homophobia

И я бы не опоздала на отпевание, просто ни одно такси не хотело ехать в такую глушь, да ещё и через все пробки. Типа у них на праздниках и в городе полно работы. Мне кое-как удалось договориться с каким-то заштатным оператором, и теперь я носилась по квартире, пытаясь успеть всё. Бабаню решено было оставить дома, я вручила ей свой старый ноутбук, скачав туда все серии русского романа. Она улыбнулась мне, как обычно — тепло и по-доброму. Мы примчались как раз к тому моменту, когда из небольшой деревянной церквушки, построенной на месте баб Шуриного дома, выносили два закрытых гроба. Друг за другом. Было очень много прессы, каких-то неизвестных мне людей. Они без конца делали кадры, снимали что-то. Наверное, стремились высосать из несвежей сенсации какие-то новые подробности. Всё-таки лихо это дело закрыли. Я отворачиваюсь и иду вместе со всеми. Процессия движется медленно, степенно, почти у всех в руках живые цветы. Толпа эта, как река, но не скорби, а жизни. Я вижу, как плывут гробы, как играет лучами яркое весеннее солнце на их лакированных крышках. Несколько раз мне кажется, что я вижу в толпе и "их" лица. Траурная процессия заворачивает на кладбище, все заходят внутрь. Я знаю, куда они все идут. Куда принесут гробы и где их предадут земле. Я останавливаюсь у входа, дальше — уже не мой путь. Там уж баб Шура их примет. Я достаю флягу из кармана пуховика. Делаю глоток, другой, поминаю Кладбище и Анну Сергеевну. Потом возвращаюсь к церквушке и захожу внутрь. Здесь очень темно и пахнет ладаном. Я ставлю свечи за упокой и, зачем-то, Николаю Чудотворцу. Мне хочется ему помолиться, но я не знаю, как. Я никогда и никому не молилась. Поэтому я просто стою и чего-то жду, чувствуя на себе его тяжёлый, осуждающий взгляд. — Я Маша. И я не тварь и не мразь какая-то. Всё, что у меня есть — это баб Аня да пёс, оставленный мне в наследство от горе-папы и какой-то-там-по-счету-мамы. У меня нет нормальной жизни. У меня нет нормальной семьи. У меня есть только это. Потом оборачиваюсь. — И эти.