homophobia

— Маня, ты собралась? — Ба, а ты в курсе, что все нормальные люди садятся вечером за учебники, а не тащатся на похороны? Бабаня явно не в курсе, и как-то бесполезно ей объяснять, что у нормальных людей всё по-нормальному. Ей бесполезно доказывать, что нормальные люди приходят домой, спокойно делают вид, что делают уроки, а потом лежат и тупят в интернете. Что нормальным людям не обязательно бросать всё и ехать куда-то (хрен знает, куда), только потому что они — нормальные. Ей пофиг. — Маня! Я не Маня, а Маша. И я не тварь и не мразь какая-то. Просто у меня такого нет. У меня нет нормальной жизни. У меня нет нормальной семьи. У меня есть только это. Эти: баб Аня (бабаня), это она орёт, чтобы я собиралась, да черный пёс, оставленный мне в наследство от горе-папы и какой-то-там-по-счету-мамы. Короче, выходит, у меня нет ничего нормального. — Я вот как сейчас зайду и уши тебе оторву, если ты еще не собралась! Слышимость в "хрущёвке" восхитительная. Малейшие децибелы бабаниного крика, а эффект, точно в оркестровой яме. Я перевернулась на спину. Вместо неба — потолок в побелке, вместо звёзд — шальные кратеры из извести двадцатого века. Где-то там, за перекрытием, точно такие же неудачники, как и я. Нас будто специально собрали в одном месте, чтобы мы, недовольные всем и вся, топя друг друга, продолжали цепляться за нашу до убогости убогую жизнь. — Маня! — Ба! Да подожди ты! — А чего ждать-то? Бабаня встала напротив двери. Сейчас я смотрю на неё и вижу лишь её ноги кверху ногами. Как во сне или в лабиринте страха, где вход — сотка или по флаеру. Или как будто моё сознание сейчас под алкоголем, и всё это — пьяный глюк. Или... Нет-нет, бабаня настоящая. От неё пахнет грозным ремнём вкупе с сушеными яблоками, а ещё — старыми вещами с домашней уютной плесенью. — Маня! Я кривляюсь, словно это я — яблоко. Старое, уже наполовину гнилое, а потому вонючее и ворчливое. — Маня! Да что с тобой?! — То. — То? — То. — Да что то-то?! — Да всё то. Мне плохо, ба. — А чего? Бабаня не шелохнулась. — Мне кажется, я умираю. — Опять? Так, Мань. Ну, ты там давай побыстрей, а то мы с тобой так и на последнюю электричку опоздаем. Давай-давай. Поторапливайся. — Нормальные люди вечерами по электричкам не шатаются. Ну, это так. К слову. — Да что ты всё заладила! Про нормальных своих. Это другой случай. Пёс поднял голову, но перехватив грозный бабанин взгляд, не решился вступать в полемику. Молодец. — Баб Шура померла, а в тебе никакой сознательности! Никакого сочувствия! И как тебе не стыдно? — Баб, ну вот ты мне скажи, мне-то почему должно быть стыдно, а? Это ж не я её убила. Это старость. — Дура ты, Манька. Бабаня обиделась, но своего добилась — я сползла с кровати, накинула на себя куртку, подхватила с пола собранную наспех спортивную сумку и подозвала пса. Ехать мне чертовски не хотелось. Баб Шура, как и моя бабаня, трудились на одном и том же заводе с бестолковым, но громким названием — «Завод Красного знамени». С закатом советской эпохи, завод был благополучно продан, а, в последствии, распилен на шурупы. После себя это детище красной власти оставило лишь память в умах пенсионеров да одно единственное СНТ в заболоченной точке Ленинградской области. Дачу эту (по словам бабани) обожал мой покойный дед. Именно дача стала воплощением его утопической мечты, как и любого советского человека, о собственном пространстве хотя бы в пару соток. Страсть своего мужа к почве и земледелию бабаня не разделяла, думаю, периодами она даже побаивалась этих его агро-порывов и набегов, но сносно терпела все посевы и урожаи. После смерти моего деда (десять лет назад), она ездила туда скорее по привычке, отдавая дань уважения чужому труду. А, ну ещё с баб Шурой общаться. В электричке было душно и скучно, я маялась, глядя то на темнеющий пейзаж за окном, то на бабаню. — Бабань. — Что? — А что с баб Шурой случилось? — Померла. Я вздохнула. Мне семнадцать, моей бабуле — седьмой десяток. А такое ощущение, что мы с разных планет и говорим мы с ней на разных языках. — Мне жаль. Правда. — Бестолочь ты, Манька. И характер у тебя паскудный. Вот вырастешь и пойдешь, как мать твоя. По кривой. — По прямой. Никуда я не пойду. Мать воровала, а я не собираюсь. Электричку тряхнуло. Бабаня сжалилась. — Ладно. Вон, пирожки несут. Тебе купить? Будешь? — Не буду. — Ну и зря. Я же как лучше. Ага. Как же. Лучше. Маму посадили давно, еще отец жив был. Я помню её лицо с крупными чертами и черными, как смоль глазами. У нас же не всегда так ненормально было. Была и машина, и квартира в Купчино. У нас всё было, просто я из рода паровозиков, которые не смогли. Которые предпочли расхерачить всё к чертям. Ладно, это в прошлом. Бабаня успела задремать, да и я тоже стала клевать носом, когда как-то неожиданно объявили нашу станцию. На платформе горел свет, летала поздняя осенняя мошкара, и мне совсем не хотелось покидать вагон. Мне как-то резко стало плевать и на баб Шуру (Царство ей), и на дачу, которую так любил мой дед. Я просто очень хотела домой. Жаль, что бабаня думала иначе. — Как они здесь всё облагородили. Красота! Посмотри, вон, даже лавочки поставили. Никогда же лавочек не было. — Кто они? — буркнула я. Бабаня растерялась. — Ну как кто? Губернатор. — Ага. И сдалась ему эта глушь. Он прям каждый день по электричкам шляется, чтобы на перронах на лавках свою жопу протирать. — Ох, Манька, договоришься. — Ага, вырасту и обязательно сяду. Я помню. Я шла по перрону, лениво пиная мокрые от дождя листья, рядом со мной плёлся пёс. Что ни говори, но с ним, конечно, в этой дыре как-то поспокойнее. — Шура ведь сюда каждые выходные моталась. Помню, утро раннее, а она, как штык, уже тут. Нравилось ей здесь. Очень нравилось. Темень вокруг, а бабаню, как назло, потянуло на покойников и на лирику. — Что нравилось? Я решила поддержать разговор. Не из вежливости, а просто потому что стрёмно топать в тишине. — Ну как что. Она же, как твой дед. Дачная жизнь, посадки. И урожай у неё всегда был — все соседи завидовали. — Ясно. Тема была исчерпана, но бабане нравилось со мной откровенничать. — Воздух ей этот очень нравился. И тишина. Правда ведь, здесь тихо? — Как в гробу, — с готовностью подтвердила я. — Типун тебе! Скажешь тоже. Любила она это место всем сердцем. — Хорошо. Любила, так любила. Спорить не хотелось, хотелось уже дойти до домика, открыть отсыревшие ворота (гордость деда), прошмыгнуть по пожухлому ковру к крыльцу и оказаться в прохладе дома. От станции до дачи минут пятнадцать бодрым шагом. Мы прошли поворот, и за ним уже замаячили первые фонари. Пёс с радостным визгом бросился вперёд, к цивилизации и местным сукам. Я за ним. Бабаня следом. — Мань, а чего люди-то не спят? — Понятие не имею. Может, поминки у народа. — Как же это. Поминки. Быть не может. Ведь завтра только хоронить-то будут. — Тогда я пас. У меня варианты закончились. Почему-то СНТ гудел, как никогда. Почти во всех окнах горел свет, кипела жизнь, несвойственная здешним местам. Моя бабаня не на шутку разволновалась, а мне, после воспоминаний о родителях, дико хотелось лечь и уснуть навсегда. Наверное, поэтому вручив бабане поводок, я вызвалась зайти в местный сельмаг и всё разузнать. — О, Машенька! А баб Аня где? С порога меня встретила водка. Много водки. Наверное, впервые в жизни я видела столько алкоголя в одном месте. — Бабаня в дом пошла. Отдыхать. Продавщицу я не знала или не помнила. Зато меня знали и помнили. — Ну и правильно! Устали, наверное, с дороги. Вы с бабушкой на похороны? — На них. А это куда? Я неопределенно кивнула на колонны ящиков. Продавщица хохотнула. — Это тоже. Туда же. Я ей улыбнулась и, чтобы не уходить с пустыми руками, попросила хлеба. — Нет хлеба. Всё на завтра забронировано. — Надо же. — Ни хлеба, ни соли. Ничего нет. — Это кто же такой хлебосольный? — Как кто? Продавщица посмотрела на меня с удивлением и перегнулась через прилавок, словно решила доверить мне великую тайну. — Так это ж дочка баб Шурина. — А-а. Ясно. — Она здесь ни разу еще не была. — Хорошо. — Ну да. Хорошо. А заказ по телефону мне лично надиктовала. Часть мы привезли, часть грузчики с города. Вот водка, например, — у нас же такой нет. Импортная, значит. Я, кстати, такую в городе видела. Стоит — мрак! — Слава Богу. — Не поняла. Что слава Богу? — Слава Богу, что здесь сеть ловит. А то как же без всего этого добра баб Шуру-то хоронили? — А-а... ты об этом? Ну да... — Об этом. Я вышла из магазина, на ходу продумывая свой дальнейший план действий. Я не знала, как лучше поступить — рассказать бабане про водку и дочку, как есть, или дать ей возможность подивиться завтра. С одной стороны, меня это вообще не касается, а с другой — бабаня у меня уже старенькая, впечатлительная, ей любые волнения и психологические удары противопоказвны. — Бабань! Я толкнула дверь. — Тут я. Ты чего орешь? — Давай чай попьем. — Сейчас? Чай? Так пока электричества нет. Если только из термоса. — Давай из термоса. Мы сели. — Бабань. Я не знала, как начать. — Что? — А баб Шура богатая была? Бабаня поперхнулась чаем. — Маньк, ты что, с ума сошла? С чего ты взяла? Какие там деньги? Пенсия одна. Слёзы. — А дети? — Что дети? — Они были? — Дети и были, и есть. Наверное. А чего это ты спрашиваешь? Манька, ты чего там задумала? — Ничего я не задумала. Я водку видела. — Какую водку? — Дорогую. Помнишь, мама такую привозила? Бабаня в лице изменилась, но виду не подала. Старая закалка. — Это где ты такую видела? — У нас в магазине. — Да что ты? — Ага. Говорят, дочка баб Шурина постаралась. Целыми ящиками приволокла. Пить-не выпить. Я подула на чай. Чай был вкусным, с чабрецом и мятой. Жаль, что остыл давно.