о боли

— Вдохни поглубже, — слышит Юнги справа и исполняет. Порошок по ноздрям и до сердца, а на душе словно все отлегло: через пять минут проблемы растворяются вместе с наркотиком, боль оседает глубоко-глубоко внутри, приглушаясь, создается гармония с самим собой. Прилив сил и энергии отражается в расширившихся зрачках и Юнги резко седлает своего парня, что сидит очень близко к краю крыши, но страха нет — растворился с порошком, и целует в обветренные губы. — Ненасытный, — затягивается Хосок самокруткой. — Трахни прямо здесь, чтобы вышедшие на крыши люди покурить, кончали, смотря как ты вбиваешься в мое тело. Он целует голый торс парня и тянется к единственным лишь джинсам, что на том сидят чуть ниже тазобедренных косточек. На улице всего три градуса, иней легким слоем на деревьях и траве оседает, но им похуй, им жарко, и не потому, что наркотик внутренности разогревает, а потому что они оба ненасытны и перед тем, как вдохнуть частицу смерти, Хосок жестко вбивал того в стену их спальни, что все стоны впитывает как губка уже полтора месяца, сколько знакомы эти двое. Сумасшедшие люди. Знакомы ровно столько, но нашли друг в друге свое отражение, как в зеркале, буквально в первый день знакомства, что произошло по нелепому случаю — Хосок кассир в джиэсе, а Юнги был воришкой, которому не хватило на сигареты, вот и решил схитрить, очаровать и спиздить, только сам зачарован стал, когда кассир его будто насквозь увидел и сказал: «не заплатишь — выебу как суку». И Юнги захотел, что бы тот это сделал. Сделал. В том же джиэсе, в кладовке, напичканной в каждом углу самокрутками старшего, то бишь Хосока. Прикурнули, «я не против повторить» друг другу сказали и буквально через три дня Юнги переехал в квартиру Хосока от ебанутого отца, что бухает до сих пор, как самая пропитая дрянь. Юнги насаживается на вставший член и громко стонет от распирающего нежные стенки внушительного размера прямо в ухо его обладателю, теряясь в эйфории. Хосок трахает его на крыше на весу, и никто из них не боится упасть, подскользнуться на мокром от дождя полу, потому что обоим нечего терять — лишь бы сдохнуть вместе, рука об руку. Юнги кусает его за плечо до крови, но ее вкус и до этого на языке вкусил. Хосок сжимает в руке белоснежные чужие волосы, оттягивает запятнанную его же засосами эту хрупкую шею и смачно засасывает еще раз, до крови, до скорого алого, а после и фиолетового оттенка; так хочется разорвать, но нельзя — себя скорее убьет, нежели чем свою любовь: он любит Юнги сильнее адекватных любимых родителей, сильнее себя и всех вместе в этом мире взятых; за него и в огонь и в воду, он ему как метамфетамин нужен, без него нельзя. Всех голыми руками за него порвет, загрызет как собака и даже не подавится. И Юнги так же, он уверен. В нем, как ни в ком больше. В этом прогнившем мире есть только они: сумасшедшие, жизнью раненные, вознесенные друг другом до небес, влюбленные два идиота, убивающие себя медленно, но не мучительно — пока доза есть, все нормально; не будет — справятся. Их личный метамфетамир. — В жизни тебя, суку свою, никому не отдам, — под последний глубокий толчок выдыхает Хосок ему в губы. — Убью, если уйдешь. — Сейм, любимый.

Ломает.

Жестко выкручивает, а кости будто медленно крошатся в пыль. Хосок видит белые стены, чувствует легкое покалывание в руке и резко в спине прогибается, а дыхание учащается настолько, что кажется, будто он в какой-то печке сейчас жарится. Голова кружится. Он мутно видит капельницы справа. Или это слева? Он не понимает, а координация в пространстве стремительно рушится прямо на глазах. — Кое-как его спасли, — будто под водой слышит он где-то в воздухе. — Эх, что с людьми делает наркота… — А второй что… — не успевает договорить врач, как видит проснувшегося парня. — Его ломает. — Скоро уже в другое отделение переведут. Пока мест нет. — Где… — пытается он что-то сказать, что с трудом выходит. Хочется пить. Хочется дозы. — где он? — О ком это? — О друге наверное своем. — Где я? Холодно… Что это такое? — указывает на капельницу. Почему это в нем? Где Юнги? Почему не согревает рядом своим мятным дыханием, почему нет его тепла, исходящего от горячего тела после жаркого секса, где его успокаивающий голос, эта легкая шепелявость и надутые губы, как у ребенка, когда ему что-то не нравится? Где те объятия? Где? — Юнги… Что вы с ним сделали, уроды?! Он начинает биться в истерике, вырывая иглы из рук, ему мерещиться светлый силуэт любимого в дверном проеме и он начинает звать его, соскакивать с кровати, пиная врачей, что удерживают его за обе руки.

Это нереально!

Он не в больнице, а Юнги ждет его где-то там. Да, он уверен в этом! — У его друга передоз, — слышит Хосок уточнение врача для другого, но не понимает, не хочет понимать. — скончался на месте, а этого спасли, еще и блять пинается в благодарность! Успокойся!

Нет! Нет!

Какой скончался?! О чем они говорят?! — Эй вы, в халатах! Где мой Юнги!!! Не морочьте мне голову! — Хосоку вкалывают успокоительное, с этой истерикой ему случайно разрывают вену, но тот ничего не чувствует кроме боли внутри, что мелкими осколками в тело врывается. Откуда ей взяться? Юнги же жив! Он точно знает! Просто ждет, когда к нему Хосок вернется… Он начинает успокаиваться под воздействием препарата, и тут же слышит голос любимого: — Родной, не верь им. Я здесь, я рядом, — улыбается ему Юнги, поглаживая щеку бледной, как снег, рукой. — Мы всегда будем вместе. Я люблю тебя, слышишь? — Слышу… я люблю тебя, — молвит Хосок, улыбаясь как сумасшедший. — Люблю…

— Мы вдвоем, мы вместе. Дай руку… Посмотри, какое небо красивое.