Стерва

      Элька надувает огромный пузырь жвачки, который, лопаясь, липнет к стеклам солнечных очков и к носу. — Вот блять! — шипит он. — Сними с меня их, щас в зад фуре въедем, не вижу нихуя!       Я стаскиваю очки, протираю их салфеткой и возвращаю на переносицу. Элька кивает благодарно, стучит ногтями по рулю в такт музыке и снова надувает пузырь, но поменьше. Мы уже два часа в пути. Кузьма, отнесшийся к перипетиям судьбы флегматично, спит в корзине-переноске на заднем сидении. — Зря ты так вырядился, — косит глазом стерва. — Там публика неискушенная, о чулках только в порно слышала.       Я поправляю край джинсовой юбки, прикрывая ажурную резинку. — Блин, но я же в кедах! — возражаю. — Так еще сексуальней — типа естественно и ненамеренно. Так держать!       В пути я, пригревшись на солнышке и уткнувшись головой в стекло, умудряюсь задремать, но ненадолго: вскоре на бедре под юбкой оказываются Элькины пальцы, поглаживая спокойно и ненавязчиво, однако колени разъезжаются сами. — Что ты, моя девочка? — хмыкает он. — Я тоже думаю, что пора немного передохнуть.       Машина останавливается на обочине перед бескрайним морем высоких подсолнухов. Элька, потянувшись и похрустев позвонками, хватает меня за руку и тянет к колыхающимся под ярким полуденным солнцем желтым шляпкам. И все то время, что он вкладывает в поцелуй, кажется, все и немного больше, пока лежит между моих расставленных ног, просто потираясь голым животом в задравшейся майке, я слышу, как над головой проносятся шмели, стукаются тяжелые головки подсолнухов и шуршат шершавые темные листья. Пахнет насыщенно-терпко и сладковато. — Романтика! — вздыхает Элька, перекатываясь на спину. — На самом деле у меня затекли плечи и поясница. Надо было полежать. — Я так и думал, — зеваю невыспавшийся я. — А в доме твоей бабули есть ванная? — Ванная есть. И даже туалет. Но туда можно только по малой нужде — бабулин наказ, у них по более длительным делам принято ходить в сортир за огородом. — Ты шутишь? — Конечно шучу: и по малой тоже придется ходить за огород.       Элька ржет. Закатывается, хватаясь за живот обеими руками, а я оседлав его сверху, кусаю за шею, но несильно, только чтобы перестал. Перестает. Заводится по новой, кусает в ответ нижнюю губу, скрещивает ноги у меня на пояснице, прижимая к себе, и говорит, ухмыляясь: — Хочешь меня? — Ну сначала помыться, — отвечаю я невозмутимо. — Я не это имел в виду. Хочешь, чтобы я был внизу? — То есть ты… — Но сначала помыться!       Домик бабушки Клавы маякует из-за кустов сирени голубыми резными ставнями. Элька, припарковавшись у ограды, сдвигает очки на лоб, достает вещи, тащит к крыльцу, я несу Кузьму, его миски, лоток и прочие предметы личного пользования. Я захожу внутрь домика, выпускаю его размяться и вдыхаю смесь ароматов пыли, дерева и антимушиных липучек под потолком. — Красота! — фыркает Элька. — Я пока тут разгребусь, в душ схожу, а ты можешь окрестности изучить.       Я, воспользовавшись советом, выхожу во двор, с тоской смотрю на расхлябанного вида кабинку сортира в конце огорода, брожу по садовой дорожке, пока не набредаю на кусты малины. — О! — говорю я и лезу вглубь, к самым сочным горстям.       Сначала я, конечно же, наедаюсь, морщась, случайно съедая клопа-вонючку, плююсь, но ем снова, а затем нагребаю в подол майки достаточное количество и тащу его в дом. Элька, занятый вкручиванием лампочки в коридоре, смотрит на мои расцарапанные руки и улыбается: — Ты же не ел, надеюсь, немытую? — Ел, — признаюсь я, холодея. — А что? — Будем верить, что она не была обработана от насекомых и ты не испортишь наши выходные своим отравлением… Кстати, надо вечером покормить птицу. И смотри, какой шикарный шкаф!       Смотрю в тройное зеркало в полный рост и встречаюсь с глазами стервы в отражении. Он ухмыляется. — Иди-ка ты тоже в душ, — произносит, спрыгивая со стула и впихивая потом мне в руки пакет. — Там твой костюмчик на сегодня. На сейчас. Я до вечера не дотерплю. — Красное? — хмыкаю я понимающе. — Черное. В красном я.       Внутри — чулки, пояс с подвязками, кружевной топ. Какого хрена ему приспичило прямо сейчас — неясно, но я вполне себе не против. Я очень и очень не против, когда выхожу и вижу охуительную бабу в таком же, как у меня, комплекте, сидящую на столе. Аккурат напротив зеркальных дверей шкафа. В этот раз мы не разговариваем — он сам прикладывает палец к губам, а я разворачиваюсь перед зеркалом и смотрю, как руки Эльки в отражении надрачивают мой член. Я, заводя свои за голову, обхватываю его за шею и упираюсь задницей в пах. На каблуках я могу это сделать. Могу кончить от одной дрочки, но меня толкают ближе, я упираюсь руками в раму и смотрю исподлобья на опущенные Элькины ресницы, пока он входит в меня. Пока он медленно скользит внутри, раздвигая ягодицы пальцами в смазке и тоже смотрит, наклонив голову набок и любуясь красными — от помады — следами на моих плечах. Кончить, впрочем, себе тоже не дает. — Меняемся? — больше утверждает, чем спрашивает, и я опускаюсь вместе с ним на пушистый, спасибо, что чистый и пропылесосенный, ковер. — Вот почему у тебя такие длинные ноги! — возмущаюсь я смущенно, пристраиваясь между ними. — У меня все меньше, чем у тебя, ты уж прости! — Не комплексуй, — улыбается искренне. — Я хочу тебя, а не твой член.       Кружева трутся о кружева, кожа о кожу, когда мне удается толкнуться в горячий и тугой вход с минимумом смазки.       Стерва подо мной уже не стерва. Не интеллигентный метросексуал Рафаэль, умеющий говорить прокуренным низким басом, а самая натуральная Элька — мягкая, покладистая, чувствительная Элька, мурлыкающая хрипло, но на полутонах. Руки взлетают вверх, вплетаются мне в волосы, гладят за ухом. Ступни и плечи упираются в пол, спина прогибается, я двигаюсь мягко, слитно, не спеша, путаясь пальцами в его рассыпавшихся волосах. — А ты кайфовый, оказывается, — говорит он, перебираясь ниже и вводя пальцы в растянутый собой же анус, отчего по всему моему телу прокатывается жаркая волна. — Знаешь, блонди, ты тоже.       Он ловит губами проступивший под тканью топа сосок, трахая меня раздвинутыми внутри пальцами, а я — его, но быстрее. Когда мы попадаем в один ритм, улыбается мне в губы — со мной постоянно, как выяснилось — и подначивает: — Хочешь же кончить, хочешь же?.. Кончи в меня, давай, детка, кончи…       Я — кончаю, чуть ли не с воем, а он следом, толкнувшись пару раз в кулак. — Фантазер — ты меня называлаааа, — хихикает стерва, а я лежу на нем не в силах пошевелиться. — Как тебе? Понравилось порно с личным участием? — Ты про зеркало? — я качаю бедрами, он вздрагивает и кусает губу — после оргазма ощущения острее. — Нужно будет повторить.       Лето в деревне — шикарно. Трещат сверчки под крыльцом, гогочут вдали утки, мычат коровы на вечерней дойке.       Элька сидит на ступеньках и мажет карандашом-йодом ссадину на моей коленке, полученную в неравном бою с гусаком Абдульбеком. Столь необычным именем его наградил сосед Марат, который продал хорошего гусака Абдульбека для, так скажем, развода, дабы тот стал достойным вожаком гусячьей общины. Абдульбек был дерзок, уверен в себе и атаковал меня на входе в загончик, сбив с ног и клюнув в колено. Элька, примчавшийся на мой визг, спас меня и накормил зерном гусячью общину сам. — Повезло, что палец не прикусил, — говорит Элька, подув на ранку. — У них зубы как у щуки. — У гусей? — удивляюсь я. — У гусей. Поэтому не нарывайся — ты ему не партнер для спарринга. Я пойду в движке покопаюсь, а потом ужинать.       Он, чмокнув пострадавшую коленку, уходит в гараж, я пялюсь на его задницу в коротких шортах и думаю, что мне несказанно повезло, потому что именно я, а не какой-то там Зевс, сегодня эту задницу тискал и не только. Я ставлю в духовку картошку с мясом, мою руки и выхожу во двор. В огород. Знаете, это очень плохая примета - подсвечивать себе дорогу до сельского сортира шестым айфоном. Тем более если вы так же криворуки, как я, либо еще хуже, хотя хуже уже некуда. Дверца туалета скрипит приглашающе, я захожу внутрь, кладу телефон на полочку для газеток и расстегиваю ширинку. Сделав свои дела тянусь за бумагой, но, сука блять ебать, цепляю саму полочку, которая и так висит на соплях, и шестой айфон, паскуда, летит в ебеня. В дырку, булькнув на прощанье в отходах жизнедеятельности.       Наверное, мой вопль раненного медведя слышен и на другом конце деревни. Я, возвратившись, пинаю колесо Элькиной машины. — Только не говори, что ты… — стерва смотрит на мои сдвинутые брови, сдерживая дикий хохот. — Я могу позвать Серегу, соседа. Он может ведром…кхм…зачерпнуть, пока телефон ко дну не ушел. Но будешь ли ты им потом пользоваться? Я тебе лучше свой отдам второй, пятый, правда, но почти новый. Лады? — И массаж, — ворчу я. — И массаж.       Элька гладит меня по коленке, фыркает и щелкает по носу. Ну кто же знал, что я такой неприспособленный к деревенской жизни? — Там еще яйца надо у кур забрать, — напоминает он. — Не, я пас! — вздыхаю я. — Я лучше дома посижу все эти дни.