Стерва

      Тишь да гладь. Неделю. Ровно неделю. Без доебок, подколов в мою сторону и навязчивого флирта в отношении Зевса.       А потом я узнаю, что Зевс согласился пойти в клуб в компании стервы. — Тебя я тоже приглашаю, — Элька говорит мне это, стоя в коридоре у массажного кабинета, так близко, что чувствуется запах мятной жвачки. — Чуть подпоим и сам растает, а там уж от тебя зависит, поедет ли он с тобой.       У Эльки дурацкая манера притираться к людям, входя в личное пространство и почти касаться их своим телом. Раньше меня эта близость не волновала, однако после недавнего отсоса, меня начинает перемыкать, словно он задевает оголенный нерв. — Охренительная перспектива, — говорю я. — Но выбора ведь нет?       После короткого разговора я иду в зал, где меня ждет группа отчаянных домохозяек, возжелавших обучиться пластике. Настроения ноль, поэтому я включаю музыку и сообщаю, что сегодняшнее занятие посвящается шпагату. Продольному и поперечному. Трещат по швам лосины, пот катится градом со вздувшихся от напряжения шей, но я добиваюсь стопроцентного результата практически сплошным насилием и принуждением и иду домой умиротворенный.       В клуб так в клуб. Платье так платье — темно-синее, простое, но обалдеть какое классное, любимое, с открытыми плечами. Туфли, чулки, косметика. Мне весь этот антураж нравился с детства, когда я только начинал таскать из шкафа мамины туфли и ходить в них по дому, пока она была на работе. Потом — лифчики, последними добавились колготки. Я до сих пор могу детально описать свой первый оргазм, которым меня накрыло в кресле у окна. Я прекрасно помню, как удобно было держать ноги на подлокотниках, и вид открывался шикарный на эти самые ноги в чулках и черных туфлях. Как кожа на бедрах покрывалась мурашками и как напрягался живот. И помню потом свое состояние — выжившего после взрыва, оглушенного и беззащитного перед самим собой, поскольку в тот момент я представлял себя стоящим на четвереньках перед каким-нибудь мачо. Большим и брутальным, похожим на парня из увиденной порнухи.       Элька сегодня в красном — платье, чулки, туфли, помада. Блядские стрелки, волосы в хвосте. Красивая стерва, но я тоже особо не комплексую, учитывая, что пришедший вскоре Зевс идет танцевать со мной. Когда он уходит в туалет, Элька наклоняется ко мне, сжимая стакан с неизменным виски, и говорит в самые губы, почти целуя: — Ты же знаешь, что я лучше. — Может и так, — отвечаю я, разглядывая его поплывшие зрачки. — Мне плевать уже. Нравится — забирай, заебало. — То есть ты даешь зеленый свет? — Делай что хочешь.       Наверное, зря это сказал. Стерва — бесцеремонная сука, он специально лезет на колени к Зевсу в моем присутствии, как только тот вновь садится на свое место за стойкой, целует его жадно, взасос, размазывая помаду и выгибаясь.       Я смотрю, как руки Зевса тянут вверх подол обтягивающего платья, обнажая широкую ажурную резинку чулка. Как каблуки упираются в пол, икры напрягаются, и от напряжения вырисовывается каждая мышца. Губы Зевса целуют шею в вырезе платья, Элька, запрокинув голову, смотрит на меня и улыбается победно. И если всем похуй, что это происходит на всеобщем обозрении, то я не выдерживаю долго: встаю и выхожу.       По дороге домой покупаю винишко. Я его, откровенно говоря, не люблю, но с фруктами — самое то, расслабляешься, но пьянеешь не сильно. Кот жрет нарезанный сыр прямо из моей тарелки с закуской, я глажу его одной рукой и жалуюсь. — Понимаешь, мне обидно. Тебе было обидно, когда ты утром проснулся без бубенчиков? Вот и мне так же сейчас.       Чуть позже, когда градус помогает достигнуть некоторого дзена, я все же признаюсь себе, что обидно не из-за Зевса, который мне не тарахтел. Обидно, что теперь прекрасные нежные руки нашего массажиста принадлежат ему. Я эти руки, как и ноги в красных чулках, вижу перед собой так же отчетливо, как и жрущего сыр Кузьму, сжимаю бокал и закрываю глаза, откидываясь на стуле и поднимая ногу в неснятой туфле.       Каблуком — в край стола, платье к черту, на пол, как и белье. Кроме кружевного лифчика, разве что, потому что то как ткань трется о соски, а также спущенные на плечах бретельки, легкое давление от крючков на спине меня всегда заводит. Выступившую на головке члена жидкость я втираю пальцем, надавливая на уздечку, спускаясь по упругой раздувшейся вене к паху, по шву, по гладкой мошонке. Кровь от вина и фантазий стучит пульсом быстрее, бокал приходится ставить на стол, чтобы пальцы второй руки оказались во рту — по давней привычке наслаждение ярче, когда есть еще и оральная стимуляция.       Опьяневший мозг говорит мне, что это не пальцы. Это член. И голос, который приказывает мне брать глубже вполне знакомый, хрипловатый, низкий, я чувствую во рту привкус помады и алкоголя, мне хочется, чтобы меня разложили тут же на столе или на полу, неважно. Говорили бы этим голосом пошлости, шептали на ухо, как тесно у меня внутри, горячо и тесно, как вкусно я пахну возбуждением, как у меня стоит и как я подвываю под ним. Прошу большего, прошу разрядку. — Бляяяяяяядь, — меня дергает, каблук соскальзывает, я смотрю в темный потолок и чувствую стекающую по животу сперму.       Трезвею — голова проясняется, но начинает подташнивать. Я смотрю на застывшего в недоумении Кузьму, который оказался свидетелем сего зрелища, с трудом поднимаюсь и иду в душ. Наверное, я все же недостаточно протрезвел, потому как окончательно прихожу в себя, стоя под холодной водой в сползших чулках и туфлях.       Мне охуительно больно и болезненно охуенно.       У Эльки все прекрасно. Я их вижу вместе постоянно. Однако если Зевс улыбается счастливо, млея под руками стервы, то Элька — натянут как струна. На меня смотрит с непонятной смесью гнева и удивления. Я спокойно прохожу мимо, пока они воркуют в нашем баре во время обеда. Вежливо прощаюсь и здороваюсь. Почти забываю, что Зевс меня привлекал как мужчина, пока Элька не перегораживает мне выход из гардероба.       Время — почти полночь, я сегодня ухожу последним, мне казалось. — Ты такой странный, — говорит он мне, шагая вперед, а я невольно отступаю назад, к вешалкам. — Тебе совсем не обидно, что из-под носа увели такого красавчика? — Обидно, ну и что? В жизни и не такое бывает, не повезло, но волосы на себе рвать не буду, — отвечаю я. — Главное, что тебе повезло. — Знаешь, ты был прав — в постели он хорош. Размер не имеет значения, ага. — Поздравляю.       Я стою у самого окна, уперевшись спиной в подоконник. Элька смотрит на меня долгим нечитаемым взглядом, затем подхватывает под бедра и рывком усаживает на него, наклоняя голову. — Ты совсем тупой? — хмурится и явно злится. — Я прямой, как рельса. И не умею понимать людей, которые неясно доносят свои мысли. — Я тебе совсем не нравлюсь?       Я, собираясь сказать очередную «умность», закрываю рот и тоже смотрю на него. Он, видя мое замешательство, легко касается щеки пальцами, опускает руку ниже, на шею, и тянет к себе. Однако сейчас он не пьян, сейчас он меня поцелует, а я… А я упираюсь руками ему в грудь, желая этого и боясь одновременно. — Значит, не нравлюсь, — вздыхает он, опускает руку и уходит, не оборачиваясь.       Спросите, почему я такой идиот? Не смогу объяснить. Но я тот самый придурок, который может дрочить на человека и вот так затупить, когда представляется реальная возможность сдвинуть поезд в нужном направлении. Я тот, кто боится серьезности в отношениях, потому что если любишь всерьез — больно потом тоже не понарошку. Потому что все отношения, что у меня были, складывались не в мою пользу.       Я просто дебил.       Я сижу на подоконнике в темной и пустой гардеробной, у меня стоит член, болит сердце и плавятся мозги.