Третий лишний

Сдаваться Куникида не собирался, поэтому вскоре предпринял еще одну попытку сблизиться с Чуей. В отличие от прошлого раза, тот не упрямился — согласился на еще одну встречу, хоть и без особого энтузиазма. Положив трубку, Куникида набросал в блокноте примерный план свидания (всего лишь девять пунктов). Наученный горьким опытом, он уже знал, что Чуя не из тех, кто согласен на расписание, рассчитанное по минутам. Пожалуй, лучше оставить им немного свободы — минут десять-двенадцать. Впрочем, это не означало что Куникида не собирался подготовиться к встрече… И вот теперь он рассказывал Чуе историю того места, куда они направлялись, и тот слушал — вполне благосклонно. По крайней мере, не перебивал и кивал. Куникида ощутил, как внутреннее напряжение, которое сжимало внутренности все эти дни, начинает немного отпускать. — Музей искусств Иокогамы принимает посетителей с ноября тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, — вдохновенно вещал он. — Это один из самых крупных музеев Японии. Кроме семи галерей, он может похвастать прекрасным концертным залом, художественными мастерскими, ресторанами и кафе… Куникида умолк, прикидывая, не слишком ли увлекся, и посмотрел на Чую. Сегодня тот был одет так же как и обычно, но, похоже, как и Куникида чувствовал себя свободнее. Все-таки, напомнил себе Куникида, для них это уже третье свидание. — Спасибо за информацию, Куникида, — сказал тем временем Чуя. — Кстати, не подумай, что я против, но где ты потерял забинтованного дебила? — У нас уже третье свидание. — Куникида назидательно поднял вверх палец. — И? — После двух первых стало ясно: если ты и представляешь для кого-то в агентстве угрозу, то только для Дазая. — Я?! — поперхнулся Чуя. — Это Дазай представляет угрозу для окружающих! — Я был бы очень признателен, если бы ты не оскорблял моих коллег, — твердо сказал Куникида. — И вообще, мы встречаемся для того, чтобы узнать получше друг друга, а не обсуждать Дазая. — Да, так и есть, — отозвался Чуя спустя несколько секунд. Куникида сделал мысленную пометку: Чуя не стал спорить. Безусловно, он куда уравновешеннее, чем утверждал Дазай (читай: не психованный маньяк), и способен признавать свои ошибки. На волне легкого эмоционального подъема Куникида снова принялся вещать о музее искусств, к которому они направлялись. Куникида еще раз порадовался собственной предусмотрительности: без подколок и комментариев Дазая Чуя и правда расслабился и перестал походить на шипящего кота. Правда, он частенько оборачивался и оглядывался по сторонам. Профдеформация, наверное... Они неторопливо шли по парку Гранд Молл, и по расчетам Куникиды должны были выйти к музею через десять минут (если, конечно, скорость шага не изменится). Десяти минут как раз хватит на краткий экскурс в историю музея и на рассказ о главных его достопримечательностях. — Особого внимания заслуживает фотогалерея, ведь именно здесь, в Иокогаме, началась популяризация фотографии… Куникида отметил, что Чуя снова озирается по сторонам, и решил-таки спросить: — Все в порядке, Чуя-сан? — В полном, — пробормотал тот. — Просто мне кажется, что за нами следят. Куникида огляделся, но не заметил ничего необычного. Похоже, самое время, чтобы заговорить с Чуей о смене профессии. — Думаю, проблема в том, что ты занимаешься противозаконной деятельностью, — наставительно сказал он. Чуя резко остановился и недобро покосился на Куникиду: — Что ты имеешь в виду? — Ты живешь в постоянном напряжении, поэтому теперь тебе кажется, что за тобой следят, — пояснил Куникида. — Другое дело я — у меня нет навязчивых мыслей. А все потому, что я — законопослушный гражданин, который исправно платит налоги и никогда не нарушает закон! — Какие к черту навязчивые мысли? — нахмурился Чуя. — Ты это к чему? — Вот если бы ты работал, скажем, в булочной, а не был одним из верхушки главной преступной группировки Иокогамы… — Хочешь сказать, что у меня паранойя? — Хочу сказать, что ты так привык к опасности, что ищешь ее повсюду. Даже в обычном мирном парке, где гуляют мамы с детьми и возлюбленные. Вокруг было не особенно много людей, в основном — мамочки с колясками и парочки. Куникида с Чуей ушли в сторону от главного туристического маршрута и теперь наслаждались тишиной и умиротворением. Впрочем, похоже, наслаждался только Куникида. Он покачал головой и продолжил: — Нельзя жить одной только работой, Чуя-сан. Работа важна, но ее следует отделять от личного времени. Во всем важна умеренность. Оглядись вокруг! Эти люди пришли сюда, чтобы стать ближе к природе, чтобы отдохнуть от шума и пыли оживленного города. С этими словами Куникида указал в сторону девушки-блондинки и парня, который прижимал ее к дереву, словно пытаясь спрятать от чужих глаз. Похвально, конечно, хотя с их стороны весьма эгоистично демонстрировать всем свои отношения... Куникида поправил очки и заметил: — О времена, о нравы! Первая любовь — это еще не оправдание тому, чтобы разлагать моральные устои публичным объятиями. Сегодня объятия, а завтра что? Так и до эксгибиционизма не далеко… Во время этой пламенной тирады Чуя молчал, округлив глаза. А вот благообразные старушки, сидевшие на скамейке, одобрительно закивали и наперебой стали говорить о том, что с каждым годом молодежь становится все развращеннее. Как же хорошо, что еще встречаются такие сознательные молодые люди, как Куникида! Куникида расправил плечи и шагнул в парочке, обнимающейся у дерева, — чтобы прочитать им лекцию о правилах поведения в общественных местах. — Разве можно так явно выражать привязанность? — строго спросил он. — Вы смущаете окружающих. Приличные юноши и девушки должны ограничиваться тем, что держатся на людях за руки. Девушка, прижатая к дереву, испуганно пискнула, и Куникида оказался лицом к лицу с красным от смущения Ацуши. А к дереву его прижимал не кто иной, как Акутагава. — Ацуши?! — Куникида-сан… это не то, что вы подумали, — пролепетал тот. — Заткнись, оборотень, — буркнул Акутагава. Он тоже покраснел — кончики ушей пылали так, словно их натерли жгучим перцем. — Ацуши, я был о тебе лучшего мнения. — Справившись с удивлением, Куникида снова поправив очки и достал блокнот. — Придется вставить в расписание беседу о твоем поведении. — Куникида-сан… я не… мы не… Акутагава просто... — Ни слова, — перебил Куникида, делая пометку в блокноте, повернулся к Акутагаве и задумчиво хмыкнул. — Акутагава-кун. Учитывая ситуацию, тебе беседа не помешает. Ты свободен в среду… скажем, в три двадцать? — А ты что тут делаешь, Акутагава? — спросил подошедший Чуя. — Гуляю, — сквозь зубы процедил тот. — И ни на какие беседы я не подписывался. — Пожалуй, придется включить пункт про безопасный секс и венерические заболевания… — продолжал Куникида. — Куникида-сан… — простонал Ацуши, все еще прижатый к дереву. Кажется, на ногах он удерживался только благодаря этому. — Или ты хочешь, чтобы про них тебе рассказала Ёсано? Или, еще хуже, чтобы лечила после? Ацуши совсем побледнел и спрятал лицо в ладонях. Акутагава вряд ли знал, кто Ёсано такая, поэтому перспектив не оценил. Куникида как раз раздумывал, чем бы припугнуть его, когда из кустов снова послышался смешок. Чуя напрягся и с нечеловеческой скоростью метнулся к кустам. Послышались ругательства — старушки заохали, Куникида схватился за сердце, — и через несколько секунд из кустов появился Чуя, волочивший за собой Дазая. — Дазай?! — удивился Куникида. — А ты что тут делаешь?! — Шпионит, конечно, — удовлетворенно выдохнул Чуя, швырнув Дазая Куникиде под ноги, словно какой-нибудь мешок с песком. — Не шпионю, а приглядываю, — возразил Дазай. — За Куникидой-куном. А то вдруг любовь ударит ему в голову и он забудет, с кем имеет дело? — Дазай, — начал Куникида очень спокойно, — мы же обсуждали это. И потом, как ты мог вовлечь в свои игры детей?! — Он кивнул на Ацуши и Акутагаву. — Это совершенно безответственно! — Дети практикуются в слежке, — сказал Дазай и ойкнул — Чуя впечатал мысок ботинка ему в бок, после чего повернулся к Куникиде и воинственно вскинулся: — Ну и у кого теперь паранойя? Я ведь говорил, что за нами наблюдают! — Не за «вами», — поправил Дазай, — а за Куникидой-куном. Для нас лично ты не представляешь никакого интереса. Чуя снова попытался его пнуть, но Дазай быстро поднялся на ноги. — Ах, Чуя, ты совсем меня не любишь, — совершенно не смутившись, пропел Дазай и стряхнул с плаща травинки. — Это можно счесть нападением на члена детективного агентства и расторгнуть союз с Портовой мафией. Ах, что скажет Мори…

***

К тому времени, как Куникида утихомирил Чую и избавился от Дазая, они ощутимо выбивались из графика. По дороге к музею Куникида то и дело поглядывал на часы и пытался не ускорять шаг. Чуя и без того шел быстро; не хотелось, чтобы у окружающих создалось ощущение, что они играют в догонялки… — Вот же свинья забинтованная! — возмущался Чуя даже тогда, когда они подошли к кассе. — Джеймс Бонд недоделанный! Куникида понимал возмущение Чуи и даже в чем-то разделял его, но не кричать же об этом на весь музей! — Следит он за тобой, подумать только! Тебе что, пять лет?! Куникида почувствовал, как на груди теплеет — как ни крути, а Чую возмутило то, что Дазай перегибает палку со своей опекой. — Можно подумать, я идиот и убью тебя при толпе свидетелей! Да если бы я хотел, от вашей конторы бы остались одни руины! — Чуя зло прищурился, а потом сказал с ноткой мечтательности в голосе: — А уж с каким удовольствием бы я размазал Дазая... Или совсем по другой причине. Куникида вздохнул и поправил очки. — Я понимаю твое негодование, — сказал он, — и разделяю. Но здесь не время и не место. Чуя сверкнул глазами, но стиснутые кулаки разжал и шумно задышал, пытаясь успокоиться. Впрочем, какая-то польза от его тирады была: все, кто стоял в очереди перед ними, разбежались. Видимо, впечатлились убийственной мечтательностью, волнами расходящейся от Чуи. — Предлагаю начать с выставок, — сказал Куникида, — а потом осмотреть постоянную экспозицию. — Мне все равно. — Тогда нам туда. Чуя кивнул и пошел туда, куда указал Куникида — да так быстро, что полы пиджака у него за спиной развевались. Куникида потер переносицу и поспешил следом. — Обрати внимание на прекрасные формы главного зала, — начал он. — Здесь весьма гармонично сплетаются разные фигуры. — Чуя даже не обернулся. — Архитектура залов выгодно обрамляет любую форму искусства, будь то скульптура или картина… Куникида запыхался, пытаясь не отставать от Чуи, но все же старался вкратце рассказывать обо всех шедеврах, что встречались им на пути. Спустя несколько минут Чуя немного остыл — а может, ему просто не нравились картины эпохи Возрождения. Сделав очередную мысленную пометку об особенностях своего суженого, Куникида перешел к работам художников-авангардистов. — Посмотри сюда, Чуя-сан! Разве резкость мазков и размытость деталей не заставляет задуматься о хаосе, царящем повсюду? Синяя линия преломляется под острым углом, а красная обрывается в нескольких миллиметрах... Я четко вижу попытку художника упорядочить этот хаос. — Упорядочить? — впервые откликнулся Чуя, коротко усмехнувшись. — Хаос нельзя ни упорядочить, ни обуздать. Куникида, обрадованный тем, что Чуя наконец принял участие в беседе, хотел было перечислить восемь аргументов, подкрепляющих его мысль, но в следующую секунду музей пронзил звук пожарной тревоги. — Что за нахрен?.. — нахмурился Чуя, но выучка взяла свое — он вытащил руки из карманов. Весь его вид говорил о том, что он готов к любым неожиданностям. Посетители на несколько секунд замерли, потом отмерли и бросились к пожарному выходу. Началась давка, какая-то женщина упала, и Куникида не смог оставаться в стороне. — Не стой без дела, — сказал он Чуе и бросился к толпе. — Только попрошу без жертв. Чуя выгнул бровь — словно не мог поверить в то, что слышит, — но все же возражать не стал. Некоторых, самых ретивых паникеров отодвинуло на несколько шагов, стоило Чуе к ним прикоснуться. После того, как удалось навести относительный порядок — не без помощи Чуи и материализованного рупора — и организованно вывести людей на улицу, Куникида чуть расслабился. Впрочем, по-настоящему расслабляться было рано: нужно проверить, все ли посетители вышли из здания, и не требуется ли помощь с ликвидацией пламени… Куникида крепко сжал блокнот и хотел было броситься внутрь, как ощутил, что земля уходит у него из-под ног. В самом буквальном смысле. — Чуя-сан! — возмутился Куникида и тут же почувствовал себя снова на твердой земле. — Как это понимать?! — Не ходи, — сказал Чуя, кивнув на вход. — Мне лестно твое волнение, но внутри могли остаться люди. Мы не можем их бросить в огне! — Во-первых, кто это «мы»? А во-вторых, никакого огня нет и не предвидится. — Что ты такое говоришь? А пожарная тревога? — Пойдем, сейчас ты и сам все поймешь, — усмехнулся Чуя. Было в его голосе что-то, что заставило Куникиду подчинился. А может, все дело в том, что Чуя схватил его за рукав и потянул следом. Пожалуй, это даже приятно — когда тебя впервые касается соулмейт, пусть и не напрямую. Прежде Чуя никогда не пытался инициировать контакт, а теперь… Все же, решил Куникида, перемена странная. Вряд ли Чуя хочет уединиться с ним. Скорее — сообщить то, что нельзя слышать другим. Или показать. Обычно так поступал Дазай — не уводил в сторону, чтобы уединиться (к счастью!), а с невинным видом вел туда, где они окажутся в самой гуще событий. Например, на месте преступления. Или там, где появится злоумышленник. Похоже, Дазай с Чуей похожи гораздо больше, чем сами осознают? Чуя свернул за угол. Куникида, преисполненный самых мрачных ожиданий, свернул следом и огляделся. Увы, за углом никого не оказалось. — Ты хотел мне что-то сказать? Поэтому увел подальше от чужих ушей? — спросил Куникида, повернувшись к Чуе. Вместо ответа тот неожиданно толкнул Куникиду к стене и прижался к нему всем телом — так, что Куникида невольно ощутил… гм… много чего ощутил. Не сказать чтобы все ощущения его радовали. — Чуя-сан, что ты делаешь? — твердым голосом спросил Куникида, чувствуя, как предательски краснеют кончики ушей. — Не сочти меня ханжой, но не на третьем же свидании! Терпение — добродетель. Ты еще даже не знаешь имен моих родителей. Маму зовут Хиёри, а отца... Чуя дернул его за волосы на затылке так, что Куникида умолк и наклонил голову. Ему не нравилась спешка, но не строить же из себя даму в беде, вырываясь из рук родственной души. Куникида уже смирился со своей участью быть насильно поцелованным (он вообще не планировал заходить так далеко до свадьбы) и начал прикидывать некоторые моменты, которые стоит обсудить до свадьбы (например, рамки дозволенного, а то кто знает, чему их там в мафии учат), как Чуя зашипел на ухо: — Мать твою, о чем ты только думаешь?! Подыграй мне просто, кретин! — Куникида одеревенел: внутренний голос настойчиво подсказывал, что ничему хорошему в мафии не учат. — Да не стой ты столбом, хоть руку мне на плечо положи! — Так-так… и что я вижу? — раздалось откуда-то сбоку. Этот голос был Куникиде хорошо знаком. — Только посмотри, Ацуши! Наши голубки уже вовсю милуются! Куникида в ужасе отдернул от Чуи руку и попытался оттолкнуть его, но тот уже отступил сам — неторопливым, ленивым движением — и улыбнулся так, что по спине Куникида прошествовала целая колонна мурашек. — А вам все неймется, — ядовито сказал Чуя. — А мы все беспокоимся о Куникиде-куне, правда, Ацуши? — в тон ему ответил Дазай. — Я… э-м… а-аха, — пробормотал тот, сравнявшись цветом с помидором. — А вот о тебе, подставка для шляп, беспокоиться некому. Акутагава-кун давно ушел, — продолжил Дазай. Чуя покраснел так, что мог посоперничать с Ацуши. Впрочем, Куникида был уверен, что у него на щеках тоже пылает румянец. — А ты, Куникида-кун! Каких-то сорок минут назад ты отчитывал молодежь за неподобающее поведение, а сам?! — Не нагнетай, Дазай, — сказал Куникида, но тот словно не слышал: — Что подумает Ацуши? Какой пример с тебя возьмет? Хорошо, что я не взял на это задание Кёку-чан… Если бы Куникида был верующим, то поблагодарил бога за то, что хотя бы Кёка не стала свидетелем его позора. — Дазай, прекращай этот балаган. — Какое еще задание? — отмер Чуя. — Хочешь сказать, что не просто подбил Акутагаву с Накаджимой шпионить за нами? Это было задание? Я знал, что ты больной на всю голову, но об Акутагаве был лучшего мнения. Дазай улыбнулся: — Что бы ты понимал, коротышка. Дети развивают навык командной работы. Кому как не учителю знать, как тренировать своих учеников? Ну как, Ацуши, тебе понравилось работать в команде с Акутагавой? Ацуши покраснел еще сильнее и теперь, бедняга, не знал, куда деть глаза. Впрочем, Куникида тоже старался не встречаться с ним взглядом. — Зажиматься с Акутагавой под деревом, ты хотел сказать, — поправил Чуя. Ацуши сменил цвет лица с красного на бледно-зеленый. Взглядом Дазая можно было резать сталь. — Кто бы говорил… не осуждай других, когда сам не лучше. Куникида решал, что же лучше: вступиться за Чую (все-таки они практически пара и уже даже обсудили свадьбу) или отправиться в ближайшее кафе (опционально с Чуей), чтобы залить позор виски, когда Чуя сладко улыбнулся, демонстративно облизнул губы и сказал: — Завидуй молча. — И, повернувшись к Куникиде, сказал: — Идем. Куникида и не подумал возразить. Остаться с Дазаем, который, кажется, прямо сейчас в кои-то веки размышлял не о самоубийстве, а о том, как бы прикончить Чую (опционально — самого Куникиду), или уйти с Чуей, с которым есть что обсудить? В конце концов, из двух зол всегда выбирают меньшее.

***

Стоило им отойти подальше от остальных и спуститься в подземку, как Чуя повернулся к Куникиде и сказал: — Извини за то, что там произошло. — Думаю, раз вопрос пристрастий встал так остро, нам пора их обсудить. Я, например, не одобряю жестокость и причинение боли. Миловидная женщина, стоявшая неподалеку, с ужасом уставилась на Чую и тут же отошла подальше. Чуя устало улыбнулся и сказал: — Сейчас не время и не место. — Ты прав. А что мы вообще делаем в метро? — Тут легче затеряться. — От кого мы прячемся? — От Дазая с его группой поддержки. Тебе не надоело, что они таскаются за нами, как рыбы-прилипалы? Куникида огляделся по сторонам, пытаясь заметить встрепанную шевелюру Дазая. Тот, как и сам Куникида, был выше среднестатистического японца. — И не надейся, не увидишь, — сказал Чуя, — когда ему нужно, он просто мастер маскировки. И то, что он провернул в музее, тому доказательство. Особенно если Акутагава и правда закончил маяться ерундой и ушел. — Что провернул? — спросил Куникида, всем телом ощущая, что его жизнь ему не принадлежит. — Пожарная тревога. Это работа Дазая, я уверен. «Птица в небесной синеве». — Какая еще птица? — Стратегия, — терпеливо пояснил Чуя. — Отвлечь внимание, создав панику, чтобы прервать важные переговоры или встречу. — Но причем тут птица? — продолжал недоумевать Куникида. Тем временем подошел поезд, и они вошли в вагон. — «Птица в небесной синеве» — это название. — Дурацкое название, — с раздражением сказал Куникида. — О, Дазай обожает дурацкие названия. У каждой придурочной стратегии этой мумии есть свое название. Неужели ни разу не слышал? Что-то в духе «муха в камышах» или «цапля и черепаха поскользнулись». Так противники не догадаются, что произойдет дальше, но напарник поймет и подстроится под заранее продуманный план. Так, подожди-ка, — Чуя нахмурился и потер пальцами лоб, словно пытался поймать ускользающую мысль. — Ты хочешь сказать, что Дазай твой напарник, но при этом он ни разу не заставил тебя заморочиться запоминанием всей этой херни?! Я тратил недели, чтобы зазубрить все эти идиотские планы и схемы! Нет, я его точно когда-нибудь убью!.. Чуя продолжал ругаться вполголоса, костеря Дазая на все лады, а Куникида вдруг со странной, неожиданной горечью подумал, что, возможно, настоящий напарник, с которым Дазай делился и планами, и стратегиями, был у него только один.

***

Прощание с Чуей вышло скомканным. Тот все еще злился на Дазая, а когда зазвонил телефон, мельком глянул на экран и сбросил звонок. Потом коротко извинился и сошел на следующей же станции. Куникида не стал его останавливать — ему и самому хотелось остаться наедине со своими мыслями. Похоже, все это время Дазай старался поссорить Куникиду с Чуей, а не свести их вместе, как утверждал. Возможно, его страшили перемены, возможно, он искренне ненавидел Чую или самого Куникиду. Или, что скорее всего, ему просто было скучно, и он развлекался за его, Куникиды счет (а так же за счет Таро-куна и малышки Ханако). Теперь, когда Куникида это понял, нужно расставить все точки над «ё», не откладывая неприятный разговор в долгий ящик. Дазай нашелся в офисе — валялся на диване для посетителей, как ни в чем не бывало. Как будто не пытался сорвать уже три свидания Чуи и Куникиды. Впрочем, совести у Дазая отродясь не водилось, поэтому Куникида не удивился его невинно-недоуменному взгляду. — Я не знаю, зачем ты это делаешь, Дазай, но может уже хватит? — О чем ты, Куникида-кун? — О твоем мелочном желании разрушить мою личную жизнь. И жизнь Чуи. — Я пытаюсь помочь и делаю все, чтобы устроить твою личную жизнь. — У твоих попыток есть название? — О чем ты? — О «Птице в небесной синеве», или черепахе и куропатке, или мухе на болоте, неважно! Важно то, что пожарная тревога в музее сегодня — твоих рук дело. — Какое необоснованное обвинение, Куникида-кун, — сказал Дазай, вздохнув. — Неужели ты думаешь, что я мог бы… — Можешь не притворяться, Чуя все мне рассказал. Перестав изображать из себя святую невинность, Дазай сел на диване, по-птичьи хищно склонил голову набок и чуть нахмурил брови. — И что же рассказал тебе коротышка в убогой шляпе? — О твоих планах и стратегиях, о которых ты, между прочим, не говорил мне ни слова! — Ах, Куникида-кун, тебе не нужно забивать себе голову этой ерундой. А Чую так просто провести, он любую шутку принимает за чистую монету. Такой смешной... Пренебрежительный тон Дазая неприятно царапнул — Куникида с Чуей были соулмейтами и даже почти поцеловались, несмотря на то, что находились по разные стороны баррикад. К тому же, до июня рукой подать… — Дазай, я в последний раз повторяю: оставь нас с Чуей в покое. Мы в состоянии разобраться без тебя. — Совет вам да любовь, голубки, — сказал Дазай. На этот раз в его тоне не прозвучало ни нарочитой радости, ни насмешки, вложенной в слова. Голос его звучал до странности равнодушно — и безжизненно.