Стерва

— Ко мне родители приезжают, — сообщает Элька за ужином. — В чем проблема? Ты же с ними, мне казалось, в хороших отношениях, — я пожимаю плечами, ставя перед ним тарелку с борщом.       На борщ Элька смотрит примерно так же, как и на меня — с обожанием. Мы встречаемся вторую неделю. Ну как встречаемся — можно сказать, что живем, потому как после работы идем ко мне вместе. Я привыкаю к ежедневному массажу, от которого теку еще до начала прелюдий, а потом просто подыхаю в его руках от оргазма. Накануне я даже испытываю его в особой, «сухой» форме, когда кончать реально нечем, и тело прошибает электрическим разрядом до полуобморока. Элька, конечно, пугается — ему кажется, что у меня болевой шок, но я вовремя отбираю телефон с набранным номером скорой. С Элькой круто — он настолько уверен в себе, что с ним рядом я тоже чувствую себя увереннее. Однако сейчас он выглядит странно растерянно. — Да, в нормальных, — он двигает к себе банку со сметаной. — Но они не знают о моих милых увлечениях. В эту субботу идем в филармонию. — Хочешь, с тобой схожу? В качестве группы поддержки, — предлагаю я, не раздумывая. — В качестве моей девушки, — улыбается он.       Тянет к себе на колени и целует за ухом, зная, что я после этого на что угодно соглашусь. — Моя сладкая девочка, — сюсюкает стерва, наглаживая мое колено. — Ладно, ладно, я твоя девушка! А что надеть-то?       Черное простое платье, бежевые чулки, лаковые лодочки. Всех трапов легко можно распознать по кадыку, поэтому приходится задействовать еще и шелковый белый шарфик. Если у девушки, которая пришла на свидание, выступает кадык — она либо чем-то больна, либо у меня для вас совсем плохие новости.       Родители у Эльки само нафталиновое очарование, концентрированная советскосоюзность: почти одного роста, оба русоволосые, холеные интеллигенты. На шее маман лежит ожерелье из жемчужин, размером с голубиное яйцо, на пальцах сверкают изумруды, в ушах расцветает галактика кристаллов Сваровски. Папан во фраке. Я переминаюсь с ноги на ногу, осматриваю их вскользь, поскольку все мое внимание сосредоточено на стерве. Только смотрит на меня и улыбается вовсе не стерва, а не менее интеллигентный высокий мужчина в идеально подогнанном по фигуре темно-синем классическом костюме, белой рубашке и начищенных ботинках. Весь такой… мужчина, что не по себе. Можно принять за метросексуала, ведь длинные волосы откинуты за спину и уши проколоты, но блять, даже геем назвать сложно. Скорее эпатажным музыкантом, не более. Когда он представляет меня родителям, — басом, басом, сука! — а затем берет за руку, я иду с ним покорно в зал и сажусь в резное кресло с бархатной красной спинкой. — Лебединский сегодня исполняет Шопена, — в нос сообщает маман, поправляя складочку на рукаве. — Какая из сонат Шопена вам больше всего нравится, дорогая?       Я не успеваю запаниковать, потому что Элька спрашивает: — Вторая, си-бемоль минор или третья, Траурный марш? — Конечно же бемоль минор, — выдыхаю я облегченно и с благодарностью сжимаю его пальцы в ладони.       Потому что ударить в грязь лицом перед напыщенными сливками общества мне не хочется. Сливки рассредотачиваются по местам, вытаскивая крошечные бинокли, свет тухнет, над сценой зажигаются по очереди голубоватые софиты. На стульчик перед фортепьяно садится холеный брюнет с блестящими кудрями, снисходительно кивает публике и трогает клавиши. — Не усни только, — шепчет на ухо Элька, который сейчас больше Рафаэль, чем когда-либо. — Да ну, что я, дурак по-твоему? — возмущаюсь я.       Раньше я думал, что такое только в фильмах бывает — когда люди засыпают в театрах или филармониях. Я сам не замечаю, как ласковая тихая мелодия уносит меня в объятья Морфея, который пахнет таким же парфюмом, что и Элька, и у которого такие же нежные руки. Они гладят мои запястья, звуки становятся все тише, как весенняя капель, моя голова клонится к твердому плечу рядом и я готов выбыть из рядов ценителей прекрасного, но почитатель Шопена, какой-то там лауреат, вдруг начинает лупасить по клавишам как ненормальный. Мне чудится, что всадники ада явились по мою душу, я подскакиваю на стуле с возгласом: — Еб твою мать!       На меня шикают, маман морщится с презрением, папан вздыхает величественно, Элька утыкается лицом в мою шею, сотрясаясь в приступе смеха. — Ты такой забавный! — и следом за этим: — Я хочу тебя. — Мы в общественном месте, блонди, перетерпишь. — Антракт. Коридор. Много служебных помещений. Твой стояк под платьем. Так каково твое решение?       Едва звонок извещает всех о перерыве, мы выходим с первой волной, и Элька тащит меня за руку в конец коридора, в пыльную комнатушку с ведрами, швабрами и прочей дребеденью, защелкивая дверь изнутри. — У меня тут тетка работала раньше, я все знаю, — бросает пиджак на тумбу, расстегивает ворот и закатывает рукава, а я тем временем залипаю на его решительное выражение лица. — Наклоняйся. Пятнадцать минут у нас есть.       Надо будет попросить его потом надеть чулки и трахнуть меня, но и такая его ипостась — холодного интеллектуала — меня заводит. — Смазка? — интересуюсь я, задирая платье и ложась животом на низкий столик. — Обижаешь, — гель, нагретый в кармане, льется между ягодиц.       Я не сторонник секса в общественных местах. Но с Элькой, оказывается, легко быть сумасшедшим, да и он предусмотрительный оптимист — чтобы таскать с собой не только презервативы, но и смазку, нужно нехило верить в собственную неотразимость.       Он зажимает мой рот ладонью, перехватывает другой поперек живота и трахает до дрожащих коленок. Затем аккуратно подтягивает мне чулки, поправляет платье, застегивает манжеты и достает из кармана пиджака помаду. — Твоя размазалась, — поясняет, снимая крышку. — А вот и нет, — говорю я, глянув в отражение на экране телефона. — А вот и да, — целует, съедая ее остатки, я снова поскуливаю от развернувшегося в паху томительного удовольствия и жмусь к нему. — Говорю же, размазалась. Ну, приоткрой!       Помада рубиново-красная, плотная, сатиновая, с легким ароматом ванили. К моему удивлению он легко наносит ее и без карандаша, сразу по контуру, от середины к уголку. Долго смотрит на мои приоткрытые губы и касается их уже легко, только чтобы распробовать на вкус. — Тебе идет этот цвет, — Элька вынуждает меня вести себя как блудливая сука — тереться пахом о бедро и выгибаться в его руках. — Надо будет попробовать тебя в красном… Идемте, принцесса?       До конца вечера я, развалившись в кресле, сплю, не обращая внимания уже ни на что.       Без Эльки, который остается сегодня дома, засыпать трудно. Холодно. Не спасает даже сопереживающий Кузьма, что ложится мне на спину и мнет ее лапами. Я ворочаюсь до часу ночи, вздыхаю и засыпаю с надеждой выспаться в воскресенье. Однако в семь утра меня будит звонок в дверь. На пороге стоит Элька в джинсах, майке и кедах. — Родаки остаются, — говорит он. — А я уезжаю. Попрощаться зашел. — Чо, каво? — хмурюсь я. — Попрощаться? — Бабуля с ними приехала, обследование пройти, а за домом в деревне присмотреть некому. Дня четыре. Попросили меня и… Что ты делаешь? — Вещи собираю, не видишь? — отвечаю я, вытаскивая с антресолей чемодан. — Я с тобой! Шеф мне тоже даст отпуск за свой счет, не парься! Кузьма как раз свежим воздухом подышит, проветрится!       Элька фыркает с сомнением, но не противоречит. Я, запихивая в чемодан шмотки, решаю, что деревня — не самое худшее. Не говорить же ему, что я не хочу снова мерзнуть во сне и ворочаться.