Road to nowhere

Remember to do the impossible to achieve the possible. © Anton Rubinstein Не забывайте делать невозможное, чтобы достигнуть возможного.

Срывая звонкие ноты со струн, Чуя просто поражался, как точно композитор передал содержание пьесы в емком, даже немного детском названии. «La campanella». Колокольчики. Руки какого-то бинтованного кретина нажали заключительный аккорд, когда у Чуи оставалось еще страницы две текста. – Ты идиот? – Сразу же нападает скрипач, на в край обнаглевшего музыканта. – Нам выступать через минут двадцать, а ты тут выделываешься. Дазай лениво потягивается, щуря свой единственный глаз, ну словно кот под первыми весенними лучами, и улаживает свою голову прямо на черно-белую клавиатуру. От склеившихся воедино нот Накахара морщится, Дазаю, кажется, нормально. – Чертов ты ублюдок, – Чуя бьет первой попавшейся папкой нот по спине этого мудака, – и почему я только согласился играть с тобой в дуэте? Тебе же на все похуй! – Чу-чу, ты слишком напряжен. Мы вчера играли целый день, сегодня с семи утра играем. Я не выспался, я голоден, я хочу умереть. – Я хочу, я хочу! – Вспыхивает Накахара и отправляется в путешествие по кабинету. То, с каким трудом им достался этот кабинет, даже вспоминать не хочется. Чуя к пяти утра пришел в академию, лишь бы успеть занять хоть один класс для репетиций. К тому же с роялем. – Есть слово надо! И нам надо ре-пе-ти-ро-вать. – Не наевшись не налижешься. – Парирует Дазай и выпрямляет спину. Он сегодня в сером костюме. Серые брюки, серый пиджак. Ну как сказать пиджак, снова плащ. Чуя был в ярости, когда Дазай ни в какую не хотел надевать приталенный пиджак с рукавами три четверти. Ну и что за идиот? Вечно ему плащи нужны. То, как выбирался наряд Дазаю, было проще забыть, чем пережить еще раз. Чуя еле заставил Дазая найти новый костюм, а не выходить все в том же – белом. Ибо «ну кто же выходит на сцену два раза подряд в одном и том же?!» Потом было ужасно сложно вбить в голову этого кретина, что их костюмы должны сочетаться. Чуя был в синем пиджаке, синих брюках и в боровой рубашке. Шляпа, естественно, тоже была синяя. А вот галстук в тон начищенный до блеска новых туфель, черный. Дазая же пришлось надевать тоже в мрачные цвета, хотя, судя по всему, ему они нравились. Поэтому к серому костюму была подобрана не белая, а черная рубашка. И темно-золотой галстук служил завершением образа. Еще, для большего сочетания костюмов, Дазаю был вручен бордовый длинный шарф, чисто аксессуар. На него пианист долго ворчал, а потом завязал петлей вокруг своей перемотанной шеи и приказал Чуе затянуть покрепче. Сейчас же этот шарф лежал воротником на плечах, и Чую это вполне устраивало. – Я сейчас так ничего не хочу, что готов прыгнуть под поезд. – Тянет Дазай, перекатывая свою голову чуть левее, и большая октава инструмента басисто ворчит на эти наглые махинации. – По-моему, ты всегда, блять, готов прыгнуть под поезд, чертова мумия. – Сегодня я готов более охотно прыгнуть под поезд. – Вот отыграемся на сцене, и прыгай куда хочешь! – Чуя аккуратно кладет свой инструмент на верх рояля, рядом оставляет и смычок. Дазай лишь тяжело вздохнул. Он еще тут вздыхает, придурок. К чему все эти спектакли? Лучше бы повторил текст, штрихи, послушал бы метроном. А то вечно ускоряет к концу. Чуя плюет с высокой колокольни на эту наглую макушку, что вполне удобно устроилась на клавиатуре рояля, посчитав ее лучшей подушкой в этом кабинете, и идет к окну. Сейчас бы свежего воздуха глотнуть. Ухватившись за белую ручку, Чуя ловко поворачивает ее, открывая окно сразу на распашку. Свежий осенний воздух тут же врывается в небольшой кабинет, приятно оглаживая все лицо скрипача. Нужно немного расслабиться и взбодриться. Накахара и не заметил, как наступила осень. Казалось, совсем недавно он вместе с остальными ребятами из группы поехал в лагерь, совсем недавно жил в одной комнате с бинтованным мудаком, совсем недавно Сузуми-сан встречала его у академии после приезда. Всего каких-то пару дней назад, казалось, они с Дазаем, Акутагавой и Куникидой провожали Ацуши в Токио, Осаму же пожелал остаться тут. Тут все-таки Одасаку, а в пыльном Токио ему делать нечего. Потом они своей странной небольшой компанией еще долго гуляли по улицам города, до самого закрытия общаги. А через два дня все тем же составом провожали Доппо на электричку. За все лето Чуя с Дазаем почти не виделся. Да он в принципе практически ни с кем не виделся. Как-то так уж получалось, что с наступлением каникул Накахара словно исчезал с лица земли. Все о нем забывали. С Дазаем, из-за того, что на них конкурс висит, Чуя виделся по два раза в неделю. И то, чисто чтобы поиграть вместе. Они и не разговаривали то почти. А если не считать бессмысленные ссоры разговорами, то и вовсе не общались. Зато Осаму писал. Они переписывались практически каждую ночь. И в основном о ерунде. Процентов сорок были разборки и остальную незначительно часть составляли сообщения о согласовании времени занятий. Этот придурок пианист никогда не мог встать раньше двух! А у Чуи из-за этого пропадал чуть ли не весь день. Ничего ведь не за планируешь, так как самая продуктивная и основная часть этого дня уйдет на дорогу, репетиции и еще раз дорогу. Ну, спасибо хоть что вообще приходит. Если бы Осаму его проигнорировал, то скрипач бы явился к нему в комнату и выпотрошил этого «маэстро», как тухлую кильку. Хотя, если подумать о грустном, то у Чуи ведь и дел никаких не было. Акутагава уехал с родителями в деревню, а Дазай упорно не хотел звать Чую никуда, кроме крошечного кабинета с затхлым пыльным воздухом. Ну и Чуя звать первым не будет! Когда август стремительно подлетел к концу и трава где-нигде уже начинала сохнуть и желтеть, Чуя почувствовал себя более спокойно, счастливо. Он никогда не любил осень, но его не такие уж и новые товарищи заставляли хотеть начало учебы с утроенной силой. И когда деревья начали загораться багряными огнями, когда день начал стремительно сокращаться, приближая закаты и оттягивая рассветы, Накахара был так счастлив, что, кажется, полюбил осень. – Чу-чу, какого черты ты раззяпил это окно? Мне холодно, закрой. – Командует Дазай, вставая с насиженного места. С хрустом разминая спину, он даже слегка морщится от потягиваний. – Я и так замерз. – Замерз, серьезно? Да здесь душно, как в Аду. – Не зря говорят, что дураки не мерзнут. – Осаму подходит ближе и тоже становится у раскрытого окна, облокачиваясь на подоконник и подставляя сонное лицо свежему воздуху. – Как думаешь, какой воздух осенью? – Чего? – Не понял Чуя, поворачивая голову с сторону бинтованной катастрофы. – Ну вот смотри, зимой воздух колючий, а осенью? Какой воздух осенью? Накахара переводит взгляд на парк, что располагался прямо за академией и что так хорошо просматривается с окна этого кабинета. Какой воздух осенью... А действительно, какой он? Ох уж этот тупой пианист. Лучше бы он партии разучивал, а не занимал свою умную головешку подобной чушью. – Понятия не имею. А ты что думаешь? Дазай прикрывает глаза, подставляет лицо солнечным лучам и медленно втягивает осенний воздух. Дегустатор хуев. Ясное дело, что в городе он грязный. Дазай так и говорит. – Здесь воздух иной, чем за городом. За городом осенний воздух настороженный, хрустальный. А здесь... а здесь он золотой. – Золотой? – Накахара фыркает на такое сравнение. Нашелся тут, художник. – Золотой-золотой. – Смеется Осаму, и скрипачу ничего не остается, как засмеяться следом, уцепившись руками за подоконник, как это сделал идиот рядом. – Чу-чу, почему ты постоянно носишь эти позорные шляпы? – Чего ты сказал? – Чуя в миг прекращает смеяться, тут же замахиваясь для удара, но Осаму уворачивается, отходя подальше от окна. – Я поставлю тебе фингал и не посмотрю на то, что сейчас на сцену выходим. – Ты видел клены в ноябре? – Естественно видел, у меня около дома несколько растет. Красивое зрелище. И как это относится к твоему будущему фингалу? – Твои волосы, они такие же яркие, такие же огненные, как клены в ноябре. Они очень необычные, ни у кого в Японии таких не встретишь. Чуя, не ожидал, что разговор пойдет в такое русло, и поэтому густо залился краской, словно пытался с косплеить эти несчастные клены. – И что с того? Я знаю, что волосы необычные. У бабушки такие же. – Ты носишь шляпы. – Смеется Дазай, ненатурально, натянуто. И Чуе блевать от этой фальши хочется. Пообщавшись с Дазаем, он четко начал различать его искренние улыбки и фальшивые, что почти всегда украшали бедное лицо. – Шляпы скрывают большую часть твоей головы. Чувство, словно ты пытаешься спрятать волосы. – Ничего я не пытаюсь! – Отрезал Чуя, больше не желая говорить на данную тему. И так красный, как рак вареный. – Скоро уже наш номер. Пошли перекусим в столовую, чтобы ты в голодный обморок под рояль не грохнулся. Мы должны выступить безупречно! Мои родители тут будут. – Так вот оно что... – Непривычно серьезно роняет Дазай, смотря на Чуя таким проницательным взглядом, что второй нервно сглатывает, торопясь на выход. А потом пианист снова возвращает на свое лицо шутовскую улыбку. – Тогда я опозорю тебя так, что ты им в глаза смотреть будешь бояться! – Дазай! – Накахара уже по привычке бьет по голове это отродье бинтов, Дазай по привычке смеется и уворачивается. Выучил, гадина, все чуины движения и замашки. Идиот! – Я нервничаю, могу и убить нечаянно. Так что завались! – Ой-ой-ой. Как страшно-то. – На этот раз Чуя попадает по растрепанной голове, и Осаму недовольно ворчит, чуть ли не сбив какого-то члена группы А у выхода из класса, обещая начать играть в другой тональности, пусть Чуя тогда выкручивается как хочет.

***

– Ну что, готовы? – Спрашивает у Чуи и Дазая Акутагава. Он выходит после них и тоже заметно нервничает. – Я всегда готов завязать петлю и шагнуть с табуретки, а вот это все... В принципе, я не горю желанием победить. – Тянет Дазай. Вот же удав. Спокойный тут такой, когда всех остальных наизнанку выворачивает от волнения. Куникида только довольный стоит, лыбится, отыгрался уже. На сцене сейчас дуэт группы D. Следующие Чуя и Дазай. – Я сейчас тебя сожгу! Не горит он... Сейчас полыхать адским пламенем будешь. – А я всегда знал, что он посланник дьявола. – Шепчет Дазай на ухо Акутагаве, но так, чтобы слышали все за кулисами. – Вот отыграем, и я тебе струнами глотку перережу. – Обещает Чуя, буравя взглядом напарника, а самому выть от ужаса хочется. Совсем чуть-чуть и выйдут они. Дазай молодец. Дазай не подведет. Но что на счет самого Чуи? В голове до сих пор звучали обрывки фраз, неосторожно брошенные родителями после прошлого выступления. Внутренний человечек упорно твердил «я никто» и даже надежный пианист под боком не мог стереть хотя-бы эти коварные две буквы «ни». Чуя с какой-то надеждой смотрит на Осаму. Пытается найти хоть какую-то поддержку во взгляде, выражении лица, потому что Чуя чувствует, как рвутся нервы, чувствует, как подкашиваются колени и скрипач еле борется с желание вытошнить прямо на новые туфли и убежать, разрыдавшись как маленькая девчонка. Дазай сидит, замерев в какой-то неестественной позе, словно статуя, смотрит пустым взглядом в пол и почти не мигает. И как понять, все ли у него нормально? Может, он опять заболел? Придурок! Чуя подходит к напарнику и садится радом. Руки слегка подрагивают, в горле пересохло, поэтому скрипач лишь легонько дотронулся до холодного лба пианиста и на вопросительный взгляд бросил хриплое: «ты слишком бледен». – Я слишком устал. – Полушепотом отвечает Осаму и укладывает свою тяжелую голову прямо на плечо Чуи. – Сейчас не время спать, балбес. – Стремительно краснея, шипит Накахара, но голову не сбрасывает. Почему-то, так спокойнее. Словно прикосновения Дазая имеют какое-то успокоительное свойство. Словно через касания этот бинтованный мудак может передавать свой похуизм, которого ему не занимать. Дазай действительно похож на огромного ленивого кота, которому лень вставать даже если у него мышь перед носом проползет. Да ему будет без разницы, если эти самые мыши устроят пир прямо на его огромном толстом брюхе. Вот только Дазай тощий. Слишком тощий. У него кости выпирают на теле. – Мы все. – Объявляет появившийся за кулисами конкурсант. Он явно вымучен. Волосы взлохмачены, руки до сих пор трясутся, но темные глаза просто искрятся счастьем. За ним появляется девушка в длинном черном платье, и они вместе уходят прочь. «Отстрелялись, счастливчики» – завистливо думает Чуя, поднимаясь с сиденья вслед за Дазаем. Где-то на сцене объявляют их с Дазаем дуэт, пьесу, группу, и Чуе кажется, что он сейчас упадет. – Сверните шею. – Желает Акутагава. Удачи желать ни в коем случае нельзя. Он это знает. Чуя это просто игнорирует. От слов ничего не изменится. – Обязательно. – Сверните... — Начинает Ацуши, но когда Дазай действительно цепляется ногой за порог и чуть ли не падает на пол, его просто чудом успеет подхватить стоявший рядом Акутагава, ударник против своей воли выкрикивает короткое, – Удачи! Сколько бы Чуя не выступал, привыкнуть к тому волнению, что испытываешь на сцене, не мог. Ничто не помогало уверенно чувствовать себя перед парочкой сотен глаз. Ни уверенно выученный текст, ни мотивационные речи друзей накануне. Даже вера в успех ничего не решала. Хотя какая тут вера? Чуя сейчас мечтает лишь об одном: поскорее выступить и уйти восвояси, ни с кем не разговаривая. Дазай на сцене держится уверенно, смотрит в зал, улыбается, кланяется вместе с Чуей, и так пафосно отбрасывает полы своего плаща, что они чуть ли не накрывают его голову со спины. Выглядит комично. Дазаю, видимо, нравится сцена, нравятся взгляды. В глазах отражается блеск прожекторов, и они больше не кажутся такими пустыми. Чуя кладет инструмент на плечо, Дазай дает первый тон, и смычок плавно скользит по самой тонкой струне, вытаскивая из металла ноту «ми». Прислушиваются оба и весь зал вместе с ними. Дазай улыбается такому вниманию одной ноте. Чую слегка трясет, но он уверенно цепляет белоснежным конским волосом другие струны, убеждаясь, что инструмент готов к концерту. Черт. Скрипка настроена идеально, вот только играть совершенно не хочется. Где-то в зале сидят родители Чуи. Они внимательно смотрят на сцену, папа отмечает нездоровый цвет лица сына, его нервозное поведение и наверняка слышит его ускоренной сердцебиение. О, сердце у Чуи бьется так, что, кажется, слышит его весь зал. Если бы не скакало так, то вполне бы могло стать метрономом, а то Дазай любит ускорять или замедлять игру, подстраивая ее под себя. Но не стоит забывать, что играет то он теперь не один. На пару занятий Чуя действительно приносил метроном, но потом забил. Осаму его просто не слышал и не слушал. Как играл, так и продолжил, и пианиста нисколечко не смутило непопадание в сильную долю. Джазист тут нашелся. Мама Чуи обязательно уже заметила какие-нибудь неполадки в позиции руки, угле, пол которым Накахара держит смычок и еще кучу замечаний. А ведь он даже не начал играть! Черт. Кажется, Чуя себя слишком уж накручивает. И, кажется, Дазай это чувствует. – Играй так, словно играешь только для меня. – Тихо шепчет пианист, слегка поворачивая голову в сторону напарника и сверкая карим глазом, что выбирет в себя весь свет прожекторов. Ну а почему же еще тогда так темно? Чуе не хватает света. Серые перчатки Дазая уже лежат на рояле, он полностью готов приступить к выступлению, а Чуя просто стоит и не может решить, как же сыграть для этого повелителя туалетки. Скрипач сам не замечает, как кивает своему пианисту и в ответ получает такой же кивок. Бледные пальцы Дазая легко запрыгали по белоснежным клавишам инструмента выбивая из них острые сухие звуки, что тут же наполнили огромный зал. Скачки намного больше октавы, но Осаму прекрасно с ними справлялся. Он играет воздушно, невесомо. Чуе всегда так казалось. Стоит понаблюдать за руками пианиста, и чувство, что он вообще не касается инструмента. Рояль действительно чувствует маэстро. Он отвечает раньше, чем тот касается заветных клавиш, пробуждая натянутые струны. Магия какая-то. Накахара чуть ли не считает у себя в голове, чтобы не пропустить момент вступления. Но вступает вовремя, вопреки своим страхам и ожиданиям. Дазай в это время даже головой махнул. Интересно: специально или чисто интуитивно? После того, как тема рефрена прошла у скрипки, Дазай с новым рвением подхватывает первый эпизод, противопоставляя его основной теме. Получилось слишком пафосно, бравурно. Ничего, Чуя еще отыграется в своей партии. Некому не позволено заглушать скрипку, особенно какому-то гнусному роялю! – Я понять не могу, они дуэт или соперники? – Чешет затылок Ацуши, слегка выглядывая на сцену. Видно только чуин правый локоть, но тоже не плохо. Акутагава вообще разглядывает все в зеркало, что стоит напротив выхода на музыкальную площадку. Там видно примерно тоже самое. – А причем тут дуэт? – С непониманием спросил флейтист, отвлекаясь от созерцания отражения. – Они играют так, что дух захватывает. – Воодушевлено заявляет Ацуши, отходя от кулис и усаживаясь на мягкий стул. Руки сами собой сжались в кулаки, выдавая все волнение и переживание паренька. Конечно, Чуя и Дазай вун как замечательно и играют, а что касается их? Ацуши собирается играть на нескольких инструментах по очереди, но будет ли это хорошей идеей? Точнее, есть ли это хорошая идея? – Ты прав, они просто отбирают друг у друга партии, словно дерутся за главенствующую роль. – Соглашается Акутагава и садится рядом с Ацуши. Он слегка, как бы случайно, склоняется немного влево, чтобы плечом совсем чуть-чуть коснуться плеча своего напарника. Такая своеобразная поддержка заставляет Накаджиму улыбнуться и мысленно поблагодарить эту каменную глыбу с куском льда вместо сердца. В принципе, если пообщаться чуть ближе и чуть лучше, то Рюноскэ не такой уж и странный тип. Да, не такой как все. Да, замкнутый. Зато очень честный, целеустремленный и настойчивый. И слов никогда не бросает на ветер. Только за это его уже стоит уважать. – Они вечно соревнуются и дерутся. Не удивительно, что и на сцене сейчас спорят. Мы же, в конце концов, музыканты. Должны говорить своей музыкой. – Хмыкает Куникида. Он еще не ушел. Стоит и ждет остальных. Ему не столько интересно как вступят его товарищи, как просто нужно выловить Дазая и затащить непременно в комнату. Пусть уберет весь свой срач, наконец. – Если они разговаривают музыкой, то этим пассажем Дазай только что послал Чую. – Смеется флейтист, за что получает ощутимый толчок от Ацуши. Ну а что, разве неправильно сказал? Явно же послал. Иначе с чего бы Чуе так по-хитрому начинать свою тему, разращивая ее до гигантский размеров и лавиной обрушить на гордого пианиста, сидящего, о боже, такое бывает, с идеально ровной спиной. Звонкий «тзынь», наполнивший зал вместо новой тирады, просто оглушил Чую. Твою мать

твою мать

ТВОЮ МАТЬ

Струна. Накахаре кажется, что он оглох. Просто погрузился в вакуум. Она просто порвалась. Просто лопнула, прямо под мозолистыми пальцами скрипача. Она просто разорвала связь Накахары с миром. В этот момент, казалось, не дышали все. В ушах зашумело так, что Накахара чудом устоял на ногах. Он ведь точно проверял струны утром. Заменил их. Вот черт. Это же провал. Притом самый глупый провал. Самый идиотский. Чуе просто рыдать хочется, от безысходности и обиды. Струны ведь дорогие, хорошие. Так отчего они рвутся на сцене? И не просто на сцене, а во время важного конкурса. Скрипач чувствует, как цвет его лица сливается с холодным цветом прожекторов, становится вровень с кожей Осаму, а затем и вовсе белее клавиш рояля. Чуе бы следовало спуститься со сцены, попросить другую скрипку и повторить свой номер, но он и слова сказать не может, даже не дышит. Время, кажется, остановилось. И весь зал буквально замер, не дыша. И только бойкий звук фортепиано продолжал звучать, не давая залу полностью утонуть в густой тишине. – У него порвалась струна... – Шепчет Ацуши, зажима рот рукой от ужаса. Если бы у него сломалась палочка на концерте, то ударник бы точно сгорел со стыда. – Дазай... Он играет партию скрипки? – Похоже на то. – Соглашается Куникида подходя ближе к сцене. – Дазай-сан просто перехватил партию! – Восхищается Накаджима, тут же снова закрыв свой рот ладонью. Он надеется, что это было не слишком громко. – Он на ходу переделывает инструментовку? Или он играет сразу и за фортепиано, и за скрипку. – Если бы Дазай перехватил мелодию не в середине фразы, а на начале, если бы не порванная струна, то все бы слушалось так, словно это задумка. – Вещает Куникиада, с любопытством высовывая свой нос на сцену. Совсем чуть-чуть. Просто очень интересно увидеть реакцию людей и преподавателей. Все-таки не каждый препод сможет так приспособиться к ситуации. Дазай уникум. – Этот прохвост любого вытащит. Живучий, падла. Чуя совсем потерялся во времени. Замерев с детской невинной растерянностью на лице, он лишь краем уха улавливает фортепианные пассажи и понимает, что звучит последний эпизод. Так, нужно собраться! Чуя, ты, в конце концов, мужик или тряпка?! Струна порвалась у него... Но не связки же на руке. Пока можешь – играй. Хуже уже не будет. Иначе для кого ты кричал, что будешь идти любым способом вперед? Кому ты что обещал доказать, если даже самому себе доказать не можешь, что способен пережить простой конкурс? Если транспонировать ноты на ходу в тональность пониже, то можно обойтись и без первой струны. Чуя точно знал ноты. Транспонировать на ходу сложно, но попробовать стоит. Тем более в конце у них совместная партия примирения инструментов. Дазай так ее называл. Они должны сыграть вместе. Обязаны. Иначе весь замысел коту под хвост. Этот бинтованный мудак тоже страрнспонирует. Но как им договориться с тональностью? Остается только надеяться, что пианист поймет на слух, какая первая нота, вычислит за долю секунды тональностью и вступит с аккордом вместе с бравурной партией скрипки. Это даже звучит бредово. Кто ж так сможет? Ну, в конце концов, кто не рискует, тот не пьет шампанское. Давай, Осаму, не подведи. Чуя ведь в тебя верит. Надеется. Он точно знает, что ты все сможешь и все у тебя получится. Чуя заносит смычок, ожидая последней ноты нескончаемого эпизода, и замечает слабый качок головы пианиста. Он понял? Или просто качнул в такт летящим искрами из-под тощих пальцев нотам? Блестящий флажолет скрипки разрезал зал настолько неожиданно, что даже Дазай слегка вздрогнул. Чуя был уверен, что сейчас он слегка улыбается и похож на ангела, потерявшего свои золотые крылья где-то в городской суете, осыпав яркими перьями деревья в парках, лесах, рядом с жилыми домами и их академией, помогая начавшейся осени установить власть. И этот ангел без крыльев резко сдвигает мелодию на несколько тонов вниз, пролетая через доминанту и разрешая ее в более-менее устойчивую шестую, что Чуя уже начал обыгрывать в сумасшедшем пассаже. Фух, понял. Успел. Сообразил. Мо-ло-дец. Чуя счастлив. Настолько, что сейчас лопнет. Он уже и забыл совершенно, что стоит посреди сцены, что сейчас конкурс, что играет перед сотнями глаз. Он просто так счастлив, что его поняли. Что его, в кое-то веке, поняли! И главное кто понял. Дазай-припиздок-ебаный-чтоб-ты-сдох-Осаму, который был далек от Чуи, как Нептун от Солнца. В последний аккорд они влетают вместе, берут не сговариваясь, как репетировали и обрывают настолько резко, внезапно, что зал еще несколько секунд отходит от произошедшего. Блестяще. Необычно. Настоящее зрелище. Вряд-ли это оценит жюри, но публика явно в восторге. Чуя подзывает к себе пианиста, и Дазай медленно встает со стула. Берет с рояля свои перчатки и, зажав их в правой руке, идет к своему напарнику. Накахара тут же хватает того за рукав и кланяется, под громкие овации, заставляя Дазая сделать то же самое. Он доволен. Пианист под боком тоже лыбится, а зал ликует, восхищаюсь показанным шоу. Да уж. Еще парочку таких шоу и Чуе придется стать постоянным покупателем в косметическом магазине, чтобы покупать рыжую краску да закрашивать седину. За кулисами их тоже встречают восторженно. Ацуши без умолку болтает о восторге, что на него произвело их выступление. Акутагава не менее восторженно хвалит дуэт, а затем вытягивает на сцену ударника. Все-таки у них сейчас номер. – Это было ужасно страшно. – Делится впечатлениями Чуя, когда они втроем, вместе с Дазаем и Куникидой, направляются в аудиторию, где оставили свои вещи. – Это было просто ужасно. – Над ухом послышался противный приторный голос. Фицджеральд, будь он неладен. И что тут только делает? Только группы В тут не хватало. – Я чуть ли от смеха не умер, когда ты стоял и был готов в любую секунду отрубиться прямо на сцене. – Я знаю, что это ваших рук дело. – Дазай резко разворачивается и смотрит прямо в глаза этому богатенькому принцу, хищно скалясь, словно готов прямо сейчас глотку перегрызть. Куникида и Чуя тоже останавливаются. Трубач хочет уже врезать по наглой голове, но останавливается, наблюдая за ситуацией. – Что именно? – В манер шатену спрашивает Френсис и копирует его оскал. – Уж не обвиняешь ли ты нас в чем-либо? – Не обвиняю, но точно знаю, что это дело рук Твена. – С чего ты взял? На это Дазай лишь легко пожимает плечами и разворачивается, не желая больше вести разговор. Френсис лишь довольно цокнул вслед уходящей троице. Если они надеются, что пройдут, то очень ошибаются. Такую игру и смену тональностей, порванные струны на сцене... Это никто из жюри не простит. Этих двоих точно дисквалифицируют. – Дазай, что ты имел ввиду, когда сказал, что все знаешь? – Хмурился Чуя, когда они уже отошли на достаточно большое расстояние от члена вражеской группы. Даже не соперники. Они враги. Самые настоящие. Так решил Накахара. – Я расскажу все на улице. – Собирая свои ноты со стола в аудитории в одну стопку, пообещал Осаму. – Здесь и у стен есть уши. Куникида на это недовольно фыркнул и подошел к соседушке любимому, нависая над ним снежной лавиной. Две девушки, что тоже были здесь, слегка захихикали. Правда Доппо так и не понял: над ним или о своем, о девичьем? – Ты забыл, что тебя ждет вселенский срач, что ты развел на столе, под столом, и вообще во всей комнате. Надо же... Пока меня не было пару месяцев ты превратил комнату в склад упаковок от доширака и банок из-под газировок. Как ты еще не сдох, питаясь этим пол лета? – Ты действительно все лето ел один доширак? – Скептически спрашивает Чуя и охуевает, получив ответ. Он же угробит себя. И свой желудок. Он вообще нормально там живет? – Иногда я еще ел пюрешку. И суши. Чаек пил. – Дазай смеется. – Все было не так уж и плохо. – Раз ты такой безрукий бомж, то мог бы меня попросить. Я бы покормил. – Фыркает Накахара, закидывая футляр со скрипкой на спину. Ну, вроде все собрал, можно и идти. – Ох, я так и сделаю в следующий раз. Позвоню тебе в дверь, и когда ты, ничего не понимая, откроешь мне ее, я просто скажу: «Я тут голодный, покормил меня». – Дазай расслабленно улыбается, покидая аудиторию, и на «до встречи, Дазай» от девушек, бросает короткое «До скорого». Почему-то Чую это слегка злит. Вообще, он бы действительно был не против, приходи к нему Осаму хотя бы обедать. Это было бы здорово. И они могли бы сыграть вместе, чтобы Дазай, как ее маме какой-то страшненький пианист, аккомпанировал Чуе за роялем в гостиной. Как только нос Дазая высунулся на улицу, он тут же поежился от осеннего ветерка. На улице не холодно. Осень только начинается. Но Дазай слегка подрагивает и Чуя разрывается между врезать этому мерзляку, ибо на нем же целый плащ, или же предложить свой пиджак, который мало чем поможет. Поэтому Чуя ничего не выбирает. Отходит от входа к одной из скамеек и присваивается на прохладное дерево. Дазай садится следом, а Куникида решает стоять. Он вообще собирается сейчас уйти в комнату и утащить Дазая туда же. – Рассказывай, что и откуда ты знал. – Просит Чуя. – Я знал, что они что-нибудь предпримут. И я знал, что уйдя в столовую, они наверняка что-либо сделают со скрипкой. Они подпилили струну. – Легко рассказывает Дазай, и Чуя просто негодует от злости. – Так если знал, черта не сказал?! – Если бы я сказал, и ты устранил поломку, то с большой долей вероятности я бы оказался запертым в кабинете, туалете, мне бы могли сломать руку или другим способом вывести из строя. – С чего ты это вообще взял, параноик? – Я не параноик, Чу-чу. – И тут уж с Осаму соглашается Куникида. Он то знал, что все догадки этого непризнанного детектива всегда правдивы. Как он это делал, Доппо не знал, но восхищался точностью теорий, что составляет пианист. – Мы им мешаем и это видно. Я составляю большую конкуренцию Френсису. Мы ведь оба пианисты. Не просто так на меня напали в лагере. Не просто так твоя концертмейстер сломала руку прямо перед концертом. Если бы их план со струной не прошел, в силу бы вступил более жестокий план. – Но почему именно Марк Твен? – Когда мы выходили их кабинета, то столкнулись с его приятелем. Уверен, что это сделал либо приятель, либо сам Марк, а приятель только разнюхивал обстановку. – И ты не мог сказать взять с собой скрипку, так как они бы придумали что-то другое... – Печально вынес вердикт Накахара. – Да, тебя они не тронут, так как ты из влиятельной семьи. Если тронут тебя, то получат сами. За меня же некому постоять, поэтому я для них более легкая добыча. Если Френсис хочет победить, то он победит. Но если победить хочу я, то все остальные просто растворятся. – А ты хочешь победить? – Усмехнулся Куникида, катая носком туфли небольшой камушек. Когда этот бинт ходячий напиздится? – Хочу пройти в следующий этап, и всего-то. – Ты же говорил, что тебе все равно. – Вспоминает Чуя, и смотрит на визави. Пытается поймать его взгляд, но Дазай смотрит куда-то вниз, на собственные туфли и не старается установить зрительный контакт ни с кем, кроме обуви. – Но ты ведь хочешь победить? – Парирует Дазай, резко поднимая взгляд на Чуя. Тот даже сглотнул от неожиданности. – Значит и я должен хотеть. Иначе, как нам победить? – Сложный ты. Фиг поймешь. В любом случае, мы не пройдем дальше. – Пройдем. – Уверенно заявляет пианист. – Не пройдете. – От знакомого строгого голоса у Накахары даже мурашки по коже побежали. Скрипач медленно поворачивает голову к источнику голоса, меньше всего в жизни желая сейчас встретиться со своей матерью. Но это действительно она. Стоит в своем бархатном черном платье, что выгодно подчеркивает ее фигуру, на плечи накинут белый меховой воротник, на голове элегантная маленькая шапочка с сеточкой. Руки спрятаны в длинные перчатки, в правой – сумка-клатч. Ну настоящая леди на приеме королевы. И чего так вынарядилась в обычную академию на обычный конкурс. Она же просто зритель. Просто гость. Даже не жюри. Чуе стыдно. Ужасно стыдно. Вот бы провалиться под землю сейчас. Где-то на заднем плане проходят Ацуши и Акутагава. Они машут рукой в знак прощания. И Чуя всей душой желает, чтобы они забрали его и спрятали от этого страшного разговора, что сейчас тут собирается. – Здравствуйте, госпожа Накахара. – Подскакивает Дазай и обольстительно улыбается, слегка сгибаясь в поклоне. Это выглядит настолько непривычно, что скрипач лишь удивленно смотрит на напарника. Он то и мать в лицо чуину не знает, как понял тогда, что это она. Хотя, чем-то они похожи. – Я пойду, пожалуй. Дазай, не задерживайся! – Ляпнул Куникида и заспешил прочь. Только около общаги понял, что даже поздороваться не удосужился. Какой позор! – Ваше милое личико и манеры не смогу смягчить мое отношения к Вам, эм... – Дазай Осаму. – К Вам, Дазай-сан. Дазай улыбается приторно сладко, щурит свой единственный глаз и понимающие кивает. – Я и не собирался зарабатывать Ваше расположение таким странный образом. – Своей игрой, извините меня, Вы не заработаете расположение никого из, знающих толк в музыке, людей. – Но я и не хочу быть музыкантом. – И правильно, я и Чуе это говорю, нечего делать в музыке без абсолютного слуха. То, как вы в конце модулировали в c-moll¹, было просто отвратительно. Ход на тритон. Ужас. Сразу видно... – Разрешите Вас перебить, госпожа Накахара, но у меня абсолютный слух. – Выдает Дазай, и Чуя восхищен им. Осаму прекрасно знает, кто его мать, но не боится перечить ей. Не боится перейти ей дорогу. Дурак какой. Ду-рак. Но храбрый. Чуя уважает его чуточку больше. Фуку сразу же меняется в лице, смотрит на Дазая, словно призрака видит. Не верит своим ушам. У этого не пойми кого абсолютный слух, а у ее сына, с такой-то генетикой, относительной. Да и то не важный. – Это не отменяет того, что вы играется отвратительно. Лист в гробу перевернулся, когда вы из его музыки сделали шоу. – Ференц Лист сам был любитель устраивать зрелища. – Настаивает на своем Дазай, расправляя свои плечи, словно орел расплавляет крылья перед полетом. – К тому же, у меня не просто абсолютный слух. Он цветной. Фуку широко распахивает свои накрашенные глаза, скрипач тоже сражен новым открытием. Цветной? Чуя еще ни разу в жизни не встречался с такими людьми. Слышать музыку цветами... Да это же магия! Он настолько редок, что его и не исследовали полностью. Хотя люди с ним встречаются. Ну, человек на тысяч пятьдесят. Может и все сто. – То есть c-moll для тебя... – Черный, блестящий. Как крышка рояля. Как акриловая краска в баночке. – Это... – Необычно, я согласен. Я, в основном, воспринимаю цветами не отдельные звуки, а целые аккорды, тональности. Но мы не об этом. Наш дуэт пройдет дальше. Вот увидите. – Самодовольно бросает Дазай, собираясь уходить. – Я никогда не ошибаюсь. А еще, глупо полагать, что абсолютный слух необходим музыканту. Музыканту необходимо тонкое чутье, интуиция и много искрящегося желания делиться частью своей души с окружающими. Если этого нет, то никакой слух не поможет. До скорого, госпожа Накахара. Фуку даже попрощаться не успела, как юноша, в сером плаще поспешно удалился в сторону главных ворот академии. Странный тип. – У него действительно цветной слух? – Спрашивает скрипачка у сына, провожая взглядом темную фигуру. – Я без понятия, он никогда не говорил этого прежде. Я тоже пойду. – Стоять. – Гремит Фуку, и Чуя послушно замирает. Ему хочется идти, но властный голос матери не дает и пошевелиться. Да, она его любит. Но не значит ли любить, это принять желания своего ребенка, его взгляды, поверить в него и его мечты? Почему его родителям так сложно это понять? Неужели это что-то фантастическое? – Чуя, – начинает она ласково, но голос подрагивает, норовя сорваться на крик, – разве ты сам не понимаешь весь позор вашего выступления? Ваши костюмы были абсурдны, повязки на руках и лице пианиста смотрелись дико, страшно, мерзко... – А если он не может по-другому?! – Взрывается Чуя. Он снова не может контролировать себя. Снова не может заставить себя заткнуться. Руки непроизвольно сжимается с кулаки, и Чуя чувствует, как внутри него разливается лава, которой хочется заплевать всех кругом. Внутренности буквально сгорают, жгут, дышать становится тяжело. Сейчас скрипач поход на разъяренного быка. Наверное, до этого его сдерживало лишь присутствие Дазая. – Если он просто не может без этих бинтов, черт возьми? Мама, я уже взрослый. Я уже совершеннолетний. Сам могу решить где мне участвовать, с кем мне играть, в чем мне играть и как мне играть. Когда ты уже поймешь, что я уже личность? – Вот как заговорил. – Шипит Фуку, сверля своим тяжелым взглядом голову сына. Словно старается вскрыть черную коробку, достать мозг и перепрограммировать его. Даже от взгляда больно. Вот же ж... – Ладно, хорошо. Делай как знаешь. Но потом не говори, что я тебя не предупреждала. Ты мой сын, и это не значит, что твои выкрунтасы заставят меня от тебя отказаться... Но хорошо. Я постараюсь больше не вмешиваться в твои музыкальные занятия. Позорься сколько влезет. И женщина резко развернулась на своих каблуках и поспешила к дорогой иномарке, что уже ждала ее у ворот академии. Ну и отлично. Если она действительно перестанет цепляться к его игре, то жить станет в разы легче. Только черная макушка с миниатюрной шляпкой скрылась в салоне, Чуя смог дышать спокойно. Домой идти не хотелось совершенно, поэтому парень просто решил погулять по городу. В конце концов, ему стоит слегка остыть и подумать над всем произошедшим. Да уж, Дазай явно не понравился его маме. По сути, Чуе от этого должно быть ни горячо, ни холодно, но почему-то обидно. Ведь, если подумать, это Накахара решил играть с ним, это Накахара восхищается его игрой, это Накахара, сам того не замечая, проникся глубоким чувством уважения к этому идиоту. И мама, как всегда, оскорбляет его выбор. А Дазай... Дазай молодец, неплохо держался. Уверенно. Да и вообще, нормальным он бывает. Даже серьезным иногда. На часах пять после полудня, и Чуя дождаться не может, когда же солнце сядет за горизонт и закончит это гребаный день. Чуя устал. Слишком намучался. Ранний подъем, волнение перед концертом, а потом еще и это неудачное выступление... Это вымотает кого угодно. Сейчас хотелось просто вернутся в пустой дом и разлечься в зале, перед телевизором. Прямо в одежде. И чтобы ни одной живой души рядом не было. Чтобы никто не заставлял переодеваться. Чтобы никто не сказал: «это гостиная, а не спальня. Сядь». Теперь Накахара уж серьезно думал над тем, чтобы снимать квартиру отдельно. Да, хоромы со своим непостоянным заработком ему не достанутся. Но может родители будут хотя бы добавлять на еду? Тогда вполне можно снять двухкомнатную квартиру недалеко от академии. Вот только как об этом сказать родителям? Извините, но ваш сын вырос и хочет жить отдельно, но денег на это заработать не может, поэтому давайте ему немного на еду? Даже звучит глупо. Может, скооперироваться с кем-то? Если платить за жилье вдвоем, то Чуе вполне будет хватать денег на продукты первой необходимости. Да, придется все полностью готовить самому, но так даже лучше. Тем более с готовкой у парня никогда не было проблем. В детстве он часто помогал Сузуми-сан с готовкой, а когда подрос, даже готовил в те дни, когда домработницы не было по разным причинам. Вот только с кем скооперироваться? Акутагава? Так он городской. Ему и дома не плохо живется. К тому же, у них в семье, вроде как, какие-то финансовые трудности в последнее время. К нему лучше не лезть. Куникида? Этот похлеще Фуку будет. Дазай? Чуя был бы не против, но что скажет сам музыкант? Наверно, ему и в общежитии жить не плохо. Но можно спросить. Ацуши? Если бы он согласился, то было бы чудесно. Накаджима был самым честным, добрым и спокойным из их небольшой компании. Он был бы идеальным соседом. Нужно будет у него спросить. Ну а кто еще остался? Чуя знал еще несколько ребят, но жить с малознакомыми людьми будет очень комфортно. Про незнакомых и говорить нечего. Все-таки Чуя довольно трепетно относился к личному пространству и делить его с кем попало не хотел. А если принять слова родителей к сведению и поменять специальность? На какую? Совершенно не связанную с музыкой? Доктором Чуя быть точно не хочет. Нет в нем тяги спасать людей, помогать им. Его бы самого кто спас от этого мира, что так искусно игнорирует попытки Чуи достучаться до него, обратить на себя внимание. Юристом? Программистом? Чуя не хотел быть ни тем, ни другим. Их уже тоже как собак нерезаных. Да и не хочет Накахара тратить все свое время за компьютером и с бумагами в руках. Он всегда хотел себе творческую профессию. Но какую? Петь он не особо умел и любил. Рисовал как курица лапой. Стихи? Да, он писал. И пишет до сих пор. Но это были так, почеркушки в тетрадях. Показывать это кому-то, а тем более всему миру, будет не то чтобы стыдно, но очень глупо. Они ведь никчемные. Ни о чем. Да и вообще, Чуя не представлял себя ни кем, кроме как маэстро на сцене со скрипкой в руках. Он стремился к этому всегда, и желал так жадно и жарко, что судьба могла бы быть менее сукой и дать уже этому терпеливому, трудолюбивому человеку немного счастья. А то все один разочарования кругом. Кажется, у ангела-художника, что рисует дорогу жизни Чуи, любимый цвет черный и он не признает более никакой другой. Грустно. Интересно, а кем хочет быть Дазай? У него есть феноменальные способности к музыке. Такие музыканты как он рождаются раз в сто лет, а он хочет избавиться от этой ноши. Мир музыки многое потеряет, если этот придурок с битами уйдет, бросит ее. А сможет ли? Дазай ведь любит рояль. Так же сильно, как Чуя любит скрипку. Вот только если Накахара уважает инструмент, считает его отдельным музыкантом, то Дазай просто сливается с фортепиано в танце хрупких пальцев и звонки нот, вылетающих из-под открытой крышки. О, какие же у Дазая холодные руки. Чуя касался их не так много, но все равно каждый раз невольно вздрагивал. Чувство, что лед трогаешь. Даже противно как-то. Ему нормально так играть? Чуя же вообще не может переставлять холодные пальцы. Они обязательно начинают потеть, скользить, и будет, пожалуй, проще убить себя, ежели пытаться правильно сыграть пассаж. Дазай мог бы стать врачом. «Патологоанатомом», добавляет про себя скрипач и смеется. Дазаю идет белый цвет. В халате доктора он был бы совершенно другим. Не тем грустным клоуном с суицидальными шуточками, что привыкли видеть все. Он смог бы стать чудесным психологом, с его то способностью видеть людей насквозь, сразу же определять их тип личности и раскладывать все по полочкам. Он был бы чудесным детективом. И почему-то Чуя упорно представляет Дазая хорошим писателем. Такие люди как он не могут писать плохо. Он подмечает все и всегда, знает много, очень много. Ему явно есть чем поделиться с другими. Надо будет спросить у Осаму, кем же он хочет быть, и почему так отчаянно убегает от музыки. Погрузившись в свои мысли Чуя сам того не замечая оказался у моста. Какого же было его удивление, когда на другой стороне, лицом к солнцу, стояла до замирания сердца знакомая фигура. Почему-то сейчас Накахара был очень рад видеть Осаму. Он стоял снова в своем неизменном черном плаще, и кажется, не замечал напарника на другой стороне. И не удивительно, стоит спиной ведь. Дождавшись зеленого, Чуя перебегает дорогу и подбегает к своему товарищу по несчастью. Теперь он может полностью расспросить его, верно? Обо всем на свете. Главное, чтобы этот прохвост ответил, а не смеялся, как всегда. И как Накахара только оказался тут? Это же другой конец города. Уже восьмой час, на улице холодает, и Накахара прекрасно понимает, почему Дазай кутается в свой плащ, пытаясь согреться. Если так холодно, то почему стоит здесь? Ну не идиот ли? – Привет, снова. – Бросает Чуя, становится рядом и тоже облокачивается о перила моста. Солнце, как художник, разукрашивает воду во все оттенки красного, желтого и кажется, что под ними второе небо, а они зависли где-то в пространстве. Даже шум от машин не доносится до этой, казалось, запретной зоны. Прохожих не много. Их вообще тут нет. – Однако, добрый вечер. – Дазай ответил, даже не повернув головы. И так определил кто рядом с ним. Чуя уверен, что в лучах заката карий глаз парня кровавый. Темный. И это почему-то кажется чарующе-прекрасным. Уж как-то упустил Накахара тот момент, когда он стал считать глаза напротив чарующими. Но, почему-то, сейчас это нисколечко не смущало.