Стерва

      Мне абсолютно плевать, если планета разлетится к ебеням — реально жалеть не буду. Но вот то, что исчезнет музыка вместе с ней, огорчило бы до глубины души.       Музыку я люблю примерно так же, как Кузьма любит сыр. Как он любил свои бубенцы — нежно и преданно. Она помогает мне на какое-то время вынырнуть из чертовой неприятной реальности и вдохнуть свежего воздуха. Когда зал пустеет, мои уставшие, но удовлетворенные клиентки перестают бубнить в раздевалке, я оставляю колонки включенными и стою у окна, наблюдая, как расходятся последние посетители клуба. Надрывается скрипка, смешиваясь с басами и виолончелью, я не слышу, как сзади подходит Элька, и дергаюсь, когда он касается моего плеча. — Минуту подожди! — я щелкаю пультом, скрипка затихает. — Что? — Документы наша медичка просила передать. Распишись, что ты ознакомлен со сроками медкомиссии. — Хорошо, ознакомлюсь, — я кладу бумажки на подоконник, отворачиваюсь, но стерва не уходит. — Так и будешь кислячить? — спрашивает негромко. — Может, все-таки, мир?.. — Мы и не ссорились, — вздыхаю я. — Тогда — мир, — узкая ладонь тянется ко мне, я, помедлив, протягиваю свою.       Сжав пальцы, Элька дергает меня на себя, сжимает второй рукой предплечье — еще немного, и сломает кости, — и говорит: — Ты почему такой мудак? — Я — мудак? — моргаю я яростно. — Ты! Кого ты из себя строишь? Снежную принцессу? Ты можешь лицо попроще делать? — Как попроще, если оно у меня с детства такое! — Не щуриться и не смотреть на меня как на дерьмо, к примеру!       Я закатываю глаза: — Да, блять, зрение у меня плохое! Я не могу не щуриться, ебанат! Доебался как пьяный до радио! — Ты думаешь, если у тебя мордаха симпатичная, это повод задирать нос? — Ну ты же задираешь!       Я смотрю на его раздувающиеся от гнева ноздри, он на мои поджатые губы. Навстречу друг другу подаемся одновременно, поэтому стукаемся зубами со всей страстью взбрыкнувших лошадей. Для того, чтобы целовать его, приходится вставать на носочки. — Так все же нравлюсь? — отрывается он от моих истерзанных губ спустя пару минут. — Нет, — говорю я, но снова целую.       Потом прихожу в себя, отстраняюсь и иду в раздевалку. Оборачиваться и смотреть снова в Элькины глаза мне стыдно. — Понимаешь, я кончеееееный, — Кузьма моет усы лапой, я допиваю вино. — Понимаешь? Я такой конченный, что даже правду сказать не могу. Что мне так хочется, чтобы он меня отымел. Прям вот развернул и выебал, а я такой: «Нет, не надо, отвали!». А потом такой: «Да! Трахни меня!».       Кузьма делает харю кирпичом, спрыгивает со стола и валится на бок. Я, махнув рукой, встаю, слышу звонок в прихожей и удивляюсь. В одиннадцатом часу вечера я никого не жду. Тем более Эльку в черном платье и на таких каблуках, что я могу обнять его и уткнуться носом в солнечное сплетение. — Опааа, — говорит он, отстраняя меня и протискиваясь в квартиру. — Пьянка отменяется. Ты уже в кондиции. — Ты какого хера тут забыл? — щурюсь я, одергивая длинную домашнюю майку с мультяшками. — Пришел поговорить. Выпить. Потрахаться в идеале, — улыбается, рассматривая мои шорты в цветочек. — Но пьяного тебя я трахать не буду. Поэтому просто поговорим. Где тут сесть можно?       Я, как заправский дворецкий, взмахиваю рукой и указываю на диван. Да, я странный — у меня в прихожей стоит диван. Когда купил кровать, выбрасывать его было жаль, поэтому он переехал сюда. Элька, фыркнув, садится, снимает туфли, смотрит выжидающе. Я падаю рядом и пытаюсь сделать серьезное и вдумчивое лицо. — У тебя живот болит? — спрашивает Элька. — С хуя ли? — Ну вот это вот выражение… Ладно. Короче, начать лучше вот с чего.       Он достает из сумки упаковку резинок и кидает мне на колени. Я, сфокусировав взгляд, пялюсь на маркировку «XXL». — У меня в глазах двоится, — сообщаю я. — Не двоится, — отвечает он. — Я всегда такие беру. Другие не налезают. Поэтому предупреждаю заранее — это кинг сайз, детка, такой, какой тебе нужен. Если против, я уйду. Хотя нет, останусь, и добьюсь твоего согласия.       Он как-то подозрительно быстро оказывается рядом со мной, заводит за ухо мои волосы, цепляет ногтем. И говорит то, отчего у меня медленно вскипает кровь в венах: — Ты мне с самого начала нравился, но у тебя всегда такое лицо высокомерное, будто ты всех поголовно презираешь. Я и думал, что меня в том числе, если не больше прочих. Потом, когда Зевс появился, ты начал бесить еще больше — с хера ли тебе все самое вкусное, чем я хуже? Потом отсос этот… В клуб ты помнишь в чем приперся? Я тебя первый раз телкой увидел, и у меня стояло, пока ты об Зевса на танцполе терся. Так стояло, что думал — сдохну. Думал, затащить тебя, суку, в туалет и накончать в горло, чтобы место свое знал. Я и сейчас хочу. Натянуть тебя, как ты считаешь?       Я дышу, наверное, слишком громко. Он гладит шею, надавливает большим пальцем на нижнюю губу, а я уже сам вбираю его в рот до основания. Двумя руками цепляюсь за его запястье, очерчиваю языком изнутри ноготь. Элька, выдохнув с промедлением, обводит мои губы, влажные от слюны, языком, затем — снова пальцы, сразу два, средний и указательный. — Боже, как же я тебя хотел все это время… Мне даже сниться начало, как я тебя трахаю. Думаю, в жизни ты так же громко стонешь. Только я проверю это утром, когда ты протрезвеешь.       Мои руки сами лезут под его платье, нащупывают то, чего я по какой-то причине не замечал раньше, я давлюсь пальцами и несдержанным «ого!». — Думал, в сказку попал? — фыркает он, тянет к себе и усаживает на колени. — Потрись об меня. Я же видел, как ты танцуешь, сделай так же…       А дальше — пиздец. Я не помню ни хрена, только какой-то ебанутый по мозгодробящим ощущениям петтинг. Утром просыпаюсь в кровати, в той же растянутой майке, но без трусов. Пока я смотрю одним глазом на аккуратно сложенные на стуле платье и чулки, Элька выползает из душа, садится на край кровати, молча скалится и вытирает волосы. — Живой? — спрашивает он. — По десятибалльной шкале где-то на троечку, — я замечаю, что он прекрасно неодет, разглядываю круги под глазами. — Ты не лучше меня выглядишь, кстати, блин. — Я не спал. Ты вот сейчас пойдешь завтрак готовить, кота кормить, — я его, правда, уже кормил, но он требует еще, — а я буду спать.       Я сажусь на кровати. — В смысле? — Я остаюсь. До завтра. Не ебет, — он поднимает бровь, пожимает плечами, вальяжно чмокает меня в сжатые губы и отбирает одеяло.       Втыкает наушники, делает ручкой жест в духе «Чао, сеньорита» и падает головой на подушку.       Это так не работает! — хочу сказать я, но смотрю, как из-под русых прядей моргает огромный серый глаз. Спустя некоторое время он закрывается, я встаю, нахожу трусы под кроватью и тащу их в корзину для белья.       К вам когда-либо заявлялся мужик, сообщал, что остается на весь день и ложился спать? Ко мне вот первый раз, что делать — неизвестно. Одно точно понимаю — Элька, если что-то захочет, не отступится. Да и я не такая уж крепость, чтобы держать осаду сутки напролет…       Меня же никто не зовет в отношения. А секса у меня давно не было.       Я вспоминаю как вчера моя маленькая ладонь не смогла обхватить эту Элькину волшебную палочку полностью, почему-то краснею и тоже иду в душ. Растягиваться приходится в идеале, ходить потом со смягчающей свечкой в анале до ее полного растворения, потом мыться еще раз и бриться. Везде. Возможно, у обычных геев все более упрощенно, но на отшибись я никак не могу. Для меня секс это сеанс релакса, подвид искусства, причащение, наверное, к чему-то большему. Я люблю, когда это происходит со вкусом.       Элька дрыхнет: из-под одеяла торчит ступня с накрашенными черным ногтями, рука свисает до пола, наушники давно валяются там же вместе с телефоном. Кузьма, нажравши пузо, лежит на его макушке собольей шапкой. Когда я ныряю под одеяло, рыжая морда понимает, что пора валить, и неохотно покидает насиженное место. Шарахается в темноте коридора, пока не устраивается на полке для обуви.       В процессе покусывания шеи стерва просыпается, хрипловато стонет в подушку, а потом я оказываюсь снизу. Как-то вдруг. — Кукла ты, — так же хрипло и в губы. — Почему кукла? — Хорошо гнешься, как на шарнирах… О, да ты под завязку! Шаришь!       Смазка не нужна, растяжка не нужна — спасибо интернету, что я умею делать это заранее и не отвлекаться на гигиену. Но понимаю, что растянулся недостаточно, когда Элька, с места в карьер, рвет упаковку резинок, быстро раскатывает латекс по всей длине и потом меня. По всей длине, хоть и весьма щадяще, плавно. — Все уже, все, — говорит он, чувствуя, как я сжимаюсь. — Дать привыкнуть? — Нет, — мне удается удобно упереться коленями. — Так и будем беседовать или ты меня все же трахнешь?       Элька хмыкает. Но двигаться не спешит: гладит бедра, спину, дотягивается до шеи и задевает то самое место за ушами, отчего меня выламывает в пояснице и дробит на атомы. Но и когда движения начинаются, они тоже неторопливые, выматывающие. Я думаю, что стерва элементарно любуется видом сверху. — Блонди, ты садист? — я сам надеваюсь на него, а стерва вновь хмыкает: — По настроению.       Наконец-то кладет мне на макушку руку, сжимает волосы в пальцах и тянет назад, вжимаясь бедрами. Осознание того, что меня сейчас выдерут от души, оказывается правдивым, и последующий час минимум меня в самом деле дерут, мордой в матрас и задницей вверх.       Я еще тогда, в душе, увидев татуху на его лобке, — «Бери глубже» — подумал, что неспроста это. Ох, неспроста. Теперь, ощутив его в полном объеме, я понимаю, что именно под этим подразумевалось. — Можно в тебя? — спрашивает он на ухо, пока меня потряхивает разрядка. — Ты же… — В рот. — Можно.       Получается, правда, на лицо, но я все равно слизываю стекающую сперму, вытираю морду уголком простыни и падаю на него сверху. — Да блять! — возмущается он со смехом. — Колено убери, если у тебя еще есть планы на меня.       Я целую теплые губы, мне сладко и солоно. — Значит, есть планы, — выдыхает он со все той же чувственной хрипотцой. — Массаж мне сделаешь потом? — мурчу я мартовской кошкой. — Чтобы я весь кончился. — До капли? Сделаю. Кстати, мы встречаемся, если ты забыл.       Я поднимаю брови: — А мы встречаемся? — Да, — стерва неожиданно кусает меня за нос, за самый кончик. — Теперь точно.       Хороший секс на дороге не валяется, думается мне.