Дети миллениума

— ОНИ ПРИНЕСЛИ ЖЕРТВУ, ЧТОБЫ МЫ ЖИЛИ. ВЕЛИКИЕ ПОДВИГИ НАШИХ ПРЕДКОВ НАВСЕГДА УВЕКОВЕЧЕНЫ В ИСТОРИИ НАШЕЙ СТРАНЫ, И… — Сука ебливая, — говорит Кир, натянуто зевая. — Пусть ее трахнет хоть кто-нибудь, только чтобы она заткнулась. — МЫ ВСЕГДА ДОЛЖНЫ ПОМНИТЬ ВСЁ, ЧТО ОНИ ДЛЯ НАС СДЕЛАЛИ. ИХ ГЕРОИЧЕСКИЕ ПОДВИГИ ВСЕГДА БУДУТ В НАШИХ СЕРДЦАХ, — директриса смотрит в бумажку, и, кажется, теряет строчку. Она сухо кашляет, поправляет очки, и то, как сильно у нее трясется голова, видно даже с последнего ряда. С последнего ряда, где сидим мы. Кир оглядывается на нас, чтобы узнать, оценили ли мы его пассаж в сторону директрисы. Отпускает еще пару похабных выстрелов, смотрит на Катю, вызывающе-громко смеется над своими же шутками — он маленький и некрасивый, ему очень хочется внимания. Всем хочется внимания. Нам, детишкам, всегда его мало. Катя бьет его ногой в спину, оставляя на пиджаке грязно-серый отпечаток. Кирилл — из тех парней, что трахнут даже пылесос. — Ты испачкала меня, сука! — он шипит, и Катя показывает ему фак. Они ссорятся, соревнуясь в искусстве изысканно посылать друг другу в жепу. Они ссорятся, чтобы им не было скучно. Пацан рядом со мной сидит в анонимном чате, упрашивая кого-то скинуть сиськи. Крис красит ногти красным лаком. Димочка выступает на сцене. Я зеваю. Если вы еще не поняли, это концерт по поводу 9 мая. Наш великий праздник. Национальная гордость. Плач по погибшим. Патриотический фарс. Все, кто есть в этом зале, мечтают поскорее убраться отсюда. По своим делам. Никого не волнуют храбрость героев или подвиги солдат — просто по той причине, что мы живые. Им не нужно делать уроки или составлять учебный план. Любить или ненавидеть. Делать сложный выбор или не делать ничего. Они давно уже сгнили в могиле. Им плевать, чтут их память или нет. Они мертвы, мать вашу. — А ну-ка замолчали! — классуха трясет пальцем над нами, и Катя и Кир затыкаются. — Имейте уважение к людям! Классная недобро смотрит на меня. Суживает глаза, как змея, и сканирует. Ей есть, за что меня ненавидеть. Из-за меня ей сделали выговор. Из-за этого она сделала выговор мне. Она схватила меня за руку и сказала, что я тупоголовый баран. Понимаете, никто еще не совершил героический подвиг, чтобы спасти детей от насилия в школе. Или насилия в семье. Броситься под танк с гранатой — пожалуйста. Подорвать самолет над базой противника — сколько угодно. Подойти и дать пощечину учителю, которая орет на ребенка — это нет, это как-нибудь сами. Возможно, мы чтим обычных самоубийц. Такой подход к истории мне нравится намного больше. Думаю, он честнее. Позавчера мы ходили в музей, и я написал в книге отзывов, что экскурсовод — душная и неприятная тетка. Что ей надо больше стараться. Что мне неинтересны даты и места сражений. Что мне было скучно. Я просто хотел, чтобы она подумала о тех, кто ее слушает. Классуха сказала, что я хотел внимания. Нам, детишкам, всегда его мало. В её голове я мечтал, чтобы меня схватили за руку и назвали тупоголовым бараном. *** Я толку таблетки. Зеленые, белые, фиолетовые. Флуоксетин, галоперидол, аспирин. В расход идет всё. Я думаю, мы делаем яд. Катя думает, мы делаем бомбу. — Как думаешь, у нас получится? — Катя осторожно открывает диетическую колу, сосредоточенно вглядываясь в рецепт. — И что мы будем делать, если получится? — Взорвём школу и самоубьёмся, конечно, — буднично отвечаю я. Откровенно говоря, я не верю, что у нас что-нибудь выйдет. Украсть реагенты из школы — одно, сделать из этого хоть что-то действующее — совсем другое. В глубине души я знаю, что мы оба совсем не глупые, но до ученых нам далеко. — Что-то шипит. — перекись водорода издает странный запах, смешиваясь с белым порошком на железной тарелке. Смесь получается странная и плохо пахнущая. Я уверен, что отравиться этим можно запросто, но со смертью придется обломаться. Таблетки сейчас не такие, как раньше. Меньше концентрата. Больше бесполезных соединений. Сдохнуть не получится. Экономически невыгодно — делать их сильнодействующими. — Говно собачье. — Катя открывает окно, чтобы проветрить комнату. — Если тут что и смертельное, то только мерзкий запах. Она курит, а я тем временем раскрываю капсулу флуоксетина. Порошок белый и мягкий. Если положить его на кончик языка — он онемеет. Вы знали, что крысиный яд теперь не вгонит даже в кому? Там настолько мало фосфида цинка, что его можно назвать съедобным. — Лучше обклеить ванную скотчем и смешать нашатырь с удобрениями для цветов, — предлагаю я. — Или просто ёбнуться головой об стену. Катя качает головой. Кате не нравится такая альтернатива. Ей хочется быть Унабомбером, а не умереть в собственной блевотине. А то и не умереть. Если жизнь — рулетка, то смерть — джекпот. Что касается меня, я вовсе не хочу умирать. Мне не нужен её джекпот. Я просто хочу успокоить себя. Хочу сделать свои проблемы незначительными. Рядом со смертью все проблемы становятся незначительными. — Поехали дальше. — она садится ко мне, и подвигает к себе реагенты. — У нас мало времени. Катя думает, что у нас мало времени. Я думаю, мы его тянем.