Глава II
13 февраля 2022 г., 22:35
…Резкий, как удар серпом по яйцам, и жёсткий, как удар молотом — живой советский герб… © х/ф «Спиздили»
По мере приближения к столице попадающиеся на пути поля становились всё более обширными. Глеба не переставал удивлять облик встречающихся по дороге поселений. Десяток-другой прислоненных как можно ближе друг к другу срубов, обнесённых до кучи высоким частоколом, больше напоминал даже не город, крепостицу, если не полновесный замок, и тем разительно отличался от привычных взгляду Глеба венедских сёл, где одну хату от другой могли отделять многие вёрсты, и о том, чтобы обнести стеной этакую прорву земли не могло идти даже речи. Торговец, с которым его свёл случай, оказался занятным собеседником, охотно делившимся с молодым рыцарем подробностями вятского быта, и не только. — Семь поколений моих предков возили товары в земли вятов, а я лишь продолжаю их дело, — не без хвастовства говорил Остап, — кони моей семьи носили на себе многих князей из рода Берковичей. Рыцарь кивнул. Не то что бы в этих краях не водилось собственных коней — но то были степные лошадёнки, выносливые и быстроногие — три дня скачи, не догонишь, — но маленькие, а люди здешние в большинстве своём отличались высоким ростом и могучим телосложением. Усадить на такую громадного вятского всадника, — так со стороны будет выглядеть, будто княжеское войско на собаках сидит. — А самогó Лютобора тебе знать доводилось? — спросил Глеб. — А то как же. Доблестный воин, мудрый владыка, но той участи, которая ему выпала, разве что врагу можно пожелать. Порой кажется, что Небесный Владыка не просто отвернулся от князя, а намеренно ввергает его в пучину безнадёжности. — Что же, всё настолько плохо? — заинтересовался рыцарь, слегка осадив коня. — Да не повезло князю с преемниками, — вздохнул Остап, — Первый его сын, которого и прочили в наследники, всем был хорош. Не раз вместе с отцом ходил войной на ушеней, часто находился на грани гибели, но всякий раз оправлялся от ран. Светлоокому было угодно, чтобы Владимир встретил свою гибель не на поле брани, а в собственных землях. Как-то раз, отправившись на охоту, он перебрал хмельного и, вскочив на коня, погнал его прямиком на свору диких кабанов. Княжича, столько раз смотревшего смерти в лицо, не спасла ни рогатина, ни добрый панцирь. Оно и понятно: даже одинокий секач может быть опасен для охотника, что уж говорить о дюжине… Глеб воочию представил себе, как выглядел труп княжича, и содрогнулся. Остап тем временем продолжал свое повествование: — И года не минуло, как ушел из жизни и младший сын Лютобора, ещё даже волос не стригший. Застудившись во время конной прогулки, Ярослав надолго слёг. На первый взгляд с ним не стряслось ничего страшного — подобное случается сплошь и рядом. Но когда всем казалось, что он уже идёт на поправку, его хворь внезапно усилилась, и в течение недели испустил дух. Так у Лютобора остался всего один сын. И если история других его наследников просто печальна, то история среднего Лютоборовича покрыта мраком. Глеб весь обратился во внимание — так его заинтересовала повесть Остапа. — Владимир Лютоборович погиб на охоте. Ярослав Лютоборович — умер в горячке. А как ушел из жизни средний Лютоборович — того никто не знает, и даже имя его забылось за прошедшие годы. Никаких подробностей, ни малейшего намёка — умер, и всё. В это можно было бы поверить, если бы речь шла о дряхлом старике, но отрок четырнадцати лет от роду — как он мог просто взять, и умереть? И уж эта свистопляска с его именем… Скажу тебе больше, рыцарь — среди простого люда и по сей день ходят слухи, будто бы Лютоборович-Середняк жив-здоров, хотя на западном берегу Полоза возвышается его курган, насыпанный рядом с курганами других Лютоборовичей и их матери — та после гибели сыновей тоже особо не зажилась на этом свете. Однако чутьё, — а оно меня ещё ни разу не подводило, — подсказывает мне, что все эти досужие басни могут иметь под собой определенную основу. Впрочем, не мне о том судить… — И что же теперь, — спросил Глеб, мрачнея на глазах, — вовсе некому принять власть у Лютобора, если вдруг… — не договорив, рыцарь сплюнул через левое плечо. — Ну как сказать, — поморщился Остап, — вторая жена подарила князю дочь в первый же год замужества. А на следующий год — умерла, так и не разродившись вторым ребёнком. В городских корчмах болтают, будто бы Лютобор намерен вместе с дочерью передать под руку бастарнийского короля и все свои земли, но в это мне верится крайне слабо. Скорее уж власть возьмёт кто-нибудь из ближних бояр — благо, многие из них состоят в довольно близком родстве с князем, и имеют несоизмеримо больше прав на трон. Другое дело — что мало кто из них вздумает воспротивиться воле Ярёмы… Чем больше Остап расписывал злоключения старого князя, тем сильнее Глеб сомневался в разумности решения, принятого воеводой. Если на поддержку самого Лютобора ещё можно было рассчитывать, то как быть с князем, который не пожелает враждовать с бастарнийским королём? Неужели позору семнадцатилетней давности суждено повториться? Право слово, если бы не наказ отца, рыцарь бы немедленно развернул коня и поскакал обратно. Теперь, после всего услышанного, он куда большие надежды возлагал на воинскую доблесть и мечи венедского дворянства, нежели на поддержку хоть кто-то из более могущественных соседей.***
В окно задувал лёгкий прохладный ветерок, играющий кружевной занавеской. Игла резво бежала, то скрываясь под тканью, то вновь выглядывая из-под него подобно змейке, скользящей по водной глади. Следом за нею белое полотно расцветало шёлковым узором, отражавшим весь жизненный путь Лютобора Вячеславича. Благо, он был полон достойных свершений, коих с лихвой хватило бы и на троих князей. Вот он, ещё совсем юный, даёт отпор одному из фризских ярлов. С воздетым к небесам мечом, он попирает копытами своего алого коня спины врагов, которые панике бегут к своим лодьям. Далее — свадьба с дочерью бояр Каменецких: жрец Гискорилы возлагает руки на головы новобрачных, закрепляя их союз волей Небесного Владыки. Появление первенца — счастливый князь являет народу новорожденного наследника, который наверняка вырастет таким же разумным и храбрым, как его отец. На протяжении всей вышивки это изображение будет повторяться ещё дважды. Следом — снова схватки, по большей части с вышитыми жёлтой нитью ордами ушеней, которые с давних времён ходили в соседние земли за живым товаром — вятами и их лошадьми. Но всякий раз Лютобор Вячеславич жестоко карает врагов, вынуждая их отступить обратно в восточную степь. Испытав на себе гнев великого князя кочевники заметно присмирели — вот они уже идут на поклон к «длиннобородому кагану», ублажая его богатыми дарами и заверяя в своей покорности. Впервые красная полоса прерывается чёрной рамкой — гибель наследника. И сразу за тем — смерть младшего сына. Следующая красная полоска оказалась непродолжительной — снова две рамки вышиты чёрной нитью. Единственный наследник Лютобора совершил преступление столь чудовищное, что оставить его безнаказанным было попросту невозможно. Провинившийся княжич был подвергнут самому страшному наказанию из существующих — его похоронили заживо. А следом — чёрный курган, в котором белеет силуэт княгини, не сумевшей смириться со смертью всех трёх сыновей. Тем не менее, за тризной почти сразу же следует вторая женитьба. После неё — ещё несколько знаменательных событий. Рождение самой Ульяны, которое проходит уже не столь торжественно — хоть и дитя князя, но всё же дочь, которая никогда не возьмет в руки чекан, и, стало быть, не сможет править страной. И снова красная полоса прерывается чернотой — второй беременности княгиня уже не пережила, унеся вместе с собой в лучший мир и нерождённое дитя, о чём символизирует лежащая внутри кургана рядом с телом покойницы колыбель… Оставалась последняя черная рамка, которую Ульяна ещё не расшила. В ней она изобразит курган с хладным телом Лютобора Вячеславича. В этом корзне старый князь отправится наконец в заоблачные кущи… Пока княжна глядела на обрамлённый чёрным узором белый квадрат, в памяти как-то сами собой, одно за другим, начали всплывать редкие воспоминания, связанные большей частью именно с шитьём. Старый князь редко находил время, чтобы посетить женскую половину терема, но оттого эти встречи лишь сильнее запоминались. Он всякий раз находил для неё ласковое слово, хвалил её старания, ласково гладил по голове. Возвратившись из очередного похода неизменно привозил ей какую-нибудь драгоценную вещицу — украшенную самоцветами заколку, набранное из золотых монет ожерелье, чеканный браслет. Не то что бы Ульяне всё это было так уж сильно нужно — но княжий подарок тем и дорог, что княжий, будь это хоть кускок сермяги. Ульяна вдруг заметила, что её взор застилает какая-то мутная пелена, торопливо, пока нянька не заметила, промокнула уголки глаз краем рукава и постаралась прогнать грустные мысли, благо, отвлечься было на что: из-за окна доносился чересчур громкий даже по меркам княжеского крома галдёж, да и топот сапог за сенями стал вдруг особенно громким и частым. Княжна с тяжёлым вздохом отложила рукоделие. Солнце вот-вот должно было миновать вторую четверть небосвода, приближалось время приёма просителей. Поднявшись со скамьи, Ульяна водрузила на голову венец с семилопастными кольцами на висках, нянька проворно застегнула на её плечах накидку и последовала за госпожой.***
В княжеской гриднице могло бы свободно разместиться до четырех сотен человек. Массивные резные колонны из цельных брёвен в один обхват подпирали широкое гульбище, возвышавшееся над просторной залой. — Мрак Мертвяга, ван южных хасов, каган модэ-ушеней и воевода Залесья! Двери отворились и в помещение вошёл человек, сопровождаемый полусотней воинов и дюжиной слуг. Невыразительное, словно вырубленное топором широкое лицо пришельца покрывала короткая борода. Из-под заломленного набок колпака с широким, в две ладони, собольим околышем, виднелись чёрные, изрядно убелённые сединой волосы, ещё хранящие в себе влагу недавнего омовения. Правый глаз Мертвяги был чёрен словно уголь, второй же скрывался под омерзительно шевелящимся красновато-сизым ноздреватым наростом — следом дурно сросшейся раны. Под крупным прямым носом росли густые, чёрные с проседью усы. Воевода был облачён в парчовый кафтан чёрного цвета с винным узором и стянутый винного же цвета кушаком. На широкой груди тускло поблёскивала массивная гривна чернёного серебра, украшенная грубо выбитыми изображениями крылатых змеев, на каждом запястье красовалось по широкому серебряному браслету, которые также не отличались искусной отделкой. Мягкие богато расшитые сапоги позвякивали колесцовыми шпорами при ходьбе. На плетёном из шёлкового шнура поясе с серебряными накладками, у левого бедра, висел в обтянутых тиснёным сафьяном и окованных серебром ножнах длинный меч. На отделанной резной костью и чёрным малахитом рукояти покоилась левая ладонь воеводы, размерами мало отличная от медвежьей лапы и почти такая же волосатая. Мрак был на целую голову выше самых высоких вятов, столь же плечист, и в каждом его движении чувствовалось такое величие, что даже огромная княжеская гридница казалась чересчур тесной для него. Сопровождавшая воеводу свита поражала не столько богатством своих одеяний, сколько своими лицами, на которые даже клеймá не нужно ставить — то были лица отпетых разбойников, татей, головорезов, которых лишь по какому-то чудовищному недоразумению впустили под княжескую крышу. С дальнего края залы на воеводу сурово глядел сидящий на отделанном костью деревянном троне Лютобор Вячеславич, князь из рода Берковичей, в чьём облике по прежнему узнавался могучий когда-то воин, не единожды защищавший свой народ от врагов, хворь ещё не успела придать телу старческую дряблость. Тем не менее, этот доблестный человек не мог теперь даже самостоятельно поддерживать сидячее положение — он полулежал, откинувшись на парчовую спинку трона, руки, не способные более удерживать княжеский чекан, безвольно свешивались с подлокотников. По правую и левую сторону от трона на резных скамьях расположились бояре-ближники — сотня почтенных мужей в расшитых золотом кафтанах и корзнях, в собольих шапках и сафьянных сапогах. Наособицу сидел верховный гискорильский жрец в буром одеянии с золоченым оплечьем. Все они с нескрываемой враждебностью смотрели на вошедшего: большинство присутствующих отлично помнили, какой кровавый шлейф тянулся позади него — и за тридцать три года вперёд пятками вокруг кривой берёзы не отходить. Впрочем, Мертвягу это ни капли не волновало. Он мощным движением плеч скинул на руки стоящих за спиной слуг свою подбитую медвежьим и горностаевым мехом чёрную ферязь, снял шапку и слегка склонил голову, однако ни один из сопровождавших его людей, к молчаливому возмущению бояр, и не подумал выказать должного уважения ни хозяину крома, ни лучшим мужам Бориславля. Мрак едва лишь оглянулся на своих головорезов, казалось, даже бровью не повёл, — но его ближники тут же обнажили головы и почтительно поклонились князю, коснувшись ладонью пола. — Я отправился в путь, как только получил твоё послание, княже. — сказал воевода Залесья. Выученные холопы во мгновение ока выложили перед троном всевозможные дары: свёртки тонкого и толстого шерстяного сукна самой причудливой расцветки. Поверх полотна красовались отделанные серебром витые рога каких-то невероятно огромных баранов, размером, должно быть, не уступающих самым крупным турам, чаши и питейные ковши из дерева, цветом и узором напоминающего непрозрачный янтарь, тёмно-серые с багряным отливом узорчатые клинки, наполовину вынутые из ножен. — Помимо этого я привёз четыре десятка отборных жеребят. — добавил одноглазый, — ещё две сотни прибудут в Бориславль через несколько дней. Северный конь ростом не уступает южным жеребцам, а выносливостью — нашим лошадям, но чтобы он слушался своего наездника, его необходимо воспитывать, как только тот оторвётся от материнского вымени. Оскопить такого жеребца было бы преступлением. — И что же, всё это — дары северных гор? — задумчиво произнёс Лютобор, — кто бы мог подумать… — И земель, которые лежат за ними, — сощурил глаз Мертвяга.***
Род бояр Буряковых был одним из самых знатных и богатейших. Были среди бояр равные им, выше же — никого, разве что сам князь. Вотчина Вольги Любимовича находилась вблизи от Бориславль — за время, потребное на дорогу от города до родового имения, если верхом скакать, не успеет солнце и четверти небосвода пройти. Да и хоромы его располагались вблизи княжеского крома. Всякий, кто видел частокол в два человеческих роста и массивные ворота, из-за которых виднелся высокий терем, сразу же понимал — здесь живёт не последний при князе человек. Внутреннему убранству боярского дома могли бы позавидовать многие — стены обиты тканью, пол устлан цветастыми исавритскими коврами, резные столы и скамьи изготовлены из вишнёвого дерева, завезённого сюда из южных королевств, что за Бастарнией. Когда Буряковы устраивали пиры — то гудёж стоял на весь малый город. Однако нынче в тереме Вольги Любимовича царила напряжённая тишина. Собравшиеся под его крышей бояре медленно и без всякого удовольствия поедали богатую снедь и ещё реже прикасались к чашам с вином. — Каков негодяй, — озвучил наконец всеобщее возмущение Ждан Богданович, — Вернулся как ни в чём не бывало после всего им содеянного. Как только наглости хватило… — Не столько в его дерзости дело, сколько в мягкосердечии князя, — добавил Будимир Евсеевич, — изгнанника ко двору вернул. — Никогда не бывало такого, — ответил Ждан, — чтобы с изгоя наказание снимали… — Никогда не бывало такого, чтобы изгой успевал до того дня дожить, — поправил Вольга, — и не было никогда запрета на то, чтобы с изгнанного вину снять. Но что есть, то есть — не к добру это всё… — Еще и сволочь свою привел… — заметил Будимир, — И это, по его словам, лишь малая часть… — Кстати, об этом! Намедни прибыли вести из моего удела, — Ждан выложил на стол несколько берестяных свитков, — якобы прошел через мои земли какой-то вельможа с огромным войском, да и перевешал попутно людишек без числа. Подумал тогда ещё: «Такое разве что Мертвяга мог учинить…» Оказалось, как в воду глядел. — Надо бы нам тоже свои дружины стянуть в столицу, — заявил Будимир, — чтобы в случае чего… — Рано, — отрезал Вольга, — и опасно. Так мы лишь ещё сильнее укрепим князя в его намерении. Мы, а не Мертвяга будем выглядеть мятежниками в глазах Лютобора… Резная дубовая дверь скрипнула, и в трапезную юркнула служанка: — Милостивый государь, его святость изволили… — Впусти, — махнул рукой, не дослушивая, Вольга. В залу вошёл верховный жрец Гискорилы — худощавый старец с густой серебристой бородой, волнами ниспадавшей на золотое оплечье, покрытое искусным узорочьем из пёстрой эмали. Осенив себя круговым знамением, он уселся за общий стол и с благодарным кивком принял из рук служанки чашу. — Не побрезгуйте разделить с нами трапезу, отец Агафон, — сказал Вольга. — Благодарствую, — кивнул жрец. Служанка тут же поставила перед ним блюдо с копчёной рыбой: служителю Гискорилы не пристало принимать скоромное в первую половину Падня. — Есть ли какие новости? — спросил Ждан, переплетя пальцы рук в замок. — Посольство отправится со дня на день, — вздохнул жрец и поставил чашу на стол, почти не прикоснувшись к питью, — Возможно, уже отправилось. Лютобор вызвал изгнанника в свои покои для беседы с глазу на глаз — и я даже без помощи соглядатаев могу догадаться, о чём они сейчас ведут разговор. — Да, — подытожил Будимир, — смутные времена наступают…***
Гребешок плавно скользил по реке влажных тёмных волос, приводя в порядок спутавшиеся пряди. Произошедшее сегодня не давало Ульяне покоя на протяжении всего оставшегося дня. С огромным трудом она смогла принять всех просителей и отдать необходимые распоряжения слугам. После бани её мысли смогли, наконец, принять некоторую упорядоченность. — И о чём только думал отец, когда решил вернуть ко двору изгоя, пошедшего против княжеской воли? Как будто мало было того, что уже совершил Мертвяга… — А ты ему это в укор не ставь, — назидательно сказала Тоини, снова запуская гребешок в волосы, — для начала сама через подобное пройди, а уж потом рассуждай. Случись что — я бы ни за тебя, ни за милостивого государя собственной жизни не пожалела, хоть я тебе не мать и не бабка… — Чепуху городишь, — повела плечом Ульяна, — из-за его неумеренной гордости чуть до войны дело не дошло. Если бы не сговорчивость тогдашнего короля, — в Бориславле бы впору было стены кровью красить. Сколько бы славных сынов вятской земли головы сложили, — страшно даже представить. А если не по нраву придётся Ярёме поступок князя?.. — А какое милостивому государю дело до Ярёмы? Или он Ярёме на верность присягал? Лютобор Вячеславич уже собственным рукам не хозяин — как ему прикажешь своей землёй править? Сейчас ему верный сподвижник как никогда нужен. И не абы какой, а чтобы с холодным разумом, да с твёрдой рукою. Уж этого добра у Мрака с лихвой хватит — сама небось видела, каков он стал. Статный, степенный — не то что раньше… Ульяне действительно удалось мельком увидеть человека, о котором она до сих пор знала лишь понаслышке. В самом буквальном смысле возвышающийся над собственной свитой, огромный даже для вята, он и правда имел внушительный вид. «Холодный разум и твёрдая рука», значит? Если в наличие у Мертвяги второго верилось безоговорочно, то насчёт первого у Ульяны имелись серьёзнейшие сомнения. Сегодня сон снова бежал от неё — должно быть, его отпугивали похабные частушки и не менее похабные боевые песни, распеваемые мраковой дружиной. Однако когда она всё же уснула — никакие ночные видения её не беспокоили…***
— …Значит, две тысячи воинов, — сказал Лютобор, тщетно пытаясь пошевелить ослабшими руками. Ноги он уже перестал чувствовать вовсе. — Это лишь моя дружина, — отозвался воевода. — Ещё десять тысяч всадников на подходе. Из них большая часть — это кýрени модэ-ушеней, а кроме того — хасская огненная конница. Подобного войска ещё не видели ни здесь, ни уж тем более на юге. Готов дать руку на отсечение, их натиска не выдержат даже хвалёные «крылатые хоругви». Прибавить к этому посошную рать — и позор восемнадцатилетней давности не повторится на сей раз. — Да… — пробормотал старый князь, — Жаль, что Воемир уже не возглавит это войско… — В этом нет нужды, княже, — покачал головой Мрак, — Кем был Воемир Лютоборович? Безусым и безбородым юнцом, бестолковым княжичем, чуть было не ввергнувшим свою страну в пучину кровопролитной войны, о размахе которой он не имел ни малейшего представления. Не для того я возвращал народу вятов утраченное Залесье, захватывал земли южных хасов, подчинял своей воле фризских ярлов и каганов ушеней, чтобы его детская бестолковость вновь поставила княжество на грань гибели. Лютобору пришлось приложить огромное усилие, чтобы повернуть голову в сторону Мертвяги: — Похоже, изгнание пошло тебе на пользу, воевода — улыбнулся он. — У меня было достаточно времени, чтобы обдумать свои действия. Я всё ещё считаю, что поступил правильно в тот раз. Просто тогда я выбрал для своего поступка наименее подходящее время. На сей же раз я не повторю своих ошибок. Под сводом господских покоев повисло гнетущее молчание. — Ступай, — сказал князь, с трудом пошевелив плечами, — завтра тебе предстоит нелёгкое дело. Надеюсь, твоя рука не дрогнет. — Не дрогнет, княже, — ответил Мрак и поклонился Лютобору в пояс, коснувшись рукой пола.
