cubitum eamus?

Закрой небо руками, чтобы взглянуть на потускневший город. Разрушенное, сгоревшее до пепла то, что раньше было живым. Проводи меня до дома, проводи меня до безопасного места. Но ты обнимаешь меня, закрыв паркой от ветра, и оказывается мой дом — это ты. Тёплый, родной и такой безопасный. Я все эти годы саморазрушения прибывал в тщетных попытках отыскать свою розу, свою единственную и неповторимую розу. Проходил мимо разнообразных садов, прикасался чуть ли не к каждой, чувствуя леденящий холод. Чёрная дыра печали и разочарования слишком глубоко засела в остатках моей обожжённой холодом души, и мне казалось, что погибнуть в одиночестве не так трагично. А ты, оказывается, всё это время был рядом. Я так устал от всего, что со мной происходило, происходит и будет происходить. Маленький принц золотых кровей, которому в бокал подливают ещё и ещё красного вина, пока он кружится вокруг себя, отдавшись опьянению и новым размышлениям. Открываю глаза, видя как все источники света сливаются в нечто непонятное и сверкающее. Возьми меня за руку и отведи куда-нибудь подальше от этого места, потому что я устал. Я так сильно устал, что больше не могу спать, ожидая, когда весь алкоголь выйдёт из моего прогнившего организма. Мне так надоело напиваться до беспамятства, курить до боли в лёгких и класть таблетки на язык, говоря, что в последний раз. Возможно, ты ещё не дошёл до этого из-за нашей разницы в возрасте и поймёшь только через некоторое время. Такие, как я, слишком много пьют и поддаются заменителям реальности. Такие, как я, слишком рано остепеняются. — Фрэнки, — кричу, пытаясь перекричать музыку. Такой беспомощный и жалкий, что хочется придавить толстой подошвой ботинок и несколько раз прокрутить для того, чтобы вся эта бесполезная оболочка превратилась в непонятное и противное месиво. Ну же, наступи на меня. Вон он я — под самым носом твоего идеально вычищенного ботинка. Скури меня до фильтра октябрьским утром и выкинь куда-то на пол. Ослеплённый своим же отражением в кислотной воде, прожигающей глаза, я падаю в пучину своей глупости и не знаю за что уцепиться. Фрэнки, сладкий Фрэнки, я подобен тому, что ненавижу. Фрэнки, сладкий Фрэнки, я выжгу твои лёгкие любовью, заставляя задыхаться. Я говорил, что ненавижу то, чем раньше занимался. Я говорил, что вижу свои ошибки. Я говорил, что мне это надоело до тошноты, но вот он я — лежащий на полу, не сумевший подняться. Стоит ли мне прокричать твоё имя ещё раз? — Сукин ты сын! Кидаю в дверь подушку, вымещая тем самым злость и пытаясь до него докричаться, но бесполезно. Меня кидает в жар, из-за чего я падаю на кровать, сворачиваясь в клубочек. Закрыв глаза, вижу, как всё, что я видел ранее, плывёт в моих глазах. Резко открываю их по неизвестной причине и вижу очертания чего-то пугающего и ужасного. Кричу, использовав на это последние силы, и отползаю назад, пытаясь хоть как-то спастись. Это всё сон. Это всё сон. Это всё сон. Это всё сон. Это всё сон. Это всё сон. Это всё сон. Оно смотрит на меня из темноты, специально не двигаясь, ожидая момента, чтобы наброситься и разорвать в клочья. Занавеска струится под движением ветра, позволяя лунному свету пробраться в тот неосвещённый уголок комнаты, позволяя мне увидеть того, кого я избегал всё это время. Его лицо, изуродованное красотой времени, не выражает совершенно ничего, как и взгляд, который пробирается через твои по сосудам, заставляя кровь и дыхание останавливаться от увиденного. Он протягивает руку, изображая кукольную ухмылку, из-за чего я закричал громче обычного. — Джи, бестолковый ты идиот, я сказал тебе: ты будешь здесь сидеть до тех пор, пока твоя зависимость не пропадёт. Вот чего ты кричишь? — он заходит и сразу же включает свет, тараторя так, будто говорил мне это несколько тысяч раз. — Я спрашиваю: чего ты кричишь? — останавливает свой взгляд на мне, делая глоток энергетика. — Там, в углу, кто-то есть, — указываю дрожащей рукой в то место, следом поворачиваю голову и… никого не вижу. — Кто-то был… — Джи, — подходит ближе к тому месту. — Здесь никого нет. — Но я видел его раньше. Он настоящий… — Тогда почему я его не вижу? Может, потому что меня не существует? — Тебя… — Я устал, — делает большой глоток. — Пошли покурим. Встаю с кровати, укутываясь в плед, и чувствую, как значительно ослаб. Как же мало времени мне потребовалось для того, чтобы себя окончательно уничтожить. Иду за Фрэнком на балкон, иногда осматриваясь. Опираюсь об стену спиной и зажимаю губами предложенную сигарету. — Подкурить тебе, малыш Джи? — ухмыляется, а следом прикуривает себе. — Да, — устало прикрываю глаза. — Попроси лучше, — выдыхает дым мне в лицо. — Подкури мне, Фрэнки, милый нежный Фрэнки. — Я думал ты назовёшь иначе, но так тоже сойдёт, — тихонько смеётся и прикуривает мне. — Знаешь, сколько ты уже в той комнате? — Нет, совершенно потерялся во времени, — делаю долгожданную глубокую затяжку. — Почти две недели. Неудивительно, что ты что-то увидел в темноте. А впрочем, тебе уже лучше, на мой взгляд. — На мой взгляд, ma cher, мне хуже, чем было. Я так устал… — Ты уже говоришь на французском — это уже большой прогресс. — Думаешь? — улыбаюсь, смущённо опустив голову вниз, делаю затяжку. — Конечно, cher. Читал газеты, которые я тебе приносил? Знаю, что нужно было бы оставить тебе телефон, но газеты, как единственное средство связи с миром, не так уж и ужасны. — Не читал: мне было очень плохо. Писали что-то важное? — скидываю одним движением пепел с сигареты. — Да, в нашем маленьком городе кто-то убил и сбросил тело сына шерифа. Приходили допрашивать и тебя, но я сказал, что тебе плохо, и позвоню, как только тебе станет лучше. Я думал, что это сработает, но они пришли на следующий день. И что думаешь? Я с ними смог договориться. — И как же? — удивлённо поднимаю брови, смеясь. — Ты им предложил дурь? — Ту, что была у тебя. Там оставалось немного, но им хватило. — Сукин ты сын, Фрэнк, — смеюсь, чуть толкая его в плечо. — Сказал бы спасибо. — Спасибо, — подхожу ближе и целую в щёчку. — Завтра моя мама устраивает ужин и хотела бы видеть моего друга, — делает акцент на последнем слове, смеясь. — А ты уверен, что мне стоит выходить в свет и всё такое? Я ведь ещё не отошёл и снова начну нести чушь. — Я уверен, что ты справишься. Если хочешь, можешь сегодня лечь со мной. — Хочу. Мы потушили сигареты.

***

Я так давно не выходил на улицу, что невольно теряюсь в миллионах городских звуков: громкая пафосная реклама, шум витрин, громкий смех и плач детей. Кладу руки в карманы пальто и считаю до ста, пытаясь не обращать на это ни капли своего внимания. " Позади — голодный пёс, впереди — Иисус Христос». — писал в своё время символист. Слава революции! Слава! Я пинаю грязным ботинком позор современности; Я пинаю грязным ботинком позор всякой революции; Я пинаю грязным ботинком голодного пьяного ч е л о в е к а. Человек — звучит гордо, не правда ли? Ступаю ногой в идеально чистый дом и улыбаюсь женщине, явно страдающей истерией: — Добрый день, — целую у неё ручку и мягко улыбаюсь. — А ты не говорил, что твой друг такой манерный. — довольно улыбается, обращаясь к Фрэнку. — Прошу, следуйте за мной. Фрэнк замечает на моём смазливом лице ухмылку и закатывает глаза, следуя за своей матерью. Пока мы направлялись в зал, я рассматривал дом: всё настолько чистое, что глаза выжигает идеально-кристальным светом, мебель в стиле викторианской эпохи, несколько десятков картин, которые приобрели чисто случайно. Сажусь на место, расположенное прямо напротив хозяина дома и поворачиваю голову вправо: остальные места заняты детьми болезненно-бледной кожей. Они слабыми ручками кладут салфетку себе на коленки и устало улыбаются, когда нам приносят ужин. — Расскажите о себе, мистер Уэй? — ухмыляюсь, услышав ненавистную форму обращения. — Что вам интересно узнать, мистер Айеро? — делаю акцент на обращении, чтобы он понял, что подобное мне не нравится. — На кого вы учитесь? — открывает бутылку вина. — Я учусь на искусствоведа. Через год выпускаюсь. — Должно быть, вы в курсе того, что происходит в городе? — закончив с вином, садится и принимается за еду. — Да, я читал про убийства подростка, — тоже принимаюсь за еду, хоть мне до боли не хочется есть и тошнит от одного взгляда на еду. — Предположительно, это было самоубийство, но шериф уверен, что это было убийство. У вас какие-либо мысли на этот счёт? — В мире происходят тысячи смертей в минуту, а я должен иметь мысли на счёт одного случая? Не находите, что это как-то глупо? — мужчина поперхнулся из-за моей грубости, а Фрэнк приоткрыл рот, зная, что будет дальше. — Джи, как тебе паста? — обращается он ко мне, пытаясь исправить ситуацию. — Очень вкусно, — накручиваю на вилку новую порцию. — Юноша, вы очень резких взглядов и мнений, на мой взгляд. Нельзя не сочувствовать смертям, ибо когда-то настанет и ваш черёд. — Я должен склонить свою голову перед иконой, которую передо мной целовал насильник, а может быть, убийца, и просить прощения? — Должно быть, вы и в Бога не верите? — Нет, — мужчина покраснел от ярости и слов, ещё не сказанных мне. — Джерард! — Фрэнк привлекает моё внимание, за секунду того, как я чуть не сказал фразу, которая бы точно заставила мистера Айеро потерять рассудок и всякое воспитание, наговорив мне лишнего. — Думаю, нам нужно выйти на балкон. Он выходит из комнаты, а я, поблагодарив хозяйку дома за прекрасный ужин и кинув взгляд на мистера Айеро, направляюсь за ним, нагло ухмыльнувшись. Фрэнки закуривает и, подождав несколько минут, всё же обращает своё внимание на меня, когда мы дошли до беседки. — Фрэнки, милый Фрэнки, будешь меня осуждать? — закуриваю, улыбаясь. — Нет, просто я уже привык к твоим выходкам. Хочешь погулять по набережной? — Не отказался бы, cher. Должно быть, там довольно прохладно, а я так горяч, — ухмыляюсь, заметив, что он тихо посмеялся. Над моей головой разбился хрусталь, разлетевшись по табачному небу; Пожалуйста, перестань быть таким очаровательным. Мои кости ломаются каждый раз, когда ты смотришь на меня; Голова кругом идёт и, пожалуй, это лучше чем заменители мира. Но разделяешь ли со мной это чувство? Кружится ли у тебя голова, когда я смотрю на тебя? Покрывается ли твоё тело мурашками, когда я касаюсь тебя? Мы садимся прямо на землю и снова закуриваем. Город никогда не замирает в тишине, но сейчас она присутствует в каждом уголке прогнившего города. Люди никогда не замирают в тишине, но сейчас она присутствует в каждой человеческой твари. Фрэнки облокачивается об мою ногу и курит так эстетично, что я позавидовал каждому, кто когда-либо видел его чаще, чем я. — Слышишь? — Что слышу? — долго и безразлично затягивается, прислушиваясь. — Ничего. Такое ощущение, что сейчас что-то произойдёт. — Например? Я проигнорировал его вопрос, вслушиваясь в тишину и ожидая хоть малейшего звука, хоть шёпот. Город приготовился к чему-то страшному, к чему-то трагичному и ужасному. До моего слуха доносится аккуратный скрип половиц, раздражающий слух. Смотрю на Фрэнка, взглядом показывая на дом недалеко от нас. Он прекратил курить и начал прислушиваться, задержав дыхание, как и я. Снова скрип половиц, скрип старой двери, шаги, отбивающие каждый медленный удар сердца и… тишина, оглушающая больше, чем прежде, которая, наверное, продлилась вечность, но вот прозвучал крик и прервал кошмар тишины. Фрэнки хватает меня за руку в испуге и шепчет, что нам нужно немедленно помочь, что нам нужно что-то сделать, и он уже был готов встать и побежать, но я успел ухватит его за подол пальто. — Не двигайся, — тоже встаю и сильно хватаю его за руку. — Что ты делаешь? Нам нужно помочь! — он делает попытку выбраться, но я сильнее. — Не двигайся, — твёрдо произношу фразу прямо ему в лицо, нахмурив брови. Он вцепился рукой в воротник моего пальто и застыл, услышав снова крик: такой оглушающий, такой отчаянный, что становится страшно. Фрэнки, затаив дыхание и слушая крики, смотрит на меня и не понимает, что же ему делать; не понимает, почему я настолько спокоен. — Смотри, — показываю пальцем на ворота, в которых при свете фонарей видна мужская фигура в пальто, который, посмотрев в стороны, скрывается в темноте, пряча что-то в руках. — И ты даже его не остановишь? — на его глазах появляются слёзы, а голос дрожит. — И ты даже не позвонишь в полицию? — Он ещё вернётся сюда, а если мы вызовем копов, то есть вероятность, что нас задержат. Труп обнаружат утром или через несколько недель, поэтому лучше предоставить убийце оставить ещё больше улик, ведь все они возвращаются на место преступления. — Но нам нужно вызвать скорую, он может умереть, Джерард! — Фрэнки, наивный Фрэнки, он уже мёртв. Отпустив воротник пальто, направляется в сторону моего дома дома, иногда всхлипывая, иногда кашляя и вытирая слёзы рукавом пальто. Он всю дорогу молчал и ни разу не посмотрел на меня даже тогда, когда мы пришли домой. Он просто зашёл в мою комнату и лёг на кровать в одежде, продолжая плакать. А я устроился на диване, засыпая под его тихие слёзы. Возможно, на утро он меня возненавидит и больше не захочет видеть. А что бы ты сделал на моём месте? Отправился в тот дом, оставил свои следы, а потом вызвал полицию? Позвонил бы сразу в полицию? В таких ситуациях нет определенного варианта исхода событий. Ты просто поддаёшься страху и не можешь сдвинуться с места. Любое твоё действие имеет последствие, и не думаю, что события стали бы развиваться положительно, если бы отреагировал иначе. Возможно, это кажется абсурдным, но мне кажется, что скоро настанет ночь, когда и ко мне никто не придёт на помощь. Фрэнки, мой милый Фрэнки, моё сердце разрывается от твоих слёз. Фрэнки, пожалуйста, прекрати. Ложусь рядом с ним, обняв, сильно прижимая к себе. Потихоньку он успокаивался и начинал что-то говорить шёпотом, пока я засыпал. Мне снилось поле пшеницы, разбитое звёздами и тучами небо, и я, лежащий на холодной земле. Фрэнки, тебе нужно прекратить плакать. По ночам, по ночам разносится холодный летний воздух и путает мои волосы цвета осени. Я один в поле и чувствую, что ноги меня больше не держат. Так упади, обречённый романтик, на сырую от дождя землю, так упади и больше не смей вставать. Небо цвета моей рано потухшей юности ярко сжигается отголосками прошлого. Пепел падает с неба, но мне это не мешает закурить дрожащими от холода руками. Я ненавидел, ненавижу и буду ненавидеть ту действительность, что существует в глазах миллионов людей. Пока Раскольников ищет топор, Мармеладов пропивает чулки своей дочери, а я лежу в пшеничном поле и не вижу причины вставать. Просто прекращай плакать. Томная светлая грусть ужилась в моих глазах и ни за что не хочет покидать меня, поэтому выжги мне душу своей любовью. Нежно и бесстыдно. Я так устал от всего, что со мной происходило, происходит и будет происходить. Маленький принц золотых кровей, которому в бокал подливают ещё и ещё красного вина, пока он кружится вокруг себя, отдавшись опьянению и новым размышлениям. Возьми меня за руку и отведи куда-нибудь подальше от этого места, потому что я так сильно устал. Такой беспомощный и жалкий, что хочется придавить толстой подошвой ботинка и несколько раз прокрутить для того, чтобы вся эта бесполезная оболочка превратилась в непонятное и противное месиво. ну же, наступи на меня. вон он я — под самым носом твоего идеально вычищенного ботинка. скури меня до фильтра октябрьским утром и выкинь куда-то на пол. Ослеплённый своим же отражением в кислотной воде, прожигающей глаза, я падаю в пучину своей глупости и не знаю за что уцепиться. фрэнки, сладкий фрэнки, я подобен тому, что ненавижу. Фрэнки, о сладкий фрэнки, я выжгу твои лёгкие любовью, заставляя задыхаться. Я говорил, что ненавижу то, чем раньше занимался. я говорил, что ненавижу свои ошибки. я говорил, что мне всё это надоело до тошноты, но вот он я — лежащий на полу, не сумевший подняться. Стоит ли мне прокричать твоё имя ещё раз?

***

Я просыпаюсь от нежных поцелуев и тёплых лучей солнца. Приоткрываю глаза и вижу глаза, в которых разлилось солнце, и улыбаюсь. Фрэнки, увидев, что я проснулся, стал целовать и мою шею, вырывая из моих губ тихие стоны. Следом поднимается выше и целует в губы, тихонько сжав мои плечи. Таю в нежных ощущения, чувствуя возбуждение, из-за чего хочу перевернуть нас и исцеловать его полностью, но он прижимает мои руки к кровати, ухмыльнувшись. — Хочешь что-нибудь закажем на завтрак? — проводит языком по моей нижней губе. — Хочу сладенькое. — В таком случае… — скользит рукой вниз и чуть сжимает ткань джинсов около паха. — Ах… Фрэнки, я хочу другое, — чувствую, как моё лицо покраснело. — Другое? — ухмыляется, а следом спускается к моему паху, расстёгивая ремень. — Ох, Фрэнки, я хочу заказать какой-нибудь десерт с вишней, — застёгиваю ремень и направляюсь на кухню. — Хорошо, тогда закажу всё на свой вкус. Ты хочешь в доме поесть или в вишнёвом саду в тени деревьев? — слышу, как он пытается найти телефон. — В саду, — ставлю чайник, желая выпить кофе, чтобы полностью проснуться. Он заказал два салата «Цезарь», два кусочка пирога с вишней, пончики и газировку. Мы расположились в тени деревьев на старом пледу. Я настолько сильно хотел кушать, что начал есть салат сразу же, как сел на мягкий плед, пока Фрэнки включал фильм на своём телефоне. Я ещё никогда не ощущал такой сильный голод, спустя несколько минут я съел салат и принялся за пирог. — Я могу заказать ещё, если ты хочешь, — протягивает мне салфетку. — Нет, спасибо, — съев пирог, ложусь, предавшись своему привычному занятию — размышлению. Мой взгляд устремлён на чистое голубое небо, и мне кажется, что дальше всё будет так хорошо, как никогда раньше. Мне больше не будут снится кошмары, мне больше не будет невыносимо холодно или жарко, меня больше не будет качать из стороны в стороны. Моя жизнь наконец станет такой же безоблачной, как это небо. Моя жизнь наконец станет такой, какой я себе её представлял. Фрэнки ложится рядом, и я понимаю, что вот он — смысл моего существования, вот он — кто помог мне справиться с трудностями. Фрэнки, о мой Фрэнки, ты не представляешь, как я тебе благодарен. Если бы не ты, то я бы закончил свою историю раньше времени. Мне хочется лежать с тобой здесь вечность, вот так — держа за руку и смотря в глаза, в которых так много нежности и тепла, что невольно согреваешься, невольно чувствуешь себя нужным. Держи, пожалуйста, мою руку сильнее, потому что я боюсь, что если наступит шторм, то он нас раскинет в разные стороны. Ты не представляешь, как сильно я этого боюсь. Ты не представляешь, насколько моя любовь к тебе сильная, насколько сильно она заставляет меня плакать, потому что я не достоин быть любимым. Я говорил, что если бабочка садится на другой цветок, то события развиваются совершенно другим образом. Я рад, что выбрал тебя, я рад, что ты выбрал мой «дом» в качестве своего дома. Я не знаю, что будет дальше, я не знаю, что будет через секунду, но я точно знаю, что не за что не отпущу твою руку. Весь мой смысл умещается в тебе, в твоих глазах цвета лесного ореха, и я не хотел бы, чтобы события развивались как-то иначе, потому что я так сильно тебя люблю. — Фрэнки, я так сильно тебя люблю… — Я тебя тоже люблю, мой нежный малыш.