Road to nowhere

The fate of the artist is sad and still great. ©Franz Liszt Печальна и все же велика судьба художника.

Смотря на свое недовольное побитое жизнью отражение в большом зеркале, Чуя понимает, что следовало лечь пораньше. Он так каждое утро думает, а потом в результате ложиться как всегда, если не позже. Вот только даже если бы Накахара лег не в двенадцать, а хотя бы в десять, раньше трех все равно бы не уснул. Казалось бы, всего лишь поездка в лагерь. Притом не обычный, а учебный. Да еще и с идиотами из своей же академии, однокурсниками. Но Чую даже слегка подташнивало от волнения. Никогда в жизни он не участвовал в подобных мероприятиях, и было как-то стыдно в этом признаваться даже самому себе. Скрипач не знал, чего ожидать, понятия не имел, что нужно делать, и собраться смог лишь с помощью гугла и заботливой горничной. Порой Чуе казалось, что именно она относится к парню лучше всех в этом доме. Выезд планировался со двора общежития, так как много людей там живут и все знают куда идти. Ехать должны на большом заказном автобусе. У общежития собраться нужно до девяти утра, но Чуя был собран уже в семь и понятия не имел, чем же себя занять. Вещи все он перепроверил раза четыре, Акутагаве он написал, но тот не отвечал. Что написать Дазаю, Чуя понятия не имел, и поэтому сидел и ждал неизвестно чего, рассматривая свои голубые сонные глаза. И чего он подскочил в такую рань? Родите еще спали, водитель только выгонял машину из гаража, и только домработница Сузуми-сан гремела посудой на первом этаже. Чуя искренне не понимал: зачем? Неужели они поедут так далеко, что придется есть в автобусе? Неужели не будет ни одной остановки с кафе? Эта казалось абсурдным. Тем более загородная резиденция ректора Мори-сана находилась в километрах тридцати от въезда в Йокогаму, где-то на окраине леса. Мори Огай удивительный человек, раз решил предоставить студентам свою собственность. Зато испортить там что-либо явно никто не захочет. Когда минутная стрелка подползала к пятидесяти пяти, в комнату к Чуе сначала вежливо постучали три раза, а затем в дверном проеме появилась черная макушка Сузуми-сан. – Молодой господин, вы не собираетесь завтракать? К тому же, следует еще сложить еду, приготовленную для вас с собой. – Да, я уже иду. – Растерянно пробормотал Чуя, вставая с удобного кресла. Было так странно, что он куда-то собирается, да еще и один, и если сначала Накахара ворчал на стрелки часов, что те ползут слишком медленно, то сейчас ногти на руках был готов грызть от беспокойства – осталось минут десять до выезда из дома.

***

Увидев толпу ребят во дворе общаги, парень занервничал еще больше. Что ему делать? Стоит найти своего куратора? Или свою группу и поздороваться с друзьями? Друзья. Какое, однако, хорошее слово. И покалывания кончиков пальцев необычное. Чуя уже ни раз душными летними ночами думал: можно ли называть этих новых товарищей друзьями? А Акутагава настоящий друг? Накахара не знал. По большей части из-за того, что не дружил ни с кем никогда прежде. За это тоже было стыдно. Высокий водитель в неизменно черном смокинге вылез из аккуратно припаркованной машины и направился к багажнику. Чуя выскочил следом и поспешил к своему багажу. Вещей он брал немного, но почему-то вышло на целый немаленький бардовый чемодан. Водитель хотел сам довести его до столпотворения людей, очевидно, что там и остановится автобус, но Чуя решительно вырвал из рук свой багаж и зашагал в сторону студентов, не забыв перекинуть через плечо футляр со своим дорогим инструментом. О да, скрипка у Чуи была действительно дорогая. Итальянская, ручной работы какого-то очень крутого мастера, с именной подписью внутри корпуса на нижней деке. Стоила она тоже чудесно. Но ведь и звук у нее был волшебный. Хоть Фуку особо и не верила в успехи сына, но настояла, чтобы тот занимался только на качественном инструменте. Чуя и занимался. И берег скрипку, как зеница око. Впрочем, у остальных студентов, что уже повыползали в ожидании транспорта, тоже в руках были всевозможные футляры разной величины. У кто-то просто черные, у кого-то более необычного цвета. Особенно Чую поражали те, кто ляпал на футляры кучу наклеек, стикеров и прочей дребедени, что портила вид. Зачем таким вообще заниматься? Неужели они все думают, что так играть станут лучше? Мотивации больше появится? Да это даже некрасиво ни капли! Колесики чемодана привычно скрежетали об асфальт, и Чуя непроизвольно замедлил шаг. Своих он не видел, к чужим подходить не хотелось, поэтому пришлось скрипачу усиленно разглядывать всех присутствующих. И за что ему такой рост! С ним ведь особо и не оглядишься. Когда плеча рыжего маэстро что-то касается, он чуть ли не визжит от неожиданности. Резко развернувшись, у Чуи даже глаз начинает дергаться от осознания того, кто же рядом стоит. – Ты больной ублюдок! Еще раз так подкрадешься, и я познакомлю тебя с парочкой приемов рукопашного. Дазай стоит, надменно поглядывает на рыжую мелкотню, и тянет тонкие губы в такой знакомой ухмылке. Фальшивой. – Надо же, такой хрупкий человечек еще и драться умеет. – Завались! –Грубо бросает Чуя. Спорить ему сейчас хочется меньше всего. Ему до группы своей добраться. И до нормальных ее членов. – Где все остальные? – Вот та-а-ам. – Тянет Дазай, лениво зевая. Он вообще сейчас выглядит достаточно сонным. Видимо, утро – не его время. – Тебя провести? – Дазай откровенно насмехается. Эх, а Чуе ведь казалось, что они не плохо поговорили в последний раз. Может быть даже сдружились чуточку лучше. А оказывается, что Дазай каким был мудаком, таким и остался. Чуя не отвечает на вопрос, и так ясно, и Осаму устремляется назад к своим друзьям. Вся их небольшая компания уже в сборе и сидят на лавочке поодаль от дороги, под самой сакурой. Чуя любил это дерево. Обожал о-ханами, но в этом году так и не насладится сполна этим негласным праздником. Цветение сакуры выпало на начало апреля. А начало апреля было очень напряженным, приходилось заниматься целыми днями. Да и идти любоваться сакурой Чуе просто на просто было не с кем. Не потащит же он своих родителей. Ну и не горничную же звать. Акутагаве просто без разницы на такие вещи, а больше ни с кем Накахара и не общался тогда. Сейчас, наверное, Чуя бы попробовал предложить насладиться цветением Ацуши, может, Куникиде. Наверное, и Дазаю тоже. Если бы тот, конечно, не сильно раздражал. – О, Накахара-сан, доброе утро! – Приветливо машет рукой Ацуши, и Чуе дышать легче. Он ведь не один сейчас. Не один поедет, так может не стоит так накручивать себя? Это ведь не выступление перед лучшими музыкантами мира. Это ведь просто поездка в простой учебный лагерь. – И тебе того же. – Бросает Чуя и присаживается на место, что освободили для него, сев чуть плотнее. Дазай на это недовольно щурится летнему солнцу. Ему-то места не хватило. – А ты стой. – Упрямо твердит Куникида, поглядывая на остальных студентов, что медленно выползают из общежития на свой первый экзамен. Не повезло ребятам. – Да мы можем еще продвинуться... – Начинает Акутагава, но трубач его прерывает жестом руки. – Если ему дать сесть, то он отрубится тут же. Его потом и пушкой не добудишься. Не представляете, каких усилий мне стоило поднять его сегодня хотя бы в шесть утра. – Кто же виноват, что я сова? – Зевает Осаму, облокачиваясь о сакуру. Ну да, этот везде найдет где пристроиться. – Ты не сова, ты сурок. Спишь везде где можно, и когда угодно. Невообразимо. – Придурок лагерный, – бросает Чуя, поворачиваясь лицом к одному идиоту, что бинты даже в такую жарень не снял. И ему действительно нормально? – вообще-то, по газону ходить нельзя. – Вообще-то, по газону ходить бла-бла-бла. Чу-чу, не будь такой занудой. – Тянет довольно парень, даже не думая отходить от дерева. Когда большой блестящий автобус подъехал ко двору общежития, Чуе кажется, что он слышал дружный вздох облегчения. Наверняка многие студенты устали ждать транспорт, а половина из них только и мечтает о том, чтобы поскорее устроится в комфортных креслах и отключиться от этого мира. Хотя бы до прибытия в лагерь. По очереди телефоны друзей начинают жужжать, и чуть ли не все студенты отвлекают я на свои гаджеты. – У меня «18»! – Заключает Дазай, взглянув на экран своего мобильника. – Кто семнадцатый?! – Не ори, идиот! – Куникида, как и всегда, бьет Дазая по голове прямо своим инструментом в футляре и первый привычно шипит и щурится от боли. Или все-таки от солнца? Как Чуя понял, Дазай не очень-то любит яркий свет. – Семнадцать у меня. – У меня число «23». – Оповещает Накахара остальных. – И что это значит? – Чу-у-уя, – противно тянет Дазай, и только за это ему хочется врезать собственноручно, – ты что, никогда не ездил на экскурсии с классом? – Представь себе, нет! – Рычит Накахара. Он решает ненужным оповещать о том, что вообще не ходил в школу. – Я просто спросил. – Какой ты глупый. – Заключает пианист, взяв в руки потрепанную дорожную сумку с необычной нашивкой то ли звезды, то ли какого-то много угольника. Она кажется легкой, полупустой. Что Дазай вообще взял с собой? – Это номер твоего места. – Поясняет Акутагава, наблюдая удаляющихся Дазая и орущего на него Куникиду. Что пианист опять натворил? Багаж был погружен необычайно быстро. Чуя даже удивился, особенно учитывая количество сумок и чемоданов. Не все ведь ограничились лишь одним. Какой-то парень потащил с собой две сумки и один огромный чемодан. Как все это вообще влезло в маленький с виду багажник? Место Чуи было рядом с совершено незнакомой девушкой, и ему было совсем немного жаль, что у него не номер «17». Ацуши же занял место рядом с Акутагавой. Из всей группы с этим парнем отношения были самые натянутые. Накаджима сам не понимал почему. Может из-за излишней угрюмости, может из-за нежелания Рюноскэ раскрыться и хотя-бы попытаться сделать шаг навстречу. Просто Акутагава был таким человеком, что совершенно не желает общаться и вообще контактировать с внешним миром. Ударник совершенно не знал, что случилось в прошлом этого музыканта, не знал, кто заставил парня закрыться за семью замками, выкопать ров вокруг своей крепости да заполнить ее колючими взглядами черных глаз и мертвым молчанием. Ацуши не знал, как подступиться к этому человеку, но почему-то твердо был уверен, что ему нужна помощь. Твердо был уверен, что Акутагава тонет в каком-то не просветном болоте, но из-за гордости не может попросить и соломинку подать. Со всеми остальными Ацуши сдружился как-то быстро. Дазай всех воспринял со свойственной ему восторженностью, и с этим человеком вообще проблем возникнуть в общении не должно ни у кого. Куникида относился к Ацуши снисходительно, как к неопытному мальцу, который жизни еще не нюхал, и обоих это устраивало. Чуя, несмотря на свой взрывной темперамент, оказался очень добрым и дружелюбным парнем, всегда готов помочь. И кажется, ненавидит он только Дазая. А вот Акутагаве на всех было плевать. Вечно мрачнее тучи, он отпугивал не только незнакомых студентов, но и своих же товарищей из группы. Один раз Ацуши попытался с ним подружиться и предложил сходить в кафе после занятий. Флейтист согласился. Вот только за всю дорогу он отвечал лишь односложное «да» и «нет», сам не порвался задавать вопросов, а в кафе вообще игнорировал присутствие собеседника. Доев свою порцию, мрачный парень ушел так быстро, что Ацуши даже остановить его не успел. Ну что за индивид? Сейчас, сидя рядом с Акутагавой, Накаджима даже предположить не мог, о чем поговорить. Судя по наушникам, что флейтист демонстративно вставил в оба уха, как только Ацуши раскрыл рот, говорить никто не намерен. Акутагава сейчас очень напоминал Ацуши одного из его братьев. Всего их было трое, и две сестры. Накаджима был самым младшим. Приемные родители парня были очень состоятельными людьми и многое требовали от своих детей. От Ацуши в том числе. И Ацуши всегда старательно выполнял задания, учился, чтобы не опозорить имя отчима. Иногда, он все же плошал, и тогда Мичи-кун, что был старше музыканта лишь на год, громко хохотал, показывая пальцем. Иногда, когда у Ацуши получалось все лучше, чем у остальных, дети смотрели на него как на волка в овечьем стаде. Столько презрения в глазах людей он видел не часто. Как бы родители не пытались вразумить своих детей, как бы не пытались доказать, что Ацуши такой же, как и они, что он их брат, недоверие, презрение и где-то даже зависть всегда сквозили из сердец его сводных братьев и сестер. Накаджима не обижался на них. Они все дали ему крышу над головой, они все были для него спасителями. Почти богами. Им Ацуши порой позволял слишком много. И взваливать на себя вину за разбитую вазу, хоть его в тот момент даже в доме не было, и, порой, врать про крутые лестницы и его неуклюжесть, когда от руки старшего Тоши возле глаза красовался синяк. Ацуши никогда не жаловался, и о сводных родственника вспоминал только в добром свете и с любовью. Наверное, именно закалка в приюте помогла не обижаться этому парню на мир. Быть может, попади он в семью раньше – вырос бы совершенно другой человек. Но зная ужасы детдомовской жизни, Ацуши был благодарен семье, что его приютила, как беспородный пес благодарен сотому прохожему, что не пнул его по ошпаренному кипятком боку, а поднес к самой мокрой морде кусок хлеба на расправленной ладони. Возможно, Ацуши слишком по-детски смотрел на мир, наивно полагая, что весь он состоит из света, что после черной полосы обязательно идет белая, что, делая добро, оно вернется и к нему, что правило бумеранга не просто вымысел, что справедливость восторжествует. Возможно, он совершенно не задумывался, что восторжествует она, в лучшем случае, спустя половину века. А то и вовсе канет в не бытье.

***

Резиденция Мори Огая расположилась далеко за Йокогамой, вблизи леса. Она, словно прячась от любопытных глаз, была со всех сторон заграждена деревьями, так что не зная дороги вряд ли бы кто отыскал ее в этом место. Сам дом состоял из нескольких корпусов, соединенных длинными мостиками. Один из таких корпусов – северный – был полностью в воде. Казалось, можно прямо с окна прыгать в чистый пруд с проточной водой и с вечно подпрыгивающими рыбами. Останавливало лишь то, что глубина здесь неважная и переломать руки с шеей плевое дело. Прослойка деревьев не подпускала ни шум, ни грязь с дороги к усадьбе и воздух был по-настоящему чистым, а тишина буквально звенела переливами серебра. Лишь изредка крики птиц нарушали границы ее владений. – Замечательное место для занятий! – Радовался Куникида, остановившись у самых ворот, что вели во двор. Здесь стояли и другие ребята, уже получившие свой багаж. Ждали указаний. – И воздух такой чистый, и лес! – Поддержал его восторг Ацуши. Чуя же шел не торопясь, разминая затекшую спину и ноги. Он уснул в очень неудобной позе и теперь ломило все тело. Дазай плелся позади всех и подошел только вместе с кураторами. Видимо, с Одой разговаривал. «Стоит, лыбится своей противной улыбкой! – Думал Чуя, искоса поглядывая на довольное лицо пианиста. – Лучше бы сгорел в своей черной одежде». И действительно, одежда Дазая вновь была черной. Та же самая, что Чуя видел на нем в городе. Все остальные, в большинстве своем, надеялись в более летние прикиды. Чуя был в белой рубашке с коротким рукавом и якорем на переднем кармане, а вместо брюк он выбрал достаточно легкие джинсовые шорты. Нет, ну серьезно, как в такую жару можно ходить в черном? Дазай самоубийца, желающий сгореть заживо. – И так, ребята, минуточку внимания! – Начала говорить Кое-сенсей и все мигом заткнулись, внимая строгому преподавателю. Сегодня она была надета не в строгий костюм с юбкой-карандаш, а в летний цветастый сарафан до самой земли и летнюю шляпу с широкими полями. Было очень необычно видеть ее в таком виде. Для Чуи эта женщина не снимала костюм ни на секунду, даже спала, по его мнению, в нем. А оказывается, что Накахара был не прав. – Чтобы каждый куратор потом не бил язык об зубы и вы не говорили, что вас не предупреждали, все, что вы должны знать и что касается конкурсов расскажу сейчас. – По толпе пронесся легкий гул, но он тут же был остановлен Йосано Акико, что являлась куратором группы А. – Все вы прошли во второй этап, и некоторые лица, не буду скрывать, я очень рада увидеть здесь. Некоторые – меня очень сильно удивили, обогнав остальных. В любом случае, раз вы здесь, значит летние каникулы для вас будут не отдыхом, а временем напряженной работой. Ведь если хотите дойти до финала, заявить о себе на республиканском уровне, то стоит постараться. Вы знаете, настолько важен этот конкурс. Вы знаете, какие люди присутствуют на третьем и четвертом этапе. А если и не знаете, то поверьте на слово, даже само участие в финале могут принести вам огромные бонусы в дальнейшем. Солнце было уже высоко и светило настолько ярко, что бедные дети стояли буквально с закрытыми глазами, лишь бы не ослепнуть от всего этого блеска. Некоторые, особо сообразительные, захватили с собой солнечные очки и сейчас стояли в них. – Мумия придурошная, ты выглядишь крайне нелепо! – Прыснул от смеха Чуя, когда Дазай надел черные очки. Действительно, он смотрелся до нельзя комично в солнцезащитных очках поверх бинтовой повязки. – Ну, Чу-чу, это тебе хорошо. Ты ма-а-а-аленький, стоишь в тени остальных. А мне солнце в самую макушку светит. – Надеюсь, оно напечет тебе, и ты сдохнешь от теплового удара! – Раздраженно выплюнул Накахара. От подзатыльника пианиста спасло только присутствие кураторов, а особенно Кое-сан. – Не дождешься. Я буду жить, чтобы раздражать тебя. – Мурлычет прямо на ухо Дазай, и Накахара все же бьют того по лицу ладонью. Как бы нечаянно. – Второй этап будет проходить под названием «над городом на крыльях счастья». – Продолжала Кое-сан, а остальные кураторы лишь скучающе наблюдали за студентами, тоже разморенные солнцем. – Выступать вы будите не сольно, а дуэтами. Дуэт состоит из двух участников конкурса. Никаких концертмейстером, подруг, что не участвуют в этом мероприятии быть не должно. С кем именно играть каждый выбирает сам. Можно выбрать и из другой группы, можно из своей. Один человек может играть дуэтом только один номер. Никаких перебежек и так далее. По толпе снова пролетел шум. В смысле дуэт? Как это без концертмейстеров? Где же найти ноты для двух инструментов и без фортепиано. Почему пианисты стали сразу как-то востребованнее остальных, и кто-то уже во всю пытался завоевать себе напарника из фортепианного отделения. – Тихо! – Рявкнул Ода, успокаивая тот гам, что начинал уже набирать обороты, но был обрублен. – Но что делать, если я, играя на валторне, окажусь в дуэте со скрипкой? Мы же ни одни ноты не найдем для нас. – Делайте переложение! – Гремит Йосано, обморожительно улыбаясь. Несмотря на жару и пригревающее солнце, от ее оскала мурашки по спине побежали до самых пят. Все-таки, эта женщина очень жуткая. Чуя благодарен, что у него она ничего не ведет. – У вас есть инструментовка. Вот и работайте. Берите хоть симфоническую партитуру и вперед! Сразу скажу, что, если главенство партий будут чередоваться, это будет только плюс. Но можно и оставить один инструмент соло, а другой – аккомпанемент. Все это ваше видение, желание и вкус. А также логика. Так как если вы отдадите аккомпанемент трубе в дуэте с фортепиано, то это будет как минимум глупо. – Теперь, что касается нашего проживания здесь. – С Кое и Йосано подошел Ода, что до этого стоял в стороне. – Так как здесь несколько корпусов, мы разделимся группами по ним. Думаю, так будет удобнее и нам и вам. Где какая группа решим позже. Для начала обговорим правила проживания. Итак, все здесь упирается в расписание, как и в любом другом лагере. Подъем, завтрак, занятия, общественные мероприятия: – все это строго по времени. Вам некоторым тут еще нет восемнадцати лет, поэтому мы за вами присматриваем как за детсадовцами. За всеми! – делая акцент на последнем слове, Ода бросил взгляд прямо на Дазая. Наверное, он любит вытворять всякую ерунду. Оно и видно. Со спины к преподавателям подошел четвертый куратор, желающий тоже, видимо, вставить слово. Его звали Анго Сакагучи. Он был непримечательным преподавателем. Вроде бы, вел теоретические предметы. Гармонию и сольфеджио с ЭТМ¹. Темные аккуратно уложенные волосы, очки на носу в круглой оправе, и родинка над губой, справа. От остальных учителей он отличался только своим спокойствием и чрезмерной ответственностью. Притом, по любому поводу. Украшение зала к выпускному? Все будет в срок! Встретить потенциальных абитуриентов из соседней школы? Будет исполнено в лучшем виде! Распечатать в печатне афиши для предстоящего концерта, так как принтер в библиотеке сломался? Я справлюсь с этой сложной миссией! Анго был строг к себе, требователен и дотошным до посинения. Он всегда выкладывался на всю, и того же требовал от остальных. – Расписание будет висеть в столовой. Она расположена в главном корпусе. Так же в главном корпусе расположены комнаты для занятий. Они есть по всему дому, к тому же комнаты, в которых вы будите жить, имеют хорошую звукоизоляцию, в них тоже можно спокойно заниматься. В доме находится четыре вертикальных и три горизонтальных фортепиано, комната звукозаписи, в которой тоже можно заниматься, а также огромная нотная библиотека. Но хочу вам сказать, что не сразу все приступят к подготовке к конкурсу. Для начала мы немного позанимаемся тем, что не любят все здесь присутствующие. Мы поиграем этюды. Более подробную информацию о нашей деятельности вы получите за обедом и будите получать все время. – Анго был одет в бедно-коричневый строгий костюм, и Чуя буквально изнывал от жары, глядя на этого недалекого. Они с Дазаем, часом, не родственники? – После отбоя хождения по дому запрещены, а особенно передвижения по корпусам. В лес похождения запрещены всегда. К озеру – тоже. Ходить купаться мы будем все вместе. А то еще чего на воде случится... В общем, это пока что все, что мы хотели до вас донести. Берите свои вещи и идите по комнатам. – Так Вы же не сказали, кто в каком корпусе и кто в какой комнате! – Выкрикнул Куникида, помахав рукой для привлечения внимания. Можно подумать, его так не заметят. Шпалу такую… – Ты будешь на коврике у входной двери, как собачка. – Смеется Дазай и моментально получает за неудачную шутку. Анго же из-за замечания весь краснеет, мнется, и вообще хочет провалиться сквозь землю. Как он мог забыть сказать такую очевидную вещь? Следовало написать план. И вообще решить все заранее. Теперь он выглядит глупо в глазах студентов и коллег. – Мы... Ну мы... Решим это... Группа А... – Анго выглядел как студент, пришедший на зачет ни разу не видевший преподавателя в глаза и понятия не имеющий, какой это предмет, но что упрямо вытянул билет и пытается хоть что-то выдавить из себя. – Кто с кем в комнате вам скажут ваши кураторы лично, как только вы придете в свой корпус. – Пришла на помощь растерявшемуся мужчине Кое. – Группа А будет в северном корпусе, что расположен над прудом. – Я бы хотел там... – Вздохнул Чуя. Ему казалось это очень привлекательной идеей: наблюдать каждое утро за блестящей гладью пруда и резвыми рыбешками. – Да ну... – Протянул Дазай, недовольно морщась. – Там ведь вечно комаров тьма тьмущая, хоть и сетка москитная, но будет еще тиной всякой вонять, шум от рыб этих. Лучше уж в подвале жить. И Чуе, почему-то, его слова не кажутся абсурдными. Почему-то, не хочет врезать по ненавистному лицу. Чуя просто кивает, безмолвно соглашаясь с пианистом, и продолжает слушать речь куратора. – Группа С будет в корпусе, выходящим к лесу, группа D – восток. Кураторы будут жить на втором этаже в главном корпусе. И еще, в комнатах будут по два-три человека. Не все они рассчитаны на такое количество, поэтому некоторым придется спать не на кроватях, а на футонах, кому-то на диванах. –Или делить одну кровать на двоих! – Выкрикнул Дазай, за что тут же был припечатан тяжелым взглядом Йосано-сан. А на ногу ему любезно наступил Куникида. – Можно расходиться. Чуя не знает, как так получилось, что он должен делить комнату вместе с Дазаем. Он не понимает, почему Ацуши, Акутагава и Куникида живут втроем. Знает лишь то, что Куникида меняться комнатами не намерен, ибо хочет отдохнуть от надоедливого соседа. А еще знает, что Дазай совершенно бестолковый человек. – Что ты делаешь, кретин тупоголовый? – Интересуется Чуя, когда Дазай просто выворачивает всю сумку на свою кровать. Благо, она была двуспальная, большая, и ничего, вроде бы, не упало. – Я понятия не имею, как это все аккуратно разложить. – Пожимает плечами пианист, спихивая ногой одежду в более плотную кучу, чтобы немного освободить места для себя. Серебристое покрывало тоже съезжает к одежде. – М-да, ты бы руками попробовал. – Заметил Накахара, аккуратно слаживая свою майку в шкаф. – Хотя какая разница, у тебя что то, что то – все из жопы. Дазай улыбаясь смотрит на Чую и хочет сказать какую-то очень тупую шутку, но гора одежды вместе со скользким покрывалом падает прямо на пол, и Осаму просто со всей силой хлопает себя ладонью по лицу. – Да бля-я-ять! Чуе остается только со злорадством перекладывать аккуратные стопочки одежды с кровати на полки шкафа. Интересно, а почему кровать одна, а шкафа два? – Ай, и так сойдет. – Решил Осаму, и собрав всю одежду в охапку, вместе с серебристый тканью, направился к шкафу. Открыв ногой дверцу, парень просто закинул все внутрь, резко закрывая дверь, а то куча так и норовила вывалиться. Теперь уж себя по лицу ударил Чуя. –Ты неисправимый идиот. Она же выпадет. – Да нормально все будет. Но одежда действительно вываливается. Прямо на пришедшего этим же вечером Оду. Куратор долго еще отчитывал Дазая под едва сдерживаемый хохот Чуи. В принципе, Накахара быстро привык к здешней обстановке, атмосфере. Ему очень понравилась их вылазка в оперу в понедельник, обеды, приготовленные прислугой, были вкусными, а жить с остальными под одной крышей оказалось очень весело. Единственным минусом во всей этой картине был сосед Чуи – Дазай. Раздражать Чую у него, видимо, в автономном режиме. Даже просыпаясь утром раньше подъема, Накахара зубами скрежетал от недовольства, наблюдая ненавистную спящую рожу. Окна их комнаты выходили на запад, поэтому по утрам ничто не мешало Осаму проспать обед на огромной кровати. И это очень бесило Чую. Нет, не то, что его сосед останется голодным, а то, что пианист спал на кровати. – Ну Чу-чу, мне будет очень неудобно спать на диване. А ты коротенький, тебе норм. – Именно эти слова стали последними. Потому что Чуя вырезал так, что весь вечер пришлось останавливать кровь из носа. Слабые сосуды, чтоб их. Наверное, тогда Чуе стало даже немного совестно. Все же, он не любил насилие, и силу применять не любил. Но что же делать, если кулаки чешутся, а Осаму по-другому и не понимает? Вот Чуя и не заметил, как начал раздавать оплеухи направо и налево. А еще он совершенно пропустил тот момент, когда в его мыслях вместо «придурок» и «уебок» начало все чаще мелькать дружелюбно «Дазай». Особенно Чуя напрягся, когда в мыслях назвал его «Осаму». Выбор напарника для дуэта был сложным. С одной стороны, Чуе хотелось играть со второй скрипкой, ну, или роялем, на крайний. С другой стороны, не хотелось играть ни с кем. Все-таки Чуя солист, сольный исполнитель. Работать в команде не для него. Дазай так был и сказал, когда одним из вечеров речь зашла о конкурсе. А еще он сказал, что не хочет участвовать, и тем более – побеждать. На это Чуя промолчал, хороня на задворках сознания волнующие вопросы. Дазай ведь чудесно играет, так почему так отчаянно избегает музыки? Почему вечно так фальшиво улыбается? Почему ложится спать далеко за полночь? Почему носит эти странные бинты? Живя с Дазаем в комнате практически неделю Чуя ни разу не видел того без бинтов. Напротив, заметил еще и бинты на шее. Были ли они там раньше? Чуя не помнил. Как-то не обратил внимание, а теперь вот заметил. Дазай каждый день сменял их в ванной, а Чуя от любопытства мучился, желая хотя бы просто узнать, что же за ними. Шрамы от неудавшихся попыток суицида? Татуировки, которые тот хочет скрыть? Ничего? Чем больше времени проходило, тем чаще Чуя засматривался на тонкие красивые руки так умело перевязанные бинтами. Особенно, когда Дазай играл. Пьесы в его исполнении казались такими легкими. Такими простыми. И такими красивыми, что у Чуи дыхание перехватывало, коленки подкашивались. Накахаре казалось, что Дазай в жизни и за фортепиано – два совершенно разных человека. И если первого хотелось бить каждый день неограниченное количество раз, то второго хотелось поставить на полочку и любоваться, любоваться, любоваться. Скрипача пугало такое отношение к этому Осаму. Его пугало восхищение, которое зарождалось каждый раз в груди, стоило Дазаю коснуться клавиш. Его пугало изменение его собственной манеры игры, стоило начать играть вместе с Дазаем. Он действовал как-то на подсознание, на пальцы, что упрямо сжимали гриф, на руку, что плавно вела смычок, на дыхание, что сбивалось, стоило Осаму небрежно откинуть с лица мешающие пряди во время более спокойной части пьесы. Как они оказались в дуэте, Чуя и сам объяснить не может. Что может быть хуже для человека, который больше всего на свете хочет победить, работать в команде с человеком, который вообще заниматься музыкой не хочет? Но тем не менее уже третий день они усердно с пяти и до девяти вечера играют «La campanella» Ференца Листа, и не ссорятся разве что только во время игры. Это все ребята настояли на их дуэте. – Вы чувствуете игру друг друга. – Лепетал Куникида, вверяя своего друга в руки скрипачу. – Твоя игра, Чуя, слишком механическая, ни грамма индивидуальности. Дазай же импровизатор в чистом виде. Он то, чего тебе не хватает. Чуя на это только недовольно скалился, сжимая до побеления руки в кулаки. Дазай то, что ему надо, ага, конечно! Головная боль и лишний груз ему ни к чему. Акутагава с некой завистью смотрел на друга, но не говорил ничего, а Ацуши без умолка лепетал, что лучше всего скрипка звучит именно в тендеме в фортепиано. «Ну и черт с вами», – думает Чуя, соглашаюсь играть с Дазаем. «Иди к черту», – думает Чуя, когда Дазай приносит новое, собственное переложение «La campanella». «Чертов гений», – думает Чуя, когда произведение звучит не как этюдная пьеса для скрипки, а как яростная борьба на смерть двух инструментов. Тяжелый, бархатный зной летнего вечера лениво отползал куда-то в даль, к кристально чистому теплому озеру. Оно действительно было удивительно чистым, на дне виден каждый камушек. Ну не поразительно ли? Вечерняя прохлада, которой так не хватает знойными летними днями, медленно выползала из густого темного леса что, казалось, даже в самые яркие дни оставался мрачным и холодным. Окна комнаты, в которой сейчас занимались Чуя и Дазай выходили как раз на него. Точнее, на его окраину, так, что лес уходил куда-то влево, а ровная линия горизонта со стремительно заходящим за него солнцем занимала всю правую сторону окна, даже чуть больше. Быстрые юркие пальцы Дазая бегают по клавишам с такой скоростью, что Чуя не всегда замечает траекторию их перемещения. Сам скрипач в это время дает лишь гармоническую поддержку, практически не глядя на свою левую руку и черный, покрытый лаком, гриф. В такой естественной спешке Дазай то и дело цепляет левые ноты и Накахара, в край устав от этого, останавливается. Пианист продолжает играть, не обращая внимание на то, что теперь он соло-исполнитель. Тогда Чуя идет на крайние меры и легонько, совсем не больно, бьет смычком по рукам этому неудавшемуся маэстро. Дазай строит по-детски обиженную мордашку и недовольно смотрит на Чую, потирает руки, словно ему было действительно больно, и его карий глаз кажется кровавым в алых лучах заката. – Дазай, черт возьми, ты не можешь играть чисто?! Репетируй до наших занятий, раз не можешь читать с листа! – Чуя действительно возмущен. Он, с красным от гнева лицом, подходит к окну и распахивает его настежь, чтобы хоть немного освежиться – в комнате ужасно душно. Но окно не спасает, температура на улице точно такая же, как и в комнате, несмотря на заходящее солнце. Накахаре остается лишь опереться о подоконник и, щуря глаза, наблюдать за кровавым небом. Нет, почему это Чуя должен по несколько часов тратить на индивидуальные занятия, чтобы выглядеть прилично, чтобы не сбиваться, играть чисто, а Дазай этот, ничего не делая, приходит и играет грязно?! – Прости-и-и, Чу-чу. Я просто оставил свою партию в комнате, а мне так ле-ень было идти назад, что я взял первые попавшиеся ноты и поставил для красоты. – Осаму, смешно растягивая слова, встает из-за рояля. Сейчас инструмент тоже пылает красным, несмотря на свой черный блестящий окрас. Пианист медленно подходит к окну и тоже опирается о подоконник, нагло пихая скрипача в бок. – Ты уже выучил всю партию наизусть? – Как-то слишком устало спрашивает Чуя, и получает в ответ непринужденно кивок. Желания бить этого читера нет никакого. Хочется просто стоять вот так вот, прильнув к чужому боку, молча смотреть на закат, и изредка поглядывать на умиротворенное лицо рядом с не фальшивой улыбкой. Нет, Дазай серьезно улыбается. Уголками губ. Практически незаметно. Но Чуя почему-то видит эту незначительно перемену, и какое-то непривычное тепло разливается по всему уставшему телу. Он действительно сегодня устал. С самого утра кураторы потащили 0всех в театр, затем их группа убирала пляж, тоже, нашли волонтеров. А потом вот несколько часов они без перерыва играли с Дазаем, отвлекаясь только на ругань. – Чу-чу, у тебя волосы такие же яркие как закат. Они светятся в темноте? – Дазай кладет свою голову прямо Чуе на плечо, и у второго воздух из легких вышибает, а щеки стремительно краснеют, сливаясь с небом. От злости, естественно! Только от злости. – Да пошел ты, уебок двухметровый! – Кричит Накахара и резко пихает Осаму в окно. И тот точно бы упал, если бы сам же Чуя и не ухватил того за шкирку, помогая удержать равновесие. Хотя, можно было бы и спустить вниз. Второй этаж всего-то, упал бы сначала на крышу первого, а потом, скатившись по ней, полетел бы на землю. – Чу-у-я, ты слишком злой. – В своей обычно манере растягивает слова Дазай, умалчивая, что Чуя очень мил, когда смущается. – Это потому что ты короткий и к Аду ближе? Дазай смеется, а Чуе до сих пор кажется, что его шею щекочат мягкие шоколадные волосы. – Я тебя сейчас действительно спущу с крыши, если ты не заткнешь свою пасть и не перестанешь нести чушь! – И Чуя, пожалуй, промолчит, что сейчас совершенно не зол. Что он, черт возьми, смущен и растерян из-за того, что голова Осаму на плече ему показалась такой правильной, что не хотелось ее убирать. Что сердце до сих пор громко стучит прямо в ушах. И от этих мыслей Чуе страшно. Почему сейчас тупые шутки Дазая не раздражают?

***

Дазай всегда приходил в комнату чуть ли не перед самым отбоем. После совместных репетиций и занятий он постоянно куда-то исчезал: то к Куникиде с остальными уйдет, то к Одасаку, что было наиболее часто, а иногда он просто забирался на самую крышу и сидел там с книгой в руках, наслаждаясь заходящим солнцем. Чуя уже привык сидеть весь вечер в комнате один. И ему это даже нравилось. Тишь, покой. Просто красота! Можно и почитать, и позаниматься, и телевизор посмотреть. Да, Чуя очень обрадовался, узнав, что не во всех комнатах есть электроника. У Куникиды, к примеру, не было. Смотря какую-то дешевую мелодраму, Чуя не сильно вникал в происходящее на экране. Рука лежит на пульте, чтобы в случае прихода наилюбимейшего соседа быстро выключить передачу. Осаму же просто засмеет, если увидит, что смотрит Чуя. Сам же скрипач разлегся на чужой кровати. Они днем часто делили ее, так как на диване было действительно неудобно, и Осаму вообще в шоке, что Чуя согласился на ней спать. Когда до отбоя остается пять минут, Чуя слегка беспокоится, чтобы ему не влетело за отсутствующего до сих пор соседа. Когда в 22:10 в комнату с проверкой заходит Ода, то Чуя нагло врет, что писанист ушел в ванну. И Ода верит, желает спокойной ночи и уходит. А Накахара берет телефон в руки, чтобы написать не самое лесное сообщение этой бессмертной мумии. Скрипач ведь наивно полагал, что Дазай просто засиделся у Одасаку. Когда пианист не появляется и в пол-одиннадцатого, свет в комнате уже не горит, но Чуя не спит. Читает в телефоне какую-то книгу, даже не понимая, о чем читает. Он просто собирался немного отвлечься от пропажи надоедливого соседа, но отвлекался только от чтения, постоянно погружаясь в свои мысли. Может наоборот стоило сказать куратору, что Дазая нет, что он исчез и не ответил ни на один из десяти звонков Чуи? Когда в начале одиннадцатого в окно слабо стучат, Чуя пугается до чертиков, а потом соображает, что это у него за ночной гость. Покинув теплую постель, Чуя проклинает одного бинтованного кретина и спешит к окну. Осторожно, чтобы без всякого шума, Чуя открывает его и выпускает прохладный вечерний воздух. Ах, блаженство. – Подай руку. – Просит Дазай и тянет свои длинные руки, все покрытые белоснежными битами. В свете луны они кажутся еще белее. – Кретин ты... – Шипит Чуя, но все же хватает чужие холодные руки и помогает залезть соседу в комнату. У Дазая вид потрепанный, пару пуговиц на рубашке не хватает, под левым глазом на скуле кровоподтек, а еще и губа разбита. Черные в свете луны волосы мокрые на концах и ближе к лицу. И Чуя не знает, что сказать. Вопрос застревает в горле и никак не хочет срываться с губ. – Подрался с конкурентами. – Смеется Осаму, и отмахивается, словно ничего страшного не произошло. И тут Чуя вспоминает кусочек разговора, который нечаянно услышал в столовой. Участники группы В тогда обсуждали конкурс и дальнейшее участие. Говорили что-то про то, что группа С им мешает, что Дазай и Чуя слишком хороши. Что Акутагава поразителен. Что у Ацуши явно талант. Что Куникида слишком усерден. Чуя слышал их разговор, но никогда бы не подумал, что они нападут на их группу. На Дазая. «А вот нечего ходить одному по ночам», – чуть ли не срывается с губ у скрипача, но он молча тянет Дазая на диван, усаживает. Сам направляется к своему шкафу. Достает сумку, а оттуда – аптечку. Заботливая домработница всунула ее на всякий случай, вот этот случай и наступил. – Что они от тебя хотели? – Полушепотом спрашивает Чуя, смачивая ватку в спирте. Он умел хорошо обрабатывать порезы и прочие раны. В детстве часто приходилось обрабатывать лопнувшую от тонких струн кожу на пальцах. Правда, почему ему с собой положили спирт, а не перекись или зеленку? – Желали, чтобы я отказался от участия в конкурсе. – А ты, как я понял, не отказался. – Не-а. – Довольно тянет Дазай, а потом шипит, когда ватка касается пострадавшей скулы. Чуя честно пытается быть аккуратным, старается, дует на ранку, но спирт все равно беспощадно жжет, и Осаму морщится, как ребенок. – Как я тебя брошу?

Как я тебя брошу?

Эта фраза отголоском звучит в голове и навсегда запечатывается где-то под ребрами. Чуя старается не улыбаться от непонятного накатившего чувства, но уголки губ все же дергаются. Неожиданно сильно надавив на разбитую губу, Чуя заставляет Дазая громко зашипеть и резко отпрянуть назад. – Дазай! – Накахара сдерживает себя, чтобы не перейти на крик. Этот имбицил развернул стакан воды прямо на его спальное место. – Сам будешь тут спать! – Это ты виноват. – Шипит Дазай, с недоверием поглядывая на пропитанную спиртом ватку. – Нечего ставить воду под руку, да еще и нападать без предупреждения. – Ой, лучше заткнись, пока я тебе не добавил. Почему ты вообще так поздно пришел? – Я думал, что в том грязном виде, в котором я был, идти перед кураторами – самоубийство в чистом виде. Я решил немного вымыться. Сначала пошел к пруду, но там кто-то стоял и из окна курил. Пришлось идти к озеру. В результате опоздал так, что проще было через окно. – Ты идиот и это не лечится. – Заключает Накахара, под недовольно шипение снова прижимая ватку к губе. Теперь уже намного осторожнее. – Руки хоть в порядке? – В полном. – Кивает пианист, демонстрируя белоснежный пальцы. Спать кладутся они вдвоем на кровать. Дазай постоянно забирает одеяло, на что Накахара недовольно ворчит, даже пихается. Но скоро пианист затихает, и Чуе кажется, что он уже отключился. – Эй, Дазай, спишь? – А чего тебе? – Лениво бормочет кокон из одеяла. Все равно же забрал больше, чем Чуя. «Тебе все равно больше не нужно. Ты ж короткий», – кажется так сказал пианист, перед тем, как получить по ребрам. – Что с твоим глазом? Дазай упрямо смотрит на Чую, словно в надежде, что тот отвернется и заберет свои слова обратно. Но Чуя смотрит, взгляд не отводит, и только слегка сжимает пальцы от волнения. И с чего это ему волноваться? – Ты правда хочешь это знать? – Дазай, перекатившись и приподнявшись на локтях, нависает прямо над Чуей и тот нервно сглатывает, стараясь не смотреть вперед. Почему-то щеки снова предательски краснеют. – Хочу. Покажи. По сути, Осаму вполне мог бы послать это рыжее исчадие Ада куда подальше, отвернуться к окну лицом и продолжить спать. Но пианист долго вдумчиво смотрит в два топазовых глаза напротив, что в свете луны отдают фиолетовым, смотрит на блестящие в свете луны огненные волосы, и тянется к бинтам. Почему-то кажется, что Чуе можно показать. Почему-то кажется, что Чуя не посмеется, не будет показывать пальцем. И уж точнее не будет осуждать. Накахара же замирает, осознавая, что сейчас на одну тайну в его жизни станет меньше. Замирает, готовясь к самому худшему – отсутствующему глазу. Перестает дышать, когда бледные, как у мертвеца, руки раскручивают бинт. Дазай молчит, а Чуе просто нечего сказать. Бинты на лице и так очень потрепаны, Осаму их не сменил перед сном. Они даже слегка мокрые из-за водных процедур на озере. И Дазай справляется с белоснежной лентой слишком быстро. Чуе кажется, что он не готов. Не готов увидеть то, что пианист так усердно скрывает от окружающих. И Чуя шумно выдыхает, когда на него смотрят два здоровых глаза. Улыбается, и не может по-другому, когда смотрит на нежно-голубой правый глаз, тянет свои руки к сидящему и так непозволительно близко Осаму. Он выглядит настолько потеряно и до нельзя грустно в свете луны, что руки сами обхватывают лохматую макушку и прижимают к себе. – Ты дурак! – Смеется Чуя, совершенно наплевав на время. – Дурак, каких еще поискать нужно. – Тонкие пальцы зарываются в чужие волосы, и Накахара просто кайфует от того, насколько они мягкие. – Просто так легче. – Гудит где-то в районе груди Дазай. Он уже полностью расслаблен и буквально лежит на полусидящем скрипаче. – На бинты направлено не столько внимания. – Лучше уж бы ты линзы носил. – У меня на них аллергия. – Какой ты проблемный. – Да какой есть. – И Дазай тихо смеется. Он знал, что Чуя ничего не скажет. Знал, что не посчитает это отвратительным, как его первая девушка. Знал, что не будет смотреть на него с презрением, как старая математичка. Знал, что не ударит за голубой, как и у самого, глаз, как это делали хулиганы после школы. Знал, что Чуя, пусть и орет всегда, пусть и злится, но прикипел к нему, Дазаю-чертовому-читеру-Осаму. – А кто-нибудь еще знает из наших? – Куникида. Одасаку. – Дазай молчит, слушая сбившееся с привычного ритма сердце Накахары. – От соседа сложно что-то скрыть. А Одасаку... Он знает про меня все. Дазай отключается быстро, прямо в объятьях Чуи. И последний ворчит, порывается разбудить наглеца кулаком в нос, но останавливает уже занесенную руку. Вместо этого скрипач аккуратно кладет парня на подушку, накрывает пушистым одеялом и еще какое-то время смотрит на спокойное и умиротворенное лицо. Наверное, только сейчас пианист искренен и не растягивает свои губы в фальшиво улыбке. Сейчас он кажется настоящим. Дазай во сне дышит так слабо, так тихо, что Чуя даже понять не может, не откинулся ли еще этот придурок. Но Осаму снова собирается во сне стянуть с Чуи его половину одеяла, и Накахара мечтает лишь об одном: – Поскорее бы ты уже сдох, ублюдок!