What There Isnt

***

Его руки были в волосах Кроули, а губы — на губах Кроули, и его мягкое, округлое тело вдавливало худое тело Кроули в стену. Кроули позволил этому случиться, просто пробуя дешевое вино и вдыхая тонкий аромат одеколона, целуя в ответ и получая поцелуй, и теряясь во всем этом. В конце концов, одна из рук Кроули оставила свой пост на стене, и его длинные пальцы запутались в бледно-белых кудрях. Илай немного отстранился, его слегка вздернутый нос уперся в Кроули. Потребовалось мгновение, чтобы его глаза открылись, но когда они открылись, сознание Кроули затуманилось, и его другая рука легла на мягкую талию Илая. Илай улыбнулся ему, и Кроули почувствовал, как его собственная улыбка начала растягиваться в уголке рта, и он снова наклонился, чтобы сцеловать улыбку с лица Илая, и притянул их тела друг к другу, и он… …проснулся от звука будильника, уткнувшись лицом в подушку, а руками хватаясь только за мягкую поверхность матраса. — Блять. У Кроули никогда не было, так сказать, правой стороны кровати. Он всегда был раздражительным по утрам, но в его привычке вставать и ворчать целый час, пока кофеин из первой чашки кофе не начинал действовать на него и не придавал ему немного более приятный вид, был некий катарсис. Вообще говоря, даже когда он хорошо спал и не боялся предстоящего дня, Кроули ненавидел утро с такой страстью, что это было почти личностной чертой. Излишне говорить, однако, что утреннее настроение Кроули было бесконечно хуже, когда что-то пошло не так (например, сон о поцелуе с потрясающе красивым мужчиной, который также является его другом и который встретится с ним за кофе через очень небольшое количество часов). Итак, Кроули прошел через свою обычную рутину ворчания с добавлением ненависти. Он допил одну чашку кофе и тут же налил себе вторую, надеясь, что это заставит его думать о чем-то другом. Как и следовало ожидать, этого не произошло. Вот почему Кроули спустился вниз и открыл магазин с таким видом, будто ждал повода огреть кого-нибудь по голове куском свинцовой трубы, и вот почему он хмуро посмотрел на зеленоволосого парня, который пришел на назначенную встречу. — Привет, — сказал Сиган. — Утра. Кроули уставился на него. — Да, утра. Готов? Примерно через три часа над входной дверью зазвонил колокольчик, возвещая о новом прибытии, но Кроули не услышал его из-за жужжания иглы. Он делал последние несколько строк детальной работы, просто вычерчивая крошечные треугольники и ромбы и шаткие прямоугольники, чтобы сформировать форму лица дракона. Под его рукой мышцы Сигана слегка дернулись, и Кроули посмотрел на него прищуренными глазами. — Эй, сиди спокойно. Я почти закончил. Сиган кусал нижнюю губу, устремив взгляд в потолок. — Прости. Кроули мимолетно задумался, как Сиган переносил боль от того, что к частям его лица и ушей были прикреплены различные куски металла, но решил, что эта конкретная проблема была чьей-то еще проблемой, и наклонился над плечом Сигана, чтобы закончить все. Как только он опустил иглу, чтобы сделать последний треугольник, все тело Сигана напряглось, и Кроули едва избежал постоянной отметки на коже ребенка с шаткой черной меткой. — Сиган, дружище, если ты не хочешь, чтобы я все испортил, тебе придется сидеть спокойно. — Извини, — повторил Сиган, рассеянно глядя поверх правого плеча Кроули и совершенно не расслабляя мышцы. — Что ты… черт возьми, расслабься, пожалуйста, чтобы я мог… — Кроули повернулся, чтобы увидеть, на что уставился Сиган, и его нос оказался в нескольких дюймах от того, что казалось смятым бархатным жилетом. — О. Привет, Илай. — Доброе утро, Кроули. Я что, рано? Ты сказал — одиннадцать. Наверное, сердцу Кроули было бы легче подчиняться командам мозга, если бы голос Илая не был таким приятным. Или если бы Илай не был красив, или если бы тепло его глаз не вызывало у Кроули желания поцеловать его, или если бы его руки не выглядели (и не чувствовались, вспомнил Кроули со вспышкой боли) такими мягкими. Но Илай был и обладал всеми этими качествами, которые сердечная сволочь внутри Кроули воспринимала как разрешение заставить Кроули чувствовать все то, что он изо всех сил старался не чувствовать. Кроули едва заметно покачал головой, чтобы избавиться от воспоминаний о своем сне, и взглянул на часы. — Нет, ты как раз вовремя. Я постоянно опаздываю, извини. Просто потребовалось немного больше времени, чтобы закончить это, потому что кто-то… — еще один взгляд (на этот раз на грани поддразнивания, потому что он делал усилие, чтобы смягчиться ради Илая) был брошен в сторону Сигана, — отказывается сидеть спокойно в течение пяти минут. Мягкий смешок Илая заставил комнату заметно оживиться, что Кроули проигнорировал, нахмурившись и похлопав Сигана по руке, чтобы тот расслабился. Стук, казалось, вернул Сигана к реальности, потому что он слегка вздрогнул, прежде чем откинуться на спинку стула, все еще повернув голову к Илаю. Кроули снова включил иглу и закончил отмечать последние три линии татуировки, прежде чем повернуться и поговорить с Илаем. — Ладно, мне нужно все это убрать и завернуть, а потом поболтать с Сиганом насчет ухода за тату — ты не мог бы поболтаться минут двадцать или около того? Прости за это. — Ну конечно! Потрать столько времени, сколько вам нужно — у меня есть друг, который смотрит за магазином сегодня. Быстро кивнув в знак благодарности, Кроули перешел на другую сторону комнаты, чтобы собрать все необходимое для чистки и перевязки плеча Сигана. Когда он снова сел в кресло, Илай и Сиган о чем-то болтали. — Вообще-то я никогда не был в художественном музее, — сказал Илай, нежно улыбаясь Сигану. — Но я слышал совершенно удивительные вещи о нем. Сиган ухмыльнулся. — О, он великолепен. На самом деле я — помощник куратора в Национальной галерее; если тебе когда-нибудь будет интересно осмотреться там, я с удовольствием покажу тебе все. Кроули с излишней силой стер мыльную пену с плеча Сигана. То, что это прозвучало как предложение о свидании, еще не означало, что оно было таковым. Кроме того, даже если бы это было так, ему было все равно, с кем Илай ходит на свидания (утверждение, которое было правдой во всех отношениях, за исключением того, что это была полная ложь. Кроули это очень волновало, но, к его чести, он прилагал титанические усилия, чтобы не волновало). Кроули потребовалось полминуты, чтобы осмыслить то, что сказал Сиган, но когда до него дошло, он откинулся назад в шоке, темные брови поднялись до середины лба. — Ты помощник куратора? Казалось невозможным, чтобы улыбка Сигана стала еще шире, но каким-то образом это произошло. — Да. У меня эта работа уже пять или шесть месяцев. Степень по истории искусств, опыт работы в нескольких других галереях в городе, друг в сети выпускников замолвил за меня словечко, и вот я здесь. Он стоял спиной, но Кроули практически ощущал тепло, исходящее от улыбки Илая, когда он произнес то же самое, о чем думал Кроули. — Надеюсь, это не слишком грубо… Сиган, не так ли? Но на самом деле ты не кажешься… ну, честно говоря, ты не выглядишь достаточно взрослым, чтобы получить степень бакалавра и иметь опыт работы. — Я часто это слышу, — и будь он проклят, этот чертов ублюдок подмигнул Илаю (и Кроули, возможно, слишком сильно потянул за пластиковую пленку, которую он накладывал, но это было чистое совпадение). — Вообще-то мне двадцать пять. Я рано поступил в универ и оттуда двинулся дальше. — Очаровательно, — сказал Илай. Кроули искренне не согласился, но ничего не сказал и пошел за брошюрой по уходу за татуировками. Когда он вернулся из-за угла, Илай придвинулся поближе к креслу и стоял рядом с головой Сигана, слегка наклонившись в манере, которая предполагала нечто большее, чем просто случайный интерес. — …могу показать тебе мои любимые экспонаты, если хочешь… — ровный голос Сигана немного действовал Кроули на нервы, так что он не слишком расстроился, когда прервал его. — Хорошо, вот что тебе нужно делать, чтобы предотвратить заражение, — Кроули подавил горячую вспышку ревности, поднимающуюся в его груди, и сунул брошюру в руку Сигана. Он объяснил все этапы ухода и необходимые принадлежности с той же тщательной точностью, с какой обычно делал это, потому что никогда не хотел оказаться в ситуации, когда из-за отсутствия инструкций кто-то заразится; если один из его клиентов не выполнял его указаний и в результате чего-то не получалось, то это было на нем. — Есть вопросы? — коротко спросил Кроули. Он демонстративно не замечал, что одна из нежных рук Илая легла рядом с рукой Сигана на подлокотник кресла. Сиган улыбнулся ему, и Кроули с трудом подавил желание врезать ему по зубам. — Нет, я все понял. Спасибо, приятель. — Не за что. Поскольку он уже заранее получил оплату, Кроули ожидал, что Сиган встанет и уйдет. Он пожал руку Сигану и отошел в сторону, засунув руки глубоко в карманы своих слишком тесных темных джинсов и делая все возможное, чтобы принять позу безразличия (позу, которая, учитывая его нынешнее состояние эмоционального возбуждения, не имела ничего общего с тем, ради чего он старался). А потом у этого самодовольного зеленоволосого, по общему признанию, довольно привлекательного мерзавца хватило наглости повернуться и спросить номер Илая, и взгляд Кроули стал красным и расплывчатым. Ситуация только ухудшилась, когда Илай, чье лицо стало совсем розовым, набрал свой номер телефона на мобильном телефоне Сигана и вернул его с одной из тех болезненно мягких улыбок. Когда Сиган наконец ушел, он в последний раз поблагодарил Кроули и пообещал Илаю свидание в музее, и Кроули обнаружил, что дышать у него получается не очень хорошо. — Ты в порядке, Кроули? — мелодичный голос Илая был нежен от искренней заботы, и маленькие морщинки беспокойства прорезали его лоб. — Да, — Кроули проглотил комок ревности, застрявший в горле, и выдавил из себя полуулыбку. — Просто я плохо спал прошлой ночью, вот и все. — Мне очень жаль это слышать. Я бы посоветовал лекарство, но ни одно из тех, что я использую, похоже, не работает, — пошутил Илай, положив руку на плечо Кроули на мгновение, прежде чем дернуть ее назад, как будто обжегшись. Сердце Кроули сжалось, но он отмахнулся от своих чувств и растянул улыбку в ухмылку. — Ха, значит, я не должен ожидать, что моя привычка бродить по ночным улицам поможет мне уснуть? Илай рассмеялся. — Ну, если это не помогло до сих пор, то я очень сомневаюсь, что когда-нибудь поможет. — Справедливо, — сказал Кроули. — Так. Кофе? — М-м-м, да. Сейчас почти обеденное время — в этом вашем кафе подают сэндвичи? — Да, — подойдя к двери, Кроули распахнул ее и придержал для Илая, позволяя порыву холодного воздуха остудить его эмоции. У него не было права ревновать, и он это знал. Вполне возможно, что он мог бы сделать все то, что его сердце хотело, чтобы он сделал, если бы захотел, но он был привержен своей политике отсутствия романтики. Это все упрощало. Мир был достаточно сложным местом, когда ему приходилось беспокоиться только о себе, своем бизнесе, Анафеме и родителях. Романтические отношения представляли собой запутанный клубок эмоций, мыслей и недопонимания, и они также требовали того, что Кроули не желал давать: доверия. Основой любых функционирующих отношений является уязвимость и вера в то, что человек, получающий их, не собирается их испортить. По существу, Кроули знал, что для того, чтобы вступить в отношения, ему придется вырвать свое сердце из груди и отдать его в руки другого человека, и что попросить его вежливо не рвать его на куски — это единственное, что он может сделать, чтобы защитить его. Ему это не нравилось. Он повстречал в своей жизни достаточно мудаков, чтобы знать, что многие люди получают удовольствие, пронзая ножами сердца других людей, что было первым ударом против доверия. Второй удар состоял в том, что даже люди, которые в целом добросердечны, все еще совершают ошибки, и эти ошибки часто заканчиваются тем, что они держат искалеченные останки чьего-то сердца. Третий и последний удар Кроули по доверию заключался в том, что люди, которые должны любить, часто делают это ужасно. Родители помогли ему начать свой бизнес, но после того, как он понял, что ему нравятся и мужчины, и женщины, и рассказал им об этом, они отдалились от него. Теперь, если он звонил домой, они обычно не отвечали, а если и отвечали, то у них всегда была какая-то причина прервать связь в течение первых десяти минут разговора. Итак, решил Кроули, любовь не может быть такой, какой она должна быть, если люди, которым ты должен доверять больше всего, совершенно не умеют доверять в ответ. Но в глубине души Кроули был романтиком. Ему нравилось видеть людей влюбленными, нравилось знать, что иногда люди каким-то образом догадываются об этом. Он завидовал их доверию, и в моменты затишья ему иногда хотелось, чтобы у него был кто-то, кого он мог бы любить. Но, в конце концов, Кроули хотел быть в безопасности, и поэтому он организовал свою жизнь так, чтобы он был в безопасности. Пожалуй, правильнее было бы сказать, что он не был в безопасности. Все, как обычно, пошло наперекосяк, и это была целиком вина светловолосого книготорговца с валлийским акцентом и ужасным вкусом в одежде, который рассказывал Кроули историю о том, как он влюбился в произведения Оскара Уайльда за дымящимися кружками кофе. Кроули не совсем понимал это, но стены безопасной крепости, которую он строил всю свою жизнь, начали трескаться. Хитрость заключалась в том, что они разваливались только потому, что он сам их построил. — Знаешь, — медленно произнес Кроули, когда Илай наконец остановился, чтобы перевести дух и сделать глоток своего кофе (со сливками и сахаром), — я никогда не читал никакого Уайльда. Кружка Илая с глухим стуком ударилась о стол, и его нижняя челюсть попыталась последовать за ней. — Ты никогда… как ты можешь не… о, Кроули, ты не можешь быть серьезным. Кроули ухмыльнулся ему. — Как чертов сердечный приступ, приятель. — А как же университет? Ты что, не брал никаких уроков литературы? — Я не ходил в университет. — О, — кротко сказал Илай. — Тогда это все немного объясняет. — Немного, — согласился Кроули. — Но ты все равно мог бы взять один из его романов. Или пьесу «Важность быть серьезным», она просто замечательна, я думаю, она тебе очень понравится, — или эссе. Просто… Уайльд, понимаешь? — Я слышал о нем, Илай, я не жил в пещере. Я просто никогда не читал ничего из его вещей. Я не очень большой читатель, честно говоря. Сухожилия на челюсти Илая изо всех сил старались удержать ее от падения на стол, и мягкие глаза Илая становились все шире от всего, что говорил Кроули. Он был немного похож на мультяшного персонажа, и Кроули поймал себя на том, что едва сдерживает смех. — Ты не… ты не читаешь? Кроули одним глотком допил остатки кофе. — Не так уж и много, нет. — Но ты же пришел на распродажу в мой магазин. Да, подумал Кроули, но промолчал. Потому что я идиот, и потому что я хотел быть твоим другом, и я думал, что это будет проще, чем то, что между нами происходит. Он сказал только: — Да. Ты пригласил меня, и я пришел. — О, — Илай выглядел очень взволнованным и слегка запыхавшимся, но Кроули убедил себя, что ему мерещится румянец на щеках Илая. На самом деле думать об этом было невыносимо. В этом не было никакого смысла. — Да… ты просил. Не бери в голову. Последовавшая тишина растянулась на долгие мгновения. Кроули побарабанил ногтями, выкрашенными в черный цвет (он экспериментировал с лаком и решил, что черное покрытие выглядит довольно красиво, поэтому оставил его) по деревянной поверхности стола, глядя в окно поверх плеч Илая и стараясь не подрагивать, когда его друг уставился на него тем же изучающим взглядом, что и пару раз до этого. — Знаешь, я очень рад, что ты пришел в тот день, — голос Илая был невыносимо нежным, и Кроули поежился. — Да ну? — Да, — сказал Илай, возвращаясь к своему кофе и тихо напевая от удовольствия, после того как сделал большой глоток. — Мне кажется, это была судьба. Кроули вздрогнул. — Я не верю в судьбу. — Да, я и не думал, что ты веришь. Но я знаю. Я думаю, это была судьба, потому что если бы ты не пришел, мы бы не пошли ужинать, не обменялись телефонными номерами и не встретились бы сегодня за кофе. — Хм, — уклончиво ответил Кроули. — Ну, во всяком случае, для меня это судьба. Судьба и удача, на самом деле. Мне нужен был… ну, друг, и вот ты здесь. — М-м-м… — Я действительно счастлив, что встретил тебя, Кроули, — настаивал Илай. — Даже если ты не читаешь книг, не читал Уайльда и пьешь черный кофе — это отвратительно, честное слово, разве у тебя нет вкусовых рецепторов? — и тебе не всегда есть что сказать. Но я просто… думаю, ты мне подходишь. Кроули называли по-разному в его жизни. Учителя называли его «нарушителем спокойствия». Его родители называли его «энергетическим шаром», что чаще было плохо, чем хорошо. Анафема называла его как угодно — от «ублюдка» до «идиота» и «лучшего друга», и он был доволен всем этим, потому что обычно она была права. Но никогда, ни разу, никто не смотрел на Кроули и не говорил «Ты мне подходишь». — Я не гожусь для людей, — наконец выдавил Кроули. — На самом деле не гожусь, я не могу быть хорошим для людей. Это, по-видимому, нисколько не смутило Илая. — Ты загадка, это точно, но ты определенно хорош для меня. Ты заставляешь меня думать о вещах по-другому. — А? — Да, — сказал Илай, и его легкая улыбка превратилась в нечто похожее на дразнящую ухмылку. — Например, каким был бы мир, если бы я не читал Оскара Уайльда. — О, замолчи, — проворчал Кроули, но все равно слегка улыбнулся. — Пей свой чертов кофе. Илай хихикнул в свою кружку, и Кроули смягчился. На следующее утро, когда Кроули отпер дверь своего магазина, он обнаружил сверток из коричневой бумаги и пластика, лежащий сбоку от двери. В течение всего рабочего дня подержанная копия «Важности быть серьезным» лежала на стойке регистрации «Contrast tattoo», открытая на внутренней стороне обложки. Никто из посетителей не обращал на нее особого внимания, но Кроули замечал ее каждый раз, когда записывал кого-то на прием в свой компьютер или получал оплату от клиента. Там было три слова, нацарапанные синим петляющим почерком, и это была вода, которая медленно, но верно наполняла легкие Кроули. На всякий случай.

***