homophobia

— Маша, пожалуйста. Я прошу у тебя всего пару минут! Я не собираюсь тебя задерживать. Я всё понимаю, у тебя бабушка, много забот, но, пожалуйста, выслушай меня. Я прошу тебя! Я отрицательно качаю головой, потому что не собираюсь слушать её или объясняться с ней. Она мне никто. Пустое место. Мне хочется обойти её, не соприкасаясь, и побыстрее свалить в туман. — Я считаю, что тебе нужен этот разговор! Училка кричит, теряет остатки самообладания и подходит ко мне вплотную. Нависает надо мной, точно чокнутый коршун. Некоторое время мы молча пялимся друг на друга (я — в шоке, она — решаясь), потом я "просыпаюсь". Беру свои вещи и даже пытаюсь её оттолкнуть. Я не думаю о последствиях, мне хочется, чтобы она упала и сломала себе что-нибудь важное. Чтобы училке было очень больно и очень громко. Чтобы она опозорилась на всю школу и забыла обо мне. Но училка (вместо падения) больно схватила меня за запястья и, с силой тряхнув, прижала меня к парте, придавив тяжестью своего тела. Я думала, она поцелует меня, но физичка словно опомнилась — обняла меня нежно. Потом отстранилась. — Маш, ты ничего не понимаешь, да? Это было так показательно. Так глупо. Я молча смотрела на нее. На её раскрасневшееся от нервного возбуждения лицо, ещё молодое, с тонкими губами и хаотичными веснушками. — Что вы делаете? — Прости. Она отошла к окну, а я, вздохнув, сбросила рюкзак на пол и села на парту, на которой меня только что чуть не поимели. Странно, раньше мне казалось, что я хоть что-то да понимаю в психологии взрослых. — Что вы хотите знать? Я знала, что она не станет ломать комедию. Ей же факты нужны. Ради них она и в трусы мне залезет, и всю душу выпотрошит. — Маша, скажи честно, к тебе домогались? Так и есть. Мне становится смешно. — Кто? Вы? — Нет. Не я. Та женщина-депутат. — А, Анна Сергеевна? — Да. — Нет, она ко мне не домогалась. — Ну, слава Богу! Её отпустило. — Она до меня не домогалась и не насиловала. Мы добровольно с ней потрахались. — Прости, что сделали? Училка покраснела, а я — нет. — Потрахались. — Маша... Либо ей реально так плохо, что она плакать готова, либо училка хорошая актриса и так офигенно притворяется. — Зачем ты это сделала? — А что, подумать никак, да? — Маш, честно, я не хочу об этом думать. Я сидела на парте, качала ногами и с безразличием наблюдала за тем, как меняется училкин цвет лица — с красного на бледно-розовый. Потом на опасный салатовый. — Ну раз вы не хотите, то объясняю. Мне деньги нужны были. День-ги. Это бумажки такие, чтобы бабаню мою лечить. — Всё, хватит. Я поняла тебя. — Хватит? С чего это вдруг? Вы же сами всю правду хотели. Ну вот, я готова вам всё рассказать. — Не надо. Маш, я тебя поняла. Я просто хотела тебя защитить. И сейчас хочу. Вау. Офигеть. Я ухмыльнулась. — И от кого вы меня защищать собрались? От злой и страшной Анны Сергеевны? От неё что ли? Так всё уже, поздно. Мы с ней *оебались. Я встала, подняла свой рюкзак, помахала оторопевшей училке и спокойно вышла из класса. Очнулась уже ближе к вечеру, когда котлеты жарила. До этого я витала где-то, полностью погрузившись в свои мысли, думала обо всём, а потом, как щелчок. Я очнулась, и мне захотелось плакать. Я увидела себя со стороны. Тогда я сказала бабане, что мне надо выгулять пса. Это была почти правда (почти, потому что с ним я уже гуляла). Я обняла бабаню, быстро собралась и вышла на улицу. Потом ещё долго слонялась по району, мёрзла под тёмным, ещё морозным мартовским небом и надеялась природным холодом выбить всю дурь из своей бошки. Мне хотелось раствориться в этой темноте и больше ничего не чувствовать. Так, гуляя, я неожиданно встретила своих одноклассниц. Мы поздоровались, посмеялись и даже неплохо провели время. Я выпила их пиво (немного), и мы нормально поговорили. Блин, оказывается, я так привыкла к *издецу в своей жизни, ко всяким таким нереально-бесконечным выяснениям отношений, что обычные, тупые разговоры показались мне раем, блаженной отдушиной. Мне не припоминали попов и наркотики, не называли меня бешеной лесбиянкой. Это были хорошие девчонки, с которыми мне хотелось видеться чаще. Мы не ходили по впискам, не курили траву и не ели соль. Мы просто много гуляли и ещё больше говорили. Было круто, а потом наступил день моего рождения. Я не собиралась праздновать, правда. Мне вообще не хотелось ничего отмечать, я не ощущала радости, трепета и какого-то там особого кайфа. Это раньше бабаня могла всё сорганизовать: сходить и купить торт, спеть мне дурацкую песенку и похлопать в ладоши. Но после её падения всё изменилось. В этот раз я попила с бабаней чай без торта, похвалила её и снова пошла на встречу с подружками. Было полдень, мы тусили на нашем обычном месте. В честь моего дня рождения, девчонки купили вина, и теперь мы пили его прямо так, из горла, стараясь делать это без палева. Мы смеялись, делились с друг другом очередной фигнёй, какими-то мемами из интернета, когда к нам подошла Кладбище. С огромным, каким-то до ужаса инстаграмным букетом роз. Это был *издец. Я не знаю, зачем она это сделала. Зачем она его приволокла. — Хай. Никто же не будет против, если я похищу свою девушку? Мои подруги были не против. Они с интересом смотрели на меня, на Кладбище, не зная, как им на всё это реагировать. Я тоже не знала. Поэтому негромко засмеялась, взяла Кладбище за руку и отвела её подальше, за лавочку. В тот момент я её ненавидела. — Что ты творишь? Зачем ты приехала? Я знала, что на нас пялятся. Что нас обсуждают. И что теперь у меня нет шанса не быть той самой "лесби-любительницей писек". Кладбище сделала всё, чтобы разрушить мою репутацию. — Я решила поздравить тебя с днём твоего рождения. Нельзя? — Нет, нельзя. — Да ладно. Ты, что ли, мне запретишь? Кладбище трезвая. Стоит, облокотилась на лавочку и улыбается мне, как полный придурок. — А тётке моей ты тоже запрещаешь себя поздравлять? Букет забыт, никому не нужные розы валяются в весенней жиже из песка и снега. Я хочу влепить Кладбищу затрещину, дать ей по морде, но сдерживаюсь из последних сил. — Или с ней у тебя таких проблем нет? Раз она ебёт тебя, значит, ей всё можно? Расскажи мне, детка, как у вас. — Кладбище, я прошу тебя, изыди из моей жизни. Ты ненормальная. По тебе дурка плачет. — Даже так? Она оценивающе смотрит на меня, потом выплёвывает сквозь зубы: — Думаешь, без меня тебе будет лучше? — Уверена в этом. — Ну, хорошо, Маш. Посмотрим. Кладбище отлепилась от лавочки и зачем-то обняла меня. Мне в нос ударили терпкие ароматы её духов и кожи. — Только это твоё желание, не забывай. Это ты так захотела. Помни об этом, сука. Когда Кладбище скрылась из виду, ко мне подошли мои девчонки. Я думала, они будут ржать надо мной или издеваться, я была уверена, что потеряла подруг, но они лишь выразили мне свое сочувствие. Они реально подумали, что мы с Кладбищем были парой, и теперь расстались. Я не стала им ничего объяснять. Вернулась домой и нажралась, как свинья. Сначала алкоголь долго не брал меня, а потом поглотил меня целиком. Я не боялась реакции бабани, как бы то ни было, она уже другой человек и никогда не будет прежней. Я боялась не её, а своей реакции. Я боялась, что сорвусь и напишу какой-нибудь *ерни Анне Сергеевне или Кладбищу. У меня чесались руки совершить непоправимую глупость, поэтому я взяла в руки телефон и нашла в контактах училку по физике. «Привет. Это Маша. Я хочу поговорить» «Привет, Маш. Хорошо. Только давай позже. Сейчас я немного занята» Удивительно, как легко она меня отшила. «Чем или кем?» «Я не одна сейчас» «Ясно. Значит, кем. Своей девушкой?» Она не ответила. И её молчание — это ожидаемо, но всё равно гнусно. Так я и думала. Училка — двуличная лесбуха. Я забралась на кровать и перевернулась на спину. Снова мир вверх ногами — я закрыла глаза и зажала свою гудящую, алкогольную голову руками. Мне же не показалось. Физичка сама меня клеила. Она зажимала меня в своём долбанном классе. И у нас был бы секс, будь я тогда чуть более сговорчивой. Или чуть более нуждающейся в её опеке. Наверное, Кладбище права — я такая же *банутая, как и она со своей тёткой. У меня всё на "этом" завязано. Даже когда это не так. Хорошо, что мне пришлось отложить свои мысли и вернуться в реальность. В таком состоянии я могла додуматься до чего угодно, даже до самого плохого, но меня позвала моя вечно улыбчивая, как одуванчик, бабаня. Она сидела на кухне, за столом, и по совету врача, перебирала пальцами крупный бисер. Красный — к красному. Жёлтый — на салфеточку, и в отдельную кучку — стеклярус. — Что, бабань? — Манечка, мне сейчас наш председатель звонил. — Какой ещё председатель? От меня очень пахло алкоголем, и мне было стыдно за это. Я старалась не дышать на неё своим перегаром, прятать лицо и всячески отворачиваться. Это я так по-пьяни переживала — типа сейчас моя бабаня очнётся, перестанет мне вот так улыбаться и заметит, что я в говно. Ага, как же. Врач мне так и сказал — он сделал всё, что мог. — Так наш, Манечка, с нашей дачи. Белые бусины пошли к синим и к красным. Перемешались. У меня глаз задёргался — Бабань, тебе Петрович звонил? — Да-да. Петрович. Она довольно заулыбалась. У меня же сжалось сердце, я подошла и осторожно поцеловала её в седую макушку. — И что? Что там случилось? — А я не знаю даже. Там какие-то проблемы. Он сказал, приехать надо. Срочно. — Ясно. Но ты не можешь. — Я ему и говорю, что не могу. Так он попросил, чтобы ты приехала. Оригинально он придумал. На ночь-то глядя. — Бред какой-то. И что, мне реально самой туда ехать? А деньги на такси он тоже даст? — Ну, не ругайся, Манечка. От моего недовольного, строгого тона, лицо бабани тут же куксится. Она уже не принимает решения, и никогда их принимать не будет. С этим надо как-то смириться и жить дальше. Я киваю, улыбаюсь ей лживо, через силу, но по-доброму. Типа — нет, Манечка ругаться не будет. Потом оставляю её с бисером и с телевизором и, уже ничего не обсуждая, молча вызываю такси. Одновременно удаляя шесть непрочитанных сообщений от училки. Ехать мне дико не хочется. Я понимаю, что там может быть, всё, что угодно. Что это может быть пожар. Что наша дача может полыхать, как спичка. Но, если честно, сейчас мне вообще плевать. Пусть хоть весь СНТ к чертям сгорит. Я натурально *аебалась думать о всяком говне. Я злюсь на себя и только с четвертого раза попадаю ногой в ботинок. Таксист мне попался веселый, с натуральной такой придурью. Шутил, постоянно подбадривал меня какой-то только ему ведомой *ерней. Без конца приходили сообщения от училки, их я удаляла, не глядя. Несколько раз сквозь бурный поток училкиных смс пробивались и сообщения от Анны Сергеевны. Их постигала та же участь. За его прибаутками мы на удивление быстро добрались до спящего СНТ. Я ожидала увидеть здесь пожары и вакханалии, но всё было тихо. Свет в доме у председателя не горел, и это показалось мне странным. Не знаю, что меня дёрнуло попросить таксиста свернуть с дороги и довезти меня до кладбища. Просто какое-то тупое предчувствие. Таксист не сильно удивился. Наверное, подумал, раз я не смеюсь над его *хренительными шутками, значит, я просто *банутая. Я расплатилась и, чертыхаясь, направилась в сторону баб Шуриной могилы. Мокрый снег таял в моих ботинках, мне было дико промозгло и стрёмно нарушать своей шизофренией чей-то вечный покой. Я думала об этом, пока шла, потом подняла голову и увидела чёткий свет от экрана мобильника. Я не знала, кто это был. Могла лишь догадываться. — Какие люди. Какой приятный сюрприз. Кладбище. Не одна. Рядом с ней стоит Анна Сергеевна. Она курит и подсвечивает экраном айфона строгую баб Шурину фотографию. — Маня-Марь-Пална, а вы здесь какими судьбами? Тётка Кладбища пытается скрыть свою озабоченность за улыбками и напускной бравадой. Я понимаю это, и сразу перевожу взгляд на Кладбище, потом — на пистолет в её руке. И что-то мне подсказывает, что на этот раз он заряжен. — Заткнись! Она приехала, потому что я её позвала. Да, Машунь? Ты же у нас сегодня именинница. Детка, иди ко мне, я тебя обниму. Я не решаюсь подойти, тогда Кладбище делает это за меня. Обходит кресты, приближается ко мне вплотную и начинает целовать меня в губы. Она целует меня пошло, ласкает меня своим языком, играет со мной, не спуская глаз со своей тётки. — О, Маш, да ты пьяна. Ты такая клёвая, когда бухая. Она отрывается от меня. — Что, тётушка, хочешь её? Ты только посмотри, какая она сладкая. Если хочешь, мы распишем её на двоих. Прямо здесь, на глазах твоей матери. Анна Сергеевна смачно посылает ее на *уй. Потом аккуратно кладёт свой айфон на крест и достаёт сигареты. — Не хочешь? Жа-аль. Баб Шуре бы понравилось это представление. Узнала бы, наконец, какая ты на самом деле. Двуличная мразь. На меня смотри! Кладбище поднимает пистолет. — Смотри, *лядь! Что, понравилось тебе мою тёлку трахать? А ты знала, что я к ней испытываю? Когда имела её, ты знала, как сильно она мне нужна?! Тётка Кладбища делает одну единственную затяжку и выкидывает сигарету в снег. — Обосраться можно. Ну давай, племяш, расскажи мне о своих чувствах. Мне же не *охуй. — Расскажу! Я тебе, сука, сейчас всё расскажу. Её трясет, я чувствую это. — Это же ты, ты сама во всём виновата! Анна Сергеевна усмехается. — Как обычно. — Нет, ты не будешь меня перебивать! Это ты! Ты довела меня со своей сраной гомо*уйнёй. Ты, блядь, врала мне с самого начала! Засрала мне все мозги, говорила мне, что я *банутая! Ты отравляла мою жизнь, таблетками меня пичкала, лечила меня, а сама при первой же возможности забралась на мою бабу. Не знала, как меня сплавить, чтобы уже спокойно трахать её. Знаешь, сколько я из-за тебя в дурке провела, ты, долбанутая?! — Видимо, мало. — Мало?! Я не успевала за ними. Я стояла, качалась, как в каком-то полубреду, в любой момент ожидая, что сейчас Кладбище или её тетка оторвутся друг от друга, посмотрят на меня, достанут конфетти и крикнут: «С Днем Рождения!». Я ожидала всего, что угодно, но не выстрела. Потом второго, третьего. Я не думала, что Кладбище это сделает. Анна Сергеевна не упала, просто как-то молча завалилась на крест баб Шуры. Наверное, я должна была как-то закричать. Сделать что-то, но не стоять истуканом. — Маша, детка моя, ты, конечно, рано. Ну ничего. Так даже лучше. Не смотри туда. Посмотри на меня, давай, вот так. Ты же хорошая девочка. Ты умница. Я в каком-то оцепенении перевожу взгляд с неподвижной Анны Сергеевны на стоявшую рядом со мной Кладбище. Я смотрю на её лицо, на то, как она улыбается мне, и как подмигивает. — Это мой тебе подарок, Маш. Как и обещала. Оставляю тебя в покое. Я смотрю на то, как Кладбище делает шаг назад, отходит от меня и подносит пистолет к лицу. Потом я слышу выстрел. Было очень громко.