Искусство войны о двух хвостах

Сунь

      Кончилось страшное голодное время, большие стали веселы, сменили тяжелые логова на легкие и стали часто выходить к деревьям и голым камням, на солнце. И Большой радовался вместе со всеми, выходил из своей скорлупы, играл со мной один, не подпуская меня ни к кому, даже угощал сладкими ягодами. А потом вдруг пошел куда-то, сел в странную скорлупу, маленькую — меньше тех, в которых устраивал свои убежища, вылущенную, так что одни ребра остались от стенок, да крышка сверху, да донце. И ее вдруг подняло, и закачало, и двинуло вперед. Я зажмурился от страха и юркнул обратно в логово, но скорлупу все качало. Страшно, зло, как не бывает.       Но Большой сидел спокойно, будто ничего нет, и от него успокоился я. Вылез из логова, принюхался, огляделся. Не было похоже на то, как качает вода, но впереди и правда было что-то, похожее на высохшую речку. Я слышал чужие незлобные крики, видел, как разные маленькие мелькают среди деревьев, они провожали нас своим щебетом. Никто ничего не боялся, и я бояться перестал совсем. Большой чесал меня своими тонкими короткими когтями, угощал орехами, давал мне скакать по его лапам — и это было долго. Так долго, что я забыл о качании. А потом стало темно, и я уснул.       Когда я проснулся, Большой уже был в другой скорлупе. Он влез в другое, незнакомо пахнущее логово, угостил меня странным, несладким, но вкусным орехом, а затем мы пошли к маленькому, заросшему низкой травой, холму. Там перед высоким камнем лежала маленькая круглая расколотая скорлупа, а в скорлупе было мягкое, уже лущеное зерно, рядом лежали орехи и фрукты, пахло медом и горькими, но хорошими травами, пахло нестрашной золой. Я схватил самый большой орех и кинулся к Большому, втиснул орех ему в лапу, но Большой только посмотрел на меня и по-доброму, тихо фыркнул. Я съел орех сидя прямо на его лапе, а потом Большой не пустил меня в логово и ушел к другому холму, а от него к третьему, а от третьего к четвертому. Я забрался на высокое дерево и следил за ним, и увидел еще три таких же холма. У каждого Большой останавливался надолго, а затем вернулся в скорлупу вроде тех, в которых он жил, разве что здешняя была совсем маленькой и едва подходила ему по росту.       Все семь холмов я оббежал, на втором, в расщелине камня, нашел брата, и дальше мы были в лесу вместе. Везде здесь было зерно, были орехи и ягоды, я слышал клекот и довольное ворчание таких же, как и я, я видел их. Было и много других маленьких, нестрашных, все они ели то, что осталось на холмах. Даже какая-то большая, ногастая, умеющая летать, с тонкой и острой как палка пастью, ела это зерно, а сзади у нее торчали черные штуки, которые я даже видел в обиталище Большого. Я просто хотел понюхать и посмотреть, но ногастая пребольно ткнула меня своей острой пастью в плечо.       Когда стало темнеть, мы с братом нашли гнездо, хорошее, выстланное пухом и хвоей, и я уснул в нем. Гнездо было над той самой скорлупой, куда вошел Большой, и брат смотрел за ним до тех пор, пока я не проснулся. Потом смотреть стал я, а он уснул.       Было еще темно внизу, но вверху уже светило солнце, когда Большой выбрался из скорлупы. Он поднял голову к небу, глянул в лес, и я сразу понял: нам пора возвращаться.

***

Цзы

      Что-то случилось у Большого, пока я спал днем, что-то странное. Когда я проснулся, логово качало, как если бы Большой шел, но когда я высунул мордочку, он сидел, поджав под себя ноги, в маленькой и старой, так что даже стенок толком не осталось, пропахшей горьким скорлупе. Лес двигался мимо нас, а впереди было сухо и ровно, и скорлупа будто катилась по этому ровному, подхваченная ветром. Но я не ощущал ветра.       Я хотел полезть вниз, посмотреть, что же творится под ней, но Большой удержал меня. А затем впереди, среди леса я увидел незнакомое убежище, и у закрывающих его створок мы перестали катиться. Большой выбрался наружу, створки растащили в стороны — но вместо угловатых скорлуп и голых скал я увидел вокруг сплошь редкий лес. Только далеко за деревьями показалась еще одна скорлупа, Большой прошел в нее и остановился там, угостил меня ягодой, поиграл со мной.       В такой скорлупе я бывал прежде, она странная, сплошь заваленная орехами в горьких кожурах, но в ней хорошо играть. Здесь не пахло ничем из знакомого мне, здесь не было мамок и никого из других больших, которых я мог узнать. Даже то, что ел здесь сам Большой, отличалось по запаху и вкусу, и меня он угостил каким-то невкусным, несладким зерном. Большой долго сидел и перебирал орехи, осматривая каждый слой шелухи, а я играл и прыгал среди них, едва не уронил один, и Большой так рыкнул на меня, что я поспешил забраться в логово. Он почесал меня там, угостил еще одним орехом, а потом я задремал, и проснулся только тогда, когда он менял логово. Такого я раньше никогда не видел, но оно было еще шире, еще удобнее прежнего. А затем мы опять куда-то пошли. Я хотел спать, и Большой своей лапой положил меня в маленькое каменное гнездо, там было хорошо и покойно. Я пригрелся и уснул, но тут брат разбудил меня.       Вместе с ним мы стали бегать по лесу следом за Большим. Он нас не видел, а его логово было большим и белым как свет, и мы замечали его отовсюду. Не было поблизости никаких других больших, кроме совсем старых, оставшихся у скорлупы, и мы не боялись потерять его и потеряться самим. Зато в лесу так весело было играть! Мы встретили таких же меховых, маленьких и юрких, хвостатых, серых, рыжих и черных, я поиграл с молодой мамкой, погонялся за ее хвостом, она погонялась за моим, мы ели зерно и орехи, прыгали, дразнились. Я притерпелся к дневному свету и играл вместе с братом, весело было цепляться за ветки и висеть на них вниз головой, весело бегать по теплой шершавой коре. Когда стало темно, мы с братом нашли себе гнездо над той самой скорлупой, где спал Большой. И утром, рано-рано, когда наверху становилось уже розово и желто, но внизу была сплошь темень, он вышел из скорлупы. Позади нее жил кто-то огромный, высокий, из тех, что вечно щиплют траву — но такого высокого я не видел никогда прежде. Большой вывел этого высокого, он клал что-то на его спину, давал что-то грызть, а потом вновь скрылся в скорлупе. Когда он вернулся, я спал, и брат разбудил меня. Большой тащил на себе незнакомое логово, тяжелое и твердое, которое не качалось от шагов, по одной только морде мы узнали его. Затем он вдруг забрался на спину высокому, будто хотел свернуть хребет — но высокий не прыгнул, не кричал, а только пошел туда, куда смотрел Большой.       Он уходил! Он уходил отсюда!       Прямо с ветки я прыгнул на спину этому высокому, а оттуда на лапу Большого, мой брат прыгнул за мной. Очень-очень страшно было держаться когтями за шкуру высокого, я перепрыгнул на лапу Большого… а он вдруг фыркнул совсем тихо и хорошо, и сам упрятал меня в логово. Оно оказалось тесным, мы с братом едва уместились там, но таким теплым, что я сразу пригрелся и уснул.       И спал до тех пор, пока не вдохнул горький, злой дым.

***

Комментарии писца

      После болезни служанки весь двор надолго затих. Мои противники чересчур много сил вложили в свою игру, и я дал им упрочнить свое положение. Одна из поварих призналась, что подсыпала рвотное снадобье в мою трапезу не с тем, чтобы мне навредить, но чтобы вразумить и напомнить о страданиях народа, и даже пытки не нужно было, чтобы заставить ее заговорить. Всех схваченных слуг я отправил в ссылку, в разные провинции, и за каждым будет приглядывать мой человек. Если их вознамерятся убить, я узнаю об этом первым.       Но прежде, чем что-либо случилось с преступниками, я должен был сделать свой самый слабый ход.       Предстояло поклониться могилам предков. Целый день дороги туда, день на поминальные обряды, день дороги обратно — за это время любая мысль может успеть вызреть в намерение, а намерение стать делом. И, покидая дворец на три дня, я всякий раз рисковал больше туда не вернуться.       В этот раз, однако же, мою боязнь подкреплял еще один риск. Я взял с собой бельчат с тем, чтобы выпустить их в сад вокруг могил.       Я слишком привязался к своим шпионам. Я могу стать беспомощен, если лишусь их. И, испытывая их на верность, я вместе с тем испытаю и себя. И если они не вернутся, я буду знать, что нет вокруг меня истинно преданных, и этим верну себе должную осторожность. Но если же бельчата снова явятся ко мне… что ж, я хотя бы успею свыкнуться с мыслью, что могу потерять их в любое мгновение.       День дороги к могилам выдался скучен до мучительного. Без возможности встать и размять ноги, без работы, в открытом паланкине, я маялся от безделья — и если бы не Сунь, которого почесывал и угощал кунжутом всю дорогу, верно, заснул бы. То и дело приходилось прятать бельчонка в рукаве, евнухи с пристальным вниманием взглядывали на меня, зная, что я не приемлю безделья. Мое молчание и спокойствие их страшили, как не страшили гнев и невыполнимые приказы, они ждали от меня слов и намерений — и, выждав столько, сколько следовало, я успокоил их подозрения и заговорил об обороне южных рубежей. Не было в этом разговоре силы и смысла, но, защищая юг, я подтверждал свое доброе расположение соседям с севера, и именно мое решение восстанавливать разрушенный после войны юг стало той ширмой, за которой министр Ритуалов прятал свое властолюбие и личную ненависть. И очередное напоминание об этом было для моих евнухов лишь чуть лучше молчания.       До самых могил меня не беспокоили. Только к закату солнца процессия вышла к храмовым воротам, уснул серый бельчонок, проснулся черный, и его я почесал, покормил, вытряхнул из рукавов оставленные им нечистоты. Оба моих шпиона хорошо перенесли дорогу и дали мне самому отдохнуть в храмовой библиотеке. И на следующее утро, сменив мантию на ритуальное одеяние для поклонения предкам, я взял обоих бельчат к могилам. За подношениями всегда слетались птицы, порой я видел у самих курганов мышей и ласок, и никого не должны были удивить два бельчонка, спустившиеся с окрестных деревьев за съестным. Суня я выпустил на могиле отца, а Цзы на могиле мачехи — и пока один уплетал сладкий рис, а второй спал, я почтил память деда и прадеда.       Те, кто остался во дворце, должно быть уже лелеют надежду, что никогда мне не быть зарытым рядом с моими предками.       После всех подношений было служение в храме, омовение. Первый раз за год я не ощущал на себе запаха зверя, не беспокоился о чистоте рукавов, а когда во время трапезы, беря кунжутную конфету, уже потянулся спрятать меж пальцев откушенный кусочек, едва удержался от улыбки.       Если полководец будет любить людей, его могут обессилить, сказано в «Искусстве войны». Так что делать мне, если я уже обрел привычки, проявление которых можно назвать любовью?       Здесь семь могил. Здесь растут гинкго, малина, дубы и кедры, лимонник. Здесь четырежды в год на больших праздниках и дважды в год, на день рождения и день смерти, перед каждой могилой ставят несоленые кушанья. Здесь в храме служители с бритыми головами, лишенные конфуцианских добродетелей, никогда не убьют ни единое живое существо. Если где-то я и могу отказаться от своих шпионов иначе, чем убив их, то только здесь.       Разрешение малой заботы уберегло меня от больших тревог. Едва не первую ночь из всех, что я помню, я спал спокойно. А затем пришло время возвращаться домой.       Смотритель могил держал при себе трех лошадей, но мне не нужно было больше одной. Охранник получил распоряжение и мою мантию, а я облачился в его доспехи. Два, три часа, которые я выиграю, вернувшись тайно, смогут положить конец песьей грызне сановников друг с другом, если и впрямь окажется, что они воспользовались моим слабым ходом для своего сильного.       Пока снаряжали в дорогу паланкин, я уже готов был отправиться… и у самых ворот с дерева на холку коня друг за другом прыгнули черный и серый бельчонок.       Я беззвучно рассмеялся, упрятал обоих за пазуху, под доспех, и погнал коня к столице. Мои шпионы сидели тихо до самых ворот, на въезде в столицу начали вдруг пищать и копошиться — и только у дворцовой стены я понял, почему.       Пахло смолой и дымом. Факелами. Во дворце никогда, нигде не было факелов.