homophobia

Бабу Шуру хоронили, как хоронят шансонье и мэров. Ранним осенним утром стихийная толпа разношерстного народа тащила гроб с баб Шурой по узким улицам СНТ. Кто-то плакал, кто-то бухал в толпе. Было много цветов и машин, самых разных, на любой вкус и кошелек. Еще был дождь и падали листья, от чего то тут, то там слышалось заунывное: «Даже природа плачет». Мне было жаль баб Шуру, но не потому что она умерла (это логично, ей же много лет), а потому что она этой всенародной любви со слезами и истериками при жизни не получила. И сейчас, лёжа в гробу, ей вообще плевать. Долгое время я брела в толпе рядом с бабаней. Мы шли молча, каждый думал о чем-то своем. Я лично переживала, как бы моей бабане плохо не стало, о чем думала бабаня — можно лишь догадываться. Когда толпа повернула к кладбищу (оно тут одно единственное, осталось еще со времен коллективизации), кто-то заорал и начал плакать. Плач быстро перерос в вой, все как-то разом замерли, гроб опасно качнулся на руках, точно ковчег на волнах, но чудом сохранил своё равновесие. Когда воющие подуспокоились, траурное шествие продолжилось. — Плакальщицы, — ворчливо шепнула мне бабаня. — Мм... — Понанимают. — Да. Бабаня с подозрением воззрилась на меня, но потом махнула рукой — что с меня взять. На кладбище яблоку негде было упасть — от наплыва народа (своего, чужого), от толкотни и от давки, от быстрой водки, мелькавшей в пластиковых стаканах то тут, то там, и от её спиртовых паров, в общем от всего этого моё внимание несколько притупилось. Я уже с большим трудом понимала, что происходит, где моя бабаня и куда мне надо идти дальше. После того, как мне в десятый раз наступили на ногу (один и тот же человек) и раза три смачно облили водкой, я справедливо рассудила, что каких-то существенных долгов или грехов перед баб Шурой не имею, и моё пребывание здесь в столь горестный час можно уже и заканчивать. Я еще раз безуспешно оглянулась в поисках бабани и стала пробираться к выходу. Ну, как мне казалось. Через полсотни метров дышать мне стало легче, народ существенно поредел, и вскоре я осталась в гордом одиночестве. Разумеется, никакого выхода тут не было. Это был самый отшиб кладбища, где не хоронили с середины прошлого века. От людей здесь уже мало что осталось — ни фотографий тебе, ни цветочка, ни забытой пластиковой бутылки. Я присела на скамеечку, которую кто-то заботливый укутал клеёнкой, и стала издали наблюдать за толпой людей. Скоро гроб с баб Шурой опустят в землю и все разойдутся. — Эй, ты чего тут? Мне пришлось вздрогнуть и обернуться, потому что слышать голоса на кладбище — это стрёмно. Даже если этот голос принадлежит подростку. Рядом со мной на скамейку опустилось тело. Живое. Телу принадлежат волосы цвета жухлой травы, женский пол и отчетливый запах перегара. — Так ты чего здесь? Я пожала плечами. — Хочу. — А, ну, раз хочешь, то сиди. — Спасибо. А ты кто вообще? — Я *уй в пальто. А ты? — Маша. Мы натянуто улыбаемся друг другу. — Понятно. Ну, вот и познакомились. — Ну да. — Маш, будешь? Это коньяк. Мне протягивают флягу. Я киваю. — Эй, только у меня запивать нечем. — Да пофиг. — Сколько тебе? — Семнадцать. — И мне. Мы выпили и стали искать точки соприкосновения. — Маша, значит. Я снова киваю. — Маша. — И что ты тут делаешь, Маша? — Пережидаю. — Ясно. Похороны херня, да? — Умирать херня. — А похороны? — А похороны — это просто куча денег, потраченная живыми на боль. — Хах. Ну да, типа того, — моя новая знакомая пьяно рассмеялась. Мы снова выпили по очереди, передавая флягу друг другу, как эстафету (лишь бы не молчать). — Ты знала баб Шуру? Я спросила из вежливости, ну и потому что ни разу не видела её среди СНТшных подростков. — Не очень. — Тогда зачем ты здесь? От чистого коньяка у меня быстро закружилась голова и почему-то хотелось есть. И слушать. И говорить. Очень хотелось делать что-то, только не оставаться здесь одной. Ни здесь, ни там. Нигде. — Ну, как мне кажется, я здесь по той же самой причине, что и моя тётка. Это же она всё организовала. — Похороны что ли? — Ага. — Круто. Столько водки накупила. Она крутая. — Кто? Тётка моя что ли? — Ну да. Моя новая знакомая кривит рот. То ли улыбается, то ли ещё что. — Нет. Моя тётка лицемерная и тварь. Ей всегда и до всего есть дело. Она нихрена не крутая. Ясно тебе? — Ясно. Мы обе посмотрели в сторону чернеющего облака живых людей. — А вот нихрена тебе не ясно. Ладно, проехали. Твои родители тоже пришли? Я потянулась за флягой. — Нет у меня родителей. — А с кем ты живешь? — С бабаней. Она пришла. — Повезло. — Повезло, что пришла? — Повезло, что ты, Маша, сиротка. Это прям *хуенно. Я беру немного алкоголя в рот и быстро глотаю, чтобы не стошнило. — Все так говорят. — Правда? — Ага, сразу, как только узнают. Только это всё *ерня. Быть сиротой — полный отстой. — Нет. Это не отстой. — Отстой! — Нет. И не спорь со мной. Я точно знаю. Мы замолчали. Это было глупо, болтать с незнакомым мне человеком на кладбище и, при этом, ещё что-то ему доказывать. То, что это на кладбище — ладно. А вот болтать и доказывать — действительно глупо. — Я с тёткой живу. У неё. — У тебя тоже родителей нет что ли? — Родители есть. — И? — Без и. Тётка из меня человека делает. — Как это? — Знаешь, *уёво. Вот так это. Расстались мы так же странно, как и встретились — торопливо обменялись номерами телефонов (я записала её как «Кладбище»), потом она встала и ушла, сказав, что ей пора, а я осталась сидеть в гордом одиночестве. Вскоре дождь успокоился. Из-за сизых, покрытых мглою осенних туч показалось солнце, мазнуло по моим ногам, по синему кобальту краски на давно не крашеной ограде. Пробежалось по листве, устилающей забытые могилы. Солнце появилось и исчезло, будто и не было ничего — ни похорон, ни разговоров, ни Кладбища. Бабаня на поминки решила не оставаться, наверное, из-за моей школы. Мы как-то спешно закрыли дачу, быстро добрались до платформы и очень скоро уехали на ближайшей электричке. — Бабань? — Помолчи. Тошно мне. Пришлось затыкаться и срочно искать ей таблетки (для сердца), на автомате гладить пригревшегося в ногах пса, а потом молча лезть в телефон. Делать мне всё было равно нечего. «Хайль, Маша» Это второе сообщение от Кладбища. Первым был смайл-первопроходец. «Хай» «Ты где?» «В электричке еду» «Серьезно?)) На элке?)» Я смотрю на бабаню, рассасывающую таблетку, потом перевожу взгляд на сообщения, вспоминаю Кладбище на кладбище, наш разговор. Мне скучно, и отвечаю я ей от скуки. Фотографирую Кладбищу полупустой вагон, отправляю. Мне тут же отправляют ответ: «Класс» «Бред. Это не класс. Это деструктив» «Нее, Маш. Вот это деструктив» Мне приходит фотка багрового синяка с частыми-частыми точками-кровоподтёками. Хорошо, бабане не до меня — она прикрыла глаза и не видит. «Блин. Это где??» «На мне)» Я не знаю, что сказать. Мне интересна Кладбище, но не этот диалог, он меня пугает. Я убираю телефон и начинаю думать. Мне кажется, Кладбище или псих, или косит под психа. Или у нее, как и у меня, мало друзей. Или есть ещё причины, по которым можно отправлять такое малознакомым людям? Город нас встречал дождём и какими-то сумасшедшими порывами ветра. Так, что думать о Кладбище, размышлять о ней, просто не было ни сил, ни возможности. Мы с бабаней и псом промокли до нитки, пока добрались до дома. — Мань, ты пельмени будешь? Или суп? Я киваю на всё, я не хочу есть, я сыта по горло своими вопросами. Я выжимаю волосы полотенцем и иду в свою комнату. Во всём мне мерещится что-то ненормальное, мне хочется двигаться, будто коньяк до сих пор не отпустил меня. Кстати, странно, что бабаня не заметила. Обычно мои "алкоголи" она на лету подмечает. Я долго (как мне кажется) смотрю в окно, на то, как буря яростно кидает на стекло грязные листья, потом беру свой телефон и открываю входящие сообщения. «Всё, больше не хочешь со мной общаться?) Или ты испугалась?)» Тупой вопрос. «Тебя что ли? Нет, конечно. Много чести))» Я быстро печатаю ответ в темноте-тишине и иду на кухню. Наша переписка продолжается. «Не меня)» «А кого тогда?» «Никого. Я пошутила, Маш. Прикол такой. Тебе не надо бояться. Никого и никогда)» «Спасибо, кэп)» «На здоровье) Давай встретимся?» Я хотела сказать ей многое. Например, я хотела сказать ей о том, что происходит на кладбище должно оставаться на кладбище. Или что я думаю о ней, и мне хочется знать, откуда у нее синяки. Или то, что я хочу её видеть здесь и сейчас. Я хотела сказать ей всё это, но не сказала. Вместо этого я отодвинула бабанин суп и теперь тупо пялилась в экран. «Ты странная) дико» «Это да или нет?» — Телефон со стола убери! И суп ешь. — Не хочу я есть. — Тогда марш из-за стола! — Баб! — Что? Ничего. Я встаю, оставляя суп нетронутым. — А ты на кладбище когда была, ты тётку эту видела? — Какую ещё тётку? — Бабаня смотрит на меня неодобрительно. —Ну, баб Шурину. Она же ей похороны купила. — Эту не видела. — Ясно. Странно. — Маня? — Всё нормально, бабань. Я спать пойду.