественно, ей не аплодировал. В таких местах громких оваций не дождешься. В таких местах просто нужно играть без остановки. – Долго же тебя не было, мы тут заскучали. – Улыбалась женщина, открывая сборник пьес для скрипки и фортепиано. – Муки любви? – Давайте начнем с этого. – Соглашается Чуя и замирает в ожидании кивка и первых аккордов короля всего оркестра, как говорил Лист. Торопливые аккорды вальса закружили по залу, погружая, казалось, весь мир в водоворот европейского танца. Наверное, никто и внимания не обратил на присоединившегося скрипача, но кто-то начал постукивать пальцем в такт, кто-то улыбнулся шире, а кто-то и вовсе начал мурлыкать себе тихо под нос знакомую мелодию. Бегая юркими пальцами по черному грифу, Чуя просто понять не мог – чем же его родители так недовольны? Он ведь играет, людям это нравится. А если нравится людям, то его миссия как музыканта выполнена, разве нет? За Крайслером полетел «экосез» Бетховена. Чуя даже Шопена сыграл, несмотря на то, что он для скрипки не писал. Сейчас и симфонии можно играть лишь на рояле, или в дуэте с трубой. Почему бы и нет? К концу дня Чуя был выжат, но счастлив. Он собой доволен, играл хорошо. И пусть особо никто и не заметит его ошибок, кроме действительных ценителей музыки, но даже звук был не плохой. Лениво-легкий, сказал бы Чуя. Приподнятое настроение портило только возвращение домой. Накахара искренне надеялся, что родители уедут в гости, или же просто будут не в гостиной, чтобы он, Чуя, мог спокойно пробраться в свою обитель. Почему-то даже не хотелось делиться радостью о победе и продвижении в следующий этап. Почему-то захотелось написать пианисту перемотанному, что он честно ждал его, а тот не пришел.

***

Яркое летнее солнце действительно было беспощадно. Озаряя весь мир, оно буквально прожигало дыры в прохожих своими длинными лучами. Проезжающие машины громко сигналили тормозам, что не едут на зеленый сразу же, так как домой в прохладу хотят все. И только старушки, что тоже в воскресенье было не мало в центре, чувствовали себя прекрасно в длинных юбках и пушистых гольфах. Чуя просто поражался их выдержке. Хоть в его машине и есть кондиционер, хоть он и заправлен, да он даже работает, но скрипачу это не особо помогает. Все равно душно. Нужно было надеть шорты, а не эти жаркие джинсы. Умереть можно. О своих проблемах Накахара забывает, когда видит в толпе прохожих на тротуаре знакомую макушку с шоколадной стружкой волос и бинтами. Серьезно? Он даже сейчас носит бинты? Что же там такое? Может быть какой шрам? Проехав немного рядом с Дазаем, Чуя все же сигналит ему, останавливается. Перегнувшись через весь салон, он открывает пассажирскую дверь, приглашая этого больного пианиста внутрь. Все-таки ему не так уж и трудно подвести до нужного места. Дазай сначала смотрит на Чую и распахнутую дверь удивленно, замерев, как статуя, словно призрака увидел. А затем вновь возвращает на растерянное лицо свою фальшивую улыбку и под чуино громкое «садись скорее, идиот, тут нельзя парковаться», залазит в салон. Осмотрев прикид Дазая, Чуя чуть ли воздухом не давится. Он же весь в черном. Как он вообще на этом солнцепеке выжил? Черные штаны с «модными» дырками на коленях, черная джинсовая расстегнутая рубашка поверх, слава богу, белой майки. Даже рюкзак черный. Охуеть, у Дазая, оказывается, есть рюкзак. – Тебе куда нужно? – Встраиваясь в нужную линию движения, спрашивает Накахара, поглядывая то на Дазая, то на дорогу. – А ты с каких пор таксистом работаешь? – Глумится Осаму, рассматривая салон. В принципе очень даже не плохо. Дорого и со вкусом. Даже собачка-болванка на панели не выглядит глупо, даже в тему. – Заткнись, а то я могу и представителем похоронного бюро поработать, и киллером, на пару. – Понял-понял! – Засмеялся Дазай, поднимая руки в сдающемся жесте. – Так куда едим? – К академии. – А где был? – У Одасаку, это допрос? – Нет, – Вздыхает Чуя, останавливаясь на красном. Черт, не успел проскочить. Теперь жди почти две минуты. Поворачиваясь к Дазаю, Чуя уже не может сдержать любопытство и выдает: – А почему ты постоянно в черном ходишь? По резко изменившемуся лицу Дазая, Чуя понимает, что спросил лишнего и тут все не так просто, как кажется. От волнения и неловкости парень закусывает губу, посматривая на светофор. Ну же, где зеленый, черт возьми? Тогда можно сделать вид, что ты сильно увлечен дорогой и молчать вдоволь, не поднимая глаз на пианиста. – У меня траур. – По птичьи склонив голову на бок, отвечает Осаму, тоже смотря куда-то в боковое чуино окно, а не на визави. И Накахара понимает, что залез туда, куда не следовало. Неловкое молчание больно кололо пальцы и ребра, так что Чуя тихо проговорил: – Прости... – Лишь бы угнетающая тишина не сгущалась все больше. И это учитывая, что играет радио. Хоть ты его громче делай, но это будет глупо. К тому же, звуки из магнитолы все равно не спасают. – А по кому? – Наивно спрашивает парень, и только потом понимает, что залез еще дальше в это непроглядное болото. Дазай переводит взгляд прямо на Чую, смотрит прожигающе, так, что Накахара всеми силами борется с желанием посмотреть в ответ. – По моей вере в людей. Какое-то время Чуя молчит. А потом до него доходит, что этот повелитель туалетной бумаги просто на просто издевался над ним. – Ты кретин, Дазай! – Кричит скрипач и дает этому идиоту громкий подзатыльник. – Еще раз так шутить будешь – убью. – А ты собираешь меня еще раз подвести? – Смеется в ответ Дазай, потирая ушибленное место. Все-таки у этого рыжего коротышки рука тяжелая. Точно шишка будет. – И вообще, Мори-сан оценил. Видишь, даже в школу разрешил так ходить. – Может и подвезу, если ты не будешь болтать ерунду. – Красный уже сменился на зеленый, и спокойно выдохнувший Чуя продолжил движение. – Как твоя температура? – Вроде ничего. – Пожимает плечами Дазай, рассматривая тех несчастных, что сейчас плетутся по улице. Все-таки там жарче, чем у Чуи в машине. – Я не мерил ее. И спасибо за пироженки. Но зачем лекарства? – Что б ты лечился, идиот. – Я все равно не знаю, как их нужно пить. Инструкцию мне лень читать. Меня Одасаку вылечит. – Он не твоя нянька, чтобы тебя выхаживать. – Моя нянька. – Смеется Дазай, и Чуе кажется его смех слегка настоящим, искреннем. – Тогда мне очень жаль Оду сенсея. – Все же говорит Чуя, поглядывая то на ровную дорогу, то на собеседника, то на вечно качающую головой собачку-болванку.