Имя тебе Вероломство

      Шум методично движущихся по кругу лопастей вентилятора за решёткой немного отвлекал от боли в затянутых до кровавых синяков запястьях, но голова болела так, что мне хотелось разнести его к чёртовой матери, понимая, что иначе от этого навязчивого звука не избавиться.       Боль в плечах — руки были зафиксированы под потолком — стала почти нестерпимой, и я, как обозленная на весь мир бездомная собака, была готова отгрызть себе руки, лишь бы вырваться из этого тёмного и душного подвала, давящего затхлостью и мрачностью.       Ноги, едва достающие до пола, устали держать тело, а ступни, затёкшие от постоянного стояния на носочках, резало будто ножами. Одежда валялась бесформенной кучей давно разодранного в клочья тряпья возле узкой койки в углу недалеко от стены.       Лязг металлической двери немного привёл меня в чувство, а последующая за этим широкая дорожка мягкого света, упавшая из-за спины и расстелившаяся золотистым ковром вдоль залитого цементом пола, оповестили о приближении моего персонального кошмара.       — Ты ждала меня, любовь моя? — Арктический холод, сквозивший в каждом произнесённом слове, словно покрывал их инеем, превращая в острое орудие убийства. Мне сложно было даже представить, чтобы он смог полюбить кого-то, кроме себя. — Я так скучал…       Щелчок выключателя зажёг единственную такую же голую, как и я, и такую же одинокую в помещении лампочку, которая почти не давала света, словно насмешка над электричеством.       Звук крошащихся под ногами Малфоя мелких частичек бетонной стяжки, превращавших их в пыль, подсказал, что и моя гордость с таким же хрустом будет ломаться под натиском его уверенных и знающих толк в удовольствии руках и осыпаться пеплом к его ногам.       — Ну что же ты молчишь, любимая? — Шёпот коснулся уха, а изящная кисть прошлась вдоль плавного изгиба талии, спускаясь к бедру, слегка царапая, но не до красных полос. Пока что.       — Чего ты от меня ждёшь, Малфой? Что я признаюсь, как сильно люблю тебя? Ты так наивен?       — Я думаю, что знаю, что может помочь тебе в этом, любовь моя. Сегодня я приготовил для тебя особенный коктейль.       На пол что-то глухо упало, и я насторожилась. Следом пронзившая кожу игла окончательно убедила, что возможности избежать последствий вколотого состава нет. Малфой обошёл меня и встал напротив, больно хватая за подбородок и приподнимая так, чтобы заглянуть в уже подёрнутые пеленой карие глаза.       — Разомкни губы, Гермиона, — прошептали казавшиеся уже такими манящими губы, и всякое желание сопротивляться вмиг исчезло. Только здесь он называл меня по имени, словно происходящее было великим таинством, а не актом похоти и греховного наслаждения.       Лёгкое касание пальцев вдоль губ и чуть внутрь, а следом — прохладное прикосновение другой ладони к затылку вырвали первый стон. Тело начинало гореть и требовать намного большего. Эти прохладные руки любого в состоянии свести с ума. Я была так благодарна за то, что они такие холодные и ласковые одновременно. Но это ненадолго. Это лишь обманчивая нежность, которой не суждено продолжаться.       — Скажи, Гермиона… Скажи, что любишь меня, — почти губами в губы, но так, чтоб дыхание лишь слегка опаляло кожу, смешиваясь с моим. — Скажи это…       Мою первую попытку отвернуться пресекла крепкая хватка на затылке и следом впившиеся укусом губы, причинившие новую боль разочарования.       — Какая жалость, что магическое общество теряет в твоём лице ещё одну жемчужину. Но ты предпочитаешь сопротивляться мне, нежели принять и подчиниться. — Отстраняясь и возвращаясь за спину, Малфой продолжал терзать меня словами, чуть растягивая их, как давно привык.       — Лучше так, чем носить твоё имя, — прохрипела я, ожидая дальнейших его действий.       В тишине прозвучал звук расстёгиваемой пряжки ремня и чуть длящийся шорох извлекаемой из петель брюк широкой полоски кожи.       — А-а-а! — Первый хлёсткий удар не слишком мягкой кожаной полосы пришёлся на ягодицы, так же как и серия последующих.       — Вот видишь, что ты заставляешь меня делать, Гермиона? — словно испытывая сожаление, проговорил он, возобновляя пытку. — А я ведь так хотел по-хорошему. — Внезапная боль в корнях от натянутых волос заставила поморщиться. — Будь хорошей девочкой — и всё прекратится. Вот увидишь — всё станет иначе.       Искусительные речи, льющиеся потоком магмы, выжигали изнутри, а пульсирующая между бёдер плоть жаждала прикосновений, желательно прохладных, таких, которые могли подарить лишь его руки.       Чуть отстранившись, он продолжил экзекуцию под град ярких и звонких криков боли, разносящихся эхом в темноте подвального помещения. Спина пылала и ныла одновременно. Кожа стянулась, будто политая клеем, и покрылась успевшей подсохнуть тонкой коркой.       Прохладные ладони, словно извиняясь за наказание, ласково огладили бёдра и притянули их ближе, давая ощутить твёрдость его плоти, готовой в любой момент ворваться в моё тело.       Плавные неспешные движения его бёдер вдоль ягодиц лишь отвращали. Словно он пытался примериться к предстоящим действиям, которые не заставили себя долго ждать. Ладони плавно очертили и чуть сжали грудь, а следом вновь опустились на бёдра, сжимая кожу до побеления. С лёгкостью скользнувшие между бёдер пальцы подтвердили, что вколотая жижа уже подействовала на неспособное сопротивляться тело, и эффект, позволяющий проникнуть без подготовки, достигнут.       Звук плавно расстёгиваемой ширинки и последующая разрывающая боль между ног вызвали безудержный поток слёз, капающих на пол и растекающихся в крошечные лужицы, мгновенно впитываемые бетонной пылью. В противовес боли прозвучал тягучий выдох над головой, полный мужского удовольствия.       — Плачь, Гермиона… Плачь… Ты всё равно будешь принадлежать мне… — звучал в голове хриплый от возбуждения голос, отдающийся набатом в такт глубоким и резким рывкам внутрь тела, желающего этого и требующего большего… намного большего… И кровь… кровь, липкая и плавно стекающая вдоль внутренней стороны бёдер…       — Большего и ожидать не стоило от него! — раздался звонкий голос Джинни, прорвавшийся сквозь толщу тягостного сна.       Сон. Это всего лишь сон. Я самозабвенно продолжала убеждать себя в этом, всё ещё не в состоянии открыть глаза в страхе, что привычная картина спальни гриффиндорской башни растворится — и взору вновь предстанет тьма и холод.       — Но Бон-Бон мог бы хоть написать пару строк за все каникулы? Разве это много? — прозвучал плаксивый голос Лаванды Браун в ответ на слова Джинни.       Похоже, Рон проигнорировал не меньше десятка её писем, прибывших в «Нору» за рождественские каникулы. Так ей и надо — с долей ехидства подумала я, откидывая в сторону покрывало.       — А-а-а!.. — испуганный вскрик сам вырвался изо рта и привлёк внимание Джинни, видимо, сегодня утром вернувшейся с каникул.       — Гермиона, что случилось? — Она подошла, испуганно заглядывая за полог моей кровати.       — Ничего, всё в порядке, — ответила я, поспешно возвращая одеяло на место. — Всё хорошо. Просто сон… опять плохой.       — Пф… — фыркнула Джинни. — Избавься ты от них уже.       — Если б кто-то не строил из себя недотрогу, то не мучился бы по ночам, — прокомментировала наверняка не лучший мой вид подоспевшая Браун.       Отвечать ей что-то было бы глупо — это лишь приведёт к новому конфликту, но если она нравилась Рону, то придётся часто с ней взаимодействовать, а натянутые отношения не слишком способствуют приятному общению в кругу близких людей. Придётся как-то смириться с ней и даже попытаться подружиться. Но не сейчас, когда проблем навалилась целая куча, а постель пропитана моей кровью.       Дотянувшись до волшебной палочки, я заклинанием очистила постель и попыталась встать, но боль, пронзившая спину и ягодицы, напомнила о приснившемся кошмаре. Похоже, магия стала агрессивнее воздействовать на меня, подталкивая к предназначенному мне человеку. Этот сон снился уже несколько дней, повторяющийся из раза в раз, стоило лишь закрыть глаза, а боль, причинённая в сновидении, отдавалась утром во всём теле, будто полученная в реальности.       Нужно было принять ванну. Кровь вряд ли была девственной. Скорее, просто менструальная. Во всяком случае по циклу всё совпадало, но испугалась я сильно, скорее от неожиданности, нежели от страха расстаться с невинностью благодаря тупому сну. Большего бреда в голову не могло прийти, а значит стоило взять себя в руки и наконец встать с постели.       Первое, что я увидела с утра в гостиной в первый день занятий после праздников, — это объявление о наборе учащихся, достигших семнадцати лет и желающих освоить трансгрессию. Двенадцатинедельный курс обучения был недолгим, а стоимость в двенадцать галеонов — вполне приемлемой, да и навык сам по себе очень полезен и может пригодиться, поэтому я была одной из первых записавшихся на курсы. Гарри и Рон присоединились позже, и их имена появились чуть ниже в списке.       Дамблдор первым делом вызвал к себе Гарри, как только тот вернулся из «Норы», вывалившись из камина Макгонагалл. Индивидуальные занятия с директором возобновились, и Гарри вновь временами пропадал в его кабинете. Известие, что Гарри на каникулах умудрился повздорить с Министром магии, немного взволновало, но не настолько, чтоб наводить панику. А вот Рон, похоже, начал уставать от постоянного навязчивого внимания своей самой ярой фанатки, прячась от неё по всем возможным кабинетам и тёмным углам хогвартских коридоров.       — Дамблдор вновь намекнул, чтобы я как можно скорее занялся заданием, которое он мне дал. Но мне почему-то кажется, что профессор Слизнорт так просто не станет отвечать на мои вопросы о крестражах, — понизив голос до шёпота, проговорил Гарри, стараясь не привлекать к себе внимания за общим столом.       — Может, тебе просто остаться после занятий и всё же попытаться спросить его об этом? — прошептал Рон, делая большой глоток сока из кубка и возвращаясь к содержимому тарелки.       — Ну конечно, всё именно так и будет, раз это говорит Бон-Бон, — съязвила я, разворачивая новый выпуск «Пророка», доставленный несколько минут назад. — Хотя, конечно, можно попытаться. Сейчас как раз урок зельеварения.       Насупившись, Рон никак не отреагировал на мои слова, уставившись в сторону слизеринского стола.       — А ты в курсе, что Малфой с твоей спины глаз не сводит? — заметил Рон.       — Да, и что?       — А то, что вид у него какой-то странный… — замялся Рон, пытаясь объяснить то, что чувствовал, но никак не мог подобрать правильные слова.       — Какой именно? — Гарри обернулся, решив тоже оценить внешний вид Малфоя.       — Ну не знаю, — махнул рукой Рон. — Я бы сказал, что он сверлит нас с тобой каким-то ревнивым взглядом, будто готов уволочь Гермиону куда-нибудь подальше и… Я не знаю, короче. Спросите у него. Но этот пристальный взгляд уже раздражает, и если он не перестанет, то я ему врежу.       Похоже, Рон искал способ выпустить пар из-за Браун, но драка не лучшая идея.       — Рон?! С чего ты так? Он же ничего не сделал. Ну смотрит. Ну и пусть смотрит. Ведь не делает же ничего. — Возмущение странно отдалось где-то в глубине души, словно тупая игла вновь начала ковырять внутренности. С каких пор я заступалась за Малфоя? Нет. Лучше об этом не думать.       — Это пока он ничего не делает, — отозвался Гарри, видимо, решив вновь завести свою пластинку о Чёрной метке.       — Вы как хотите, а я пойду на урок, иначе опоздаю, — прервать этот разговор, пожалуй, было лучшей идеей. Тем более что мысль об упомянутых Гарри крестражах засела в голове, и мне казалось, что я где-то уже встречала упоминание об этом, но никак не удавалось вспомнить, где именно.       Кинув беглый взгляд в сторону слизеринского стола и на тоскливо посматривающую в сторону Малфоя Паркинсон, я окончательно убедилась, что между ними произошла размолвка. Она уже довольно давно не сидела рядом с ним за завтраком и больше не висла на нём, как декоративный плющ. Что-то подсказывало мне, что он её отшил, и это почему-то отозвалось тёплым потоком где-то в глубине души.       Возмутительное, на мой взгляд, задание Слизнорта сварить универсальное противоядие для большинства ядов, представленных на уроке, немного позабавило и дало надежду, что злосчастный учебник Гарри ему не помощник. А значит, появился реальный шанс вырваться вперёд. К сожалению, пятьдесят две составные части и полуготовое зелье не спасли от банального безоара, который продемонстрировал Гарри и который так восхитил профессора. А присвоенное следом за этим звание нахала и начисленные факультету дополнительные десять очков вообще вывели меня из равновесия, поэтому, стараясь не лопнуть от досады, я как можно скорее покинула кабинет зельеварения, не став наблюдать, как Рон подпихивал Гарри в сторону Слизнорта.       К сожалению, попытка Гарри выведать у профессора нужную информацию так и не увенчалась успехом, и теперь стоило обдумать другой план.       Февраль начался с ненастной погоды, поэтому первые занятия по трансгрессии решено было провести не под открытом небом, а в стенах замка. Большой зал специально подготовили для этого, убрав столы и все скамейки.       Приглашённый из Министерства инструктор долго объяснял учащимся правила и то, что необходимо знать каждому, кто решил освоить этот навык. Гарри, казалось, даже не слушал его, а постепенно старался придвинуться ближе к Малфою, обсуждающему что-то с Крэббом. Похоже, его заинтересовал их разговор, но как только он добрался до них, прозвучала команда начать тренировку.       Обруч перед каждым студентом должен был стать местом, куда необходимо переместиться, и большинство старались изо всех сил. Попытки сконцентрироваться и выполнить манёвр отнимали массу сил, а очередная бессонная ночь не способствовала достижению сносного результата. Я вообще сомневалась, что мне удастся что-то с первого раза, тем более в таком удручённом состоянии.       Единственной, кому удалось переместиться, оказалась Сьюзен Боунс, и то не целиком. Одна из её ног так и осталась там, откуда она трансгрессировала. Подоспевшие на помощь профессора сумели ей помочь, и занятия продолжились в прежнем режиме.       — Что с тобой, Гермиона? — послышался словно из-под толщи воды голос Рона.       Ответить я не успела. Внезапно подкатившая тошнота и сильное головокружение отозвались чудовищной болью в голове, и мир перед глазами поплыл. Твёрдый пол оказался прохладным, но облегчения не принёс — перед глазами по-прежнему плыло. Внезапно появившиеся сильные руки подняли меня с пола и, приобняв, понесли прочь из Большого зала.       — Мистер Поттер и мистер Уизли, будьте добры, оставайтесь на своих местах, — послышался будто издалека голос Макгонагалл, переплетающийся с голосом Снейпа.       Медленное покачивание и приятное тепло человека, несущего меня, по всей видимости, в медпункт, было незабываемо восхитительным. А запах, окутывающий его и пробирающийся в ноздри, прояснял рассудок. Хлопок очередной двери немного испугал, и я открыла глаза. Нежный запах оттепели смешался с запахом зелий и медицинских принадлежностей.       — Мистер Малфой, что случилось с мисс Грейнджер? — послышался обеспокоенный голос мадам Помфри.       А действительно — что со мной случилось? Блаженство. И так приятно в его руках.       — Железобетонная упёртость, — съязвил Малфой.       Ну вот. Как всегда нахамил с порога. Даже не поздоровался, будто медсестра для него не человек.       — Вы, наверное, шутите? — возмутилась та, указывая на койку, куда ему предстояло сгрузить меня.       — Нисколько, — серьёзно ответил он, устраиваясь рядом и обхватывая мою кисть, переплетая наши пальцы. — Если б она была посговорчивее, то не испытывала бы сейчас чудовищного истощения из-за недосыпа и потери магических сил, которые она расходует на сопротивление предназначению.       Понявшая суть проблемы мадам Помфри помчалась в кабинет за необходимыми зельями. Присутствие рядом Малфоя приносило некое облегчение и чувство покоя. Казалось, если он рядом, то окружающий мир вполне безопасен, но это лишь обманчивое ощущение, которому суждено было рассыпаться, как только мадам Помфри влила в меня первую склянку зелья.       — Я останусь пока, — потребовал он, сильнее сжимая мою ладонь. Мадам Помфри не стала возражать и, велев мне провести эту ночь в медотсеке, удалилась к себе.       — Зачем ты это делаешь? — Вопрос застал его врасплох. Это можно было предположить по чуть дрогнувшей руке, которая сжимала мою ладонь.       — Что именно?       — Помогаешь мне.       — А разве не должен? — В голосе появилось лёгкое раздражение, но он быстро подавил его и начал, легко касаясь, гладить внешнюю сторону моей руки.       — Нет, не должен. Мы друг другу никто, и то, что у нас появились какие-то метки, ничего не значит. Мы вовсе не обязаны…       — Нет, Грейнджер… — Малфой перебил меня и перестал своими действиями посылать миллиарды мурашек вдоль руки. — Мы ничего никому не должны… но так хочется… ведь правда? — Голос стал чуть хриплым и немного ниже. — И от этого так сладко ноет где-то внутри. Ты ведь чувствуешь это? Скажи…       Опять это тягучее воздействие, когда он рядом. Опьяняет и не даёт размышлять трезво.       — Хватит, Малфой! — Отпихнула его я, вновь почувствовав себя заложницей магии, и так захотелось потянуться ему навстречу и опять почувствовать его губы на своих.       — Сколько можно, Грейнджер?! — раздался недовольный шипящий голос. Малфой был в бешенстве. Он совершенно не ожидал, что я вновь отпихну его. Похоже, последний поцелуй, разделённый с ним на вечеринке Слизнорта, внушил ему какую-то надежду. — Сколько ты ещё собираешься мучить меня и изматывать себя?! Может, уже хватит? — Разговор на повышенных тонах нисколько не обеспокоил мадам Помфри в кабинете. Она будто не замечала коротких перекрикиваний.       Я должна была сказать ему. Сказать то, что вряд ли ему понравится; сказать правду — давно скрываемую им, однако настолько важную, что она наверняка станет не подлежащим обжалованию приговором.       Приподнявшись на постели и откинувшись спиной на подушку, я прямо посмотрела в его до невозможности злые серые глаза. Ладонь всё ещё была в плену его пальцев, поэтому я молча прикоснулась к его запястью и потянула рукав чёрного свитера вверх, оголяя предплечье. В последний момент он резко перехватил мою ладонь и, сжав губы, нахмурился сильнее. Он знал, что я хотела увидеть, и не позволил. Мы оба знали, что скрывалось под плотной вязью ткани.       — Я твоих взглядов не разделяю! — разнёсся эхом крик, полный боли и сожаления, причинивший внутреннюю боль не только ему, но и мне. Ударение на последнем слове окрасило его дополнительной интонацией и произвело эффект разорвавшегося снаряда.       Ярость, вспыхнувшая в ответ в стальном взгляде, напугала и вызвала дрожь, пробежавшую вдоль позвонков. Малфой, словно раненый зверь, вырвался из моих рук и отскочил подальше от постели. Его тяжёлое дыхание казалось раскалённым, будто причиняло ему боль. Или это я сделала. Я не знала, но была уверена, что этому суждено случиться рано или поздно. Правда должна была появиться на свет и перестать быть тайной хотя бы для меня. Рассказывать об этом кому-либо я вряд ли стану. Ребята и так обо всём догадывались, а профессора… Мне не хотелось думать, что с ним будет, если об этом узнают все. Почему-то мысль об этом причиняла боль.       — Да что ты знаешь о моих взглядах, Грейнджер! По-твоему, я всю жизнь мечтал стать чьей-то пешкой в большой игре? Это вы с Поттером готовы с радостью плясать под дудку Дамблдора… А если ты так думаешь, то ты ещё большая идиотка, чем я думал.       Злые слова, сорвавшиеся с его языка, словно били меня и отражались в него рикошетом. Будто зеркало, в которое я смотрелась, показывало не собственное отражение, а другого человека, но он — моя часть, и вся боль, что я причиняла ему, непременно отразится и на мне. Возможно, в этом и был смысл одинаковых меток и соулмейтов по сути. Видимо, в этом и заключался смысл любви — в чём-то сложной и непостижимой, но одновременно до безобразия банальной и простой.       Хлопок закрывшейся за Малфоем двери отдался дрожью внутри и градом неудержимых молчаливых слёз. Казалось, так просто взять и сделать шаг вперёд, как говорил Дамблдор, — но Малфой на другой стороне баррикады, и этого уже не предотвратить. Он никогда не станет помогать нам, а я никогда не разделю с ним его судьбу, и ни одна метка соулмейта этого не в силах изменить.