Я верю в Дейенерис Таргариен

— Они мне не нравятся, — говорит Дрогон, стоит закрыться дверям в выделенные покои. Резонно было бы заметить, что ему никто не нравится: эту истину Дейенерис усвоила под жгучим солнцем Вольных городов; под шквалом драконьего пламени. Ныне она не хочет препираться, утомлённая долгими разговорами и необходимостью доносить свою мысль. И потому тянется к чужой колкой щеке, поглаживает. Жест успокаивающий, привычный. Возможно, он успокаивает её саму. Дрогон перехватывает руку. Та же жёсткость сквозит в смыкающихся челюстях, когда Дейенерис не на голову и не на две вовсе ниже его; когда эту голову приходится задирать. — Разве я ошибался ранее? — он не шипит, как мог бы. Не рычит, уподобляясь хищнику внутри, который в любой миг способен расправить могучие крылья — ужасом огня и крови; этот ужас трепещет в людских сердцах, будь они стократно заморожены лютыми зимами. Пускай даже Дрогон выглядит как человек: ему никогда не затеряться среди тех, кто соткан из плоти, в то время, как в его венах растекается магма. Когда-то в сердце Дейенерис жил страх, трепеща испуганной бабочкой перед этой необузданной силой. Сейчас она смотрит на Дрогона, ощерившегося вовсе не клинками, и ощущает только странный, немыслимый трепет. Он обжигает. Но можно было бы ждать иного от существа, рождённого среди пепла? Дейенерис сама не знает, о ком из них думает: они оба (пере)родились на том погребальном костре. — Не ошибался, моё пламя, — соглашается она, не вырывая руки. Дрогон не навредит ей. Даже если останутся синяки, то после он прижмётся к этим следам губами, в ласке поцелуя оставив и укус. В самом деле, было бы глупо ждать от дракона кошачьей нежности. — Но они мне нужны, — Дейенерис улыбается мягко, не обращает внимание на жёсткость сжавшихся тисков. Её голос стелется по каменным стенам отголосками эхо, словно они всё ещё ведут переговоры, сталкиваясь со своими союзниками каждым острым углом. Дейенерис здесь чужая при всех своих притязаниях. И Дрогон тоже, как и его братья. — Нам нужны, — добавляет она, свободной рукой касаясь чужой груди. — Скоро всё закончится. Скоро мы будем дома. Ложь колет кончик языка, почти его раздваивает острым клинком. — Я давно это слышу, — Дрогон качает головой. — Год за годом, предатель за предателем, каждый из которых сначала клянётся тебе в верности, а после ищет момент, чтобы перерезать глотку. Дейенерис не успевает возразить, когда он отходит. Огонь в очаге шипит и искрится, когда Дрогон присаживается перед ним и суёт руку в коптящий жар, подтянув рукав. Дейенерис трёт запястье, ощущая леденящий гнёт Севера, как если бы Дрогон с собой забрал всё тепло, закольцевав его в своих жилах. Огонь пляшет на его пальцах, не кусая за них ожогами, как порой делает сам Дрогон, но — с пальцами самой Дейенерис. Почти игриво, почти ласково, как может только валирийское чудовище, чей облик укрывается за человеческим лицом. — Пламя никогда не врёт, — говорит Дрогон, не оглядываясь. Под базальтом слов растекается жгучая ярость. Возможно, даже ревность, для которой вполне есть повод. Сказанное им оценили бы последователи Владыки Света, но смысл, закладываемый Дрогоном, банален в своей простоте. Пламя не врёт. Дейенерис первая делает шаг, чтобы накрыть его плечи ладонями или зарыться пальцами в волосы, потянуть за них, напоминая о своей хватке, о своей власти над ним. О том, что он ей принадлежит, с нею повязан кровью, молоком и огнём. — Когда придёт время, — шепчет она, склонившись, в чужую макушку, прерывисто, лихорадочно, судорожно, — пламя расскажет всю правду. А пока подожди. Дрогон не оглядывается. Ему и не нужно. Их связь глубже, их связь древнее. — Мы сожжём их всех, — произносит Дрогон. Слова отдают ударом в каждую кость. Дейенерис целует его в макушку. — Мы сожжём их всех.