What There Isnt

***

Анафема сидела на кухонном столе Кроули, болтая ногами, как ребенок, и разговаривала с ним, пока он готовил. — Как поживает Илай? — Отлично, — прорычал Кроули. — У него есть парень. — У него что? — Он в отношениях, — соус для макарон, над которым работал Кроули, бурлил слишком сильно, поэтому он убавил огонь и хмуро посмотрел на кастрюлю с лапшой, которая, по его мнению, кипела недостаточно быстро. — Когда, черт возьми, он успел завести себе парня? Когда мы в последний раз мы говорили о нем — это было две недели назад, если я не ошибаюсь, — он был холост, и вы, дураки, регулярно ходили на кофе. — Все меняется, Ан, — коротко ответил Кроули. — И это были не свидания. Они никогда не были свиданиями. Анафема спрыгнула с прилавка и легонько положила руку на плечо Кроули. — Ты… я не знаю, ты в порядке? — Конечно, черт возьми, я в порядке, — он стряхнул ее руку со своей и потянулся, чтобы процедить лапшу (которая все еще была на грани между too hard и al dente, но ему нужно было чем-то занять руки). — А почему бы мне не быть в порядке? Я хочу, чтобы он был счастлив, он мой друг. Пар поднимался легкими облачками вокруг его головы, когда он выливал все еще кипящую воду от макарон в сливную трубу кухонной раковины, затемняя зрение и заставляя мир на мгновение побелеть. Когда все прояснилось, Анафема снова стояла рядом с ним, глядя на него так, словно боялась, что он в любой момент может разлететься на куски. — Он тебе нравится. Вот почему ты не был бы не-в порядке. — Он мне не нравится, — ложь. Анафема закатила глаза и помогла Кроули подать макароны. — Верно, я забыла. Это совершенно типично для тебя — смущаться при звуке имен твоих друзей, и ты определенно тот парень, который ревнует и притягивает кого-то, к кому у тебя нет чувств, и это совершенно нормально, что ты хочешь рассказать мне все о своих других друзьях. Кроули сердито посмотрел на нее и пошел поставить свою тарелку на маленький столик в главной комнате (она служила для двух целей: еды и хранения почты, которую он никогда не читал). Он рухнул в кресло и принялся за еду, даже не взглянув на Анафему, сидевшую напротив него. Она смотрела на него с тем же жалостливым выражением на лице, и Кроули быстро начал раздражаться. — Слушай, — наконец рявкнул он, со стуком кладя вилку на стол. — Илай — мой друг, ясно? Он интересный человек, и у него есть хорошее понимание вещей, и он забавный и приятный, чтобы я мог позволять ему быть рядом. И да, он… — Кроули взмахнул рукой, подыскивая слово, которое было бы скорее платоническим, чем красивым, — объективно привлекателен, но романтика — это не мое. Я против романтики, и ты это прекрасно знаешь. Так что я рад, что Илай нашел кого-то. Тот, с кем он сейчас, немного претенциозный придурок, но я надеюсь, что они счастливы вместе. Для меня не имеет значения, одинок он или нет, потому что я не хочу с ним встречаться. Если бы ложь могла разжечь огонь, то горел бы весь квартал. Кроули изо всех сил старался поверить в то, что только что сказал, но, к несчастью, правда не меняется, как бы сильно вы этого ни хотели. Значит, Кроули не пытался солгать. Он просто тщетно пытался изменить правду. Он пил кофе с Илаем раз в неделю в течение последних шести или около того недель, и он потратил большую часть этого времени, убеждая себя, что он был в порядке, будучи в платонических отношениях с Илаем. В конце концов, он привык, и ему было немного легче сдерживать себя, чтобы не краснеть и не игнорировать мягкость в глазах Илая, но потом случился этот парень, и кирпичи, которые Кроули положил на его эмоциональные стены, были разбиты в пыль. Кроули узнал о новой романтической привязанности Илая, когда тот поднял телефонную трубку, чтобы показать Кроули найденную им редкую книгу. На экране блокировки Илая была ужасно знакомая копна зеленых волос и зубастая ухмылка, а кровь Кроули превратилась в лед. У него не хватило самообладания, чтобы скрыть непроизвольную напряженность на лице, и Илай видел это. — А, — сказал Илай, без нужды прочищая горло. — Да, я хотел тебе об этом рассказать. Ты помнишь Сигана? Ты сделал ему татуировку несколько недель назад. — М-м-м-м. — Хорошо, да. Он и я… ну, он взял меня в музей пару недель назад, и мы решили дать шанс нам, и… в общем, я встречаюсь с ним. Кроули не обратил внимания на то, как сжалось его сердце, и, сделав глоток двойного эспрессо, постарался придать своему лицу выражение легкого интереса. — Молодец, приятель. Напряжение в мягком теле Илая растаяло, и он улыбнулся. — Да, может быть. Он хороший человек. — Похоже на то, — солгал Кроули и тут же сменил тему разговора на ту старую книгу, которую так любил Илай. Две вещи произошли в сердце Кроули в результате этого откровения. Во-первых, он испытал странное облегчение, потому что знал: пока Илай привязан к кому-то другому, ему не придется беспокоиться о каких-то импровизированных романтических ухаживаниях. Однако это чувство быстро сменилось другим: ревностью. До Илая Кроули никогда по-настоящему не ревновал. Он никогда не позволял себе заботиться о ком-то так, как заботился об Илае, и боль от осознания того, что он проиграл гонку, в которой изо всех сил старался не участвовать, была необъяснимо изнурительной. Итак, Кроули справлялся с этими вещами так же, как и всегда. Он запер свое сердце в метафорическом стальном ящике, запихнул туда все свои предательские эмоции и бросил ключ в самую глубокую часть ямы, которая открылась в его животе. Потом он вышел, наполнил эту зияющую яму алкоголем и кончил тем, что поцеловал незнакомца на заднем сиденье своей машины. Он остановился, конечно, прежде, чем произошло что-то большее, чем его-язык-просто-был-у-него-во-рту, а потом он пошел домой один. Утром он укрепил свою антиромантическую решимость, проверил замок на коробке вокруг своего сердца и сделал все возможное, чтобы быть счастливым за Илая. Однако теперь, под пристальным скептическим взглядом Анафемы, Кроули почувствовал, как его сердце с энтузиазмом пытается вырваться. Но он этого не допустил. Бросив последний взгляд в ее сторону, Кроули вернулся к своей тарелке с едой и откусил несколько слишком больших кусков пасты, чтобы занять рот. — Ты действительно никогда не захочешь, чтобы тебя любили? — голос Анафемы был нежен, мягче, чем когда-либо на самом деле. Кроули перестал запихивать макароны в рот и посмотрел на нее. К его удивлению, когда его зеленые глаза остановились на ее карих, по ее щекам потекла пелена слез. — Меня любят, — сказал Кроули. — Ты любишь меня, даже если иногда у тебя есть странный способ показать это. Мои родители — ну, они, возможно, любят меня. И Илай заботится обо мне. Ему не все равно, что будет со мной, и этого… этого достаточно. — Я думаю, мы оба знаем, что это не так. Ни один из них больше ничего не сказал об этом. Кроули не ответил на последнее замечание Анафемы, потому что она была настолько права, что он не мог с этим поспорить, но он действительно пытался убедить себя, что она ошибается. Они закончили вечер выпивкой и наблюдением за полицейской процедурой. Как обычно, Анафема принесла вино (и когда Кроули пожаловался на плохое качество, она сказала, что она «чертова докторантка, Тони, я не состою из денег»), и они распили бутылку в течение ночи. Они сидели рядом на диване, Кроули безжизненно растянулся на каждом дюйме пространства, которое не занимала его лучшая подруга. Она продолжала дразнить его, подталкивая его ноги или придвигаясь ближе, чтобы он был вынужден убрать свою руку с дороги, и в последующем смехе (со стороны Анафемы) и фальшивом взгляде (со стороны Кроули) разговор за ужином был в основном забыт. В конце концов Кроули отправился спать, оставив Анафему спящей на диване. Когда он проснулся, ее уже не было. Она оставила записку на его кофейном столике: Я люблю тебя, тупой ублюдок. Купи еще кофе — в банке осталось немного, но тебе не хватит (прости). Кроме того, я съела твой последний банан (тоже прости?). До скорого. Ан. Ворча о воровстве лучших друзей, Кроули налил себе чашку слегка остывшего кофе и составил список покупок, в который он включил «нож, которым можно угрожать Анафеме, чтобы она больше не крала мою еду» чисто из злости.

***

Когда Илай спросил, может ли он пригласить Сигана на кофе, Кроули должен был ответить «нет». Но он этого не сделал, и поэтому сидел за столом напротив пары, наблюдая, как они флиртуют, и изо всех сил стараясь не попадаться им на глаза. — Итак, — говорил Сиган, улыбаясь своей глупо-очаровательной улыбкой Кроули и время от времени переводя взгляд на Илая, — мы с ним начали говорить о Достоевском, и не успели мы опомниться, как прошли часы, а мы так и не сдвинулись с места. — Так приятно иметь кого-то, с кем у меня есть что-то общее, — сказал Илай, целомудренно целуя Сигана в щеку. Кроули старался не обижаться на то, что его попытки поговорить с Илаем о литературе шли по-другому (то есть не очень хорошо). Поэтому он изобразил фальшивую полуулыбку и сказал: — М-м-м, — прежде чем сделать слишком большой глоток холодного кофе. — Эй, Кроули, я видел тот рисунок Илая, который ты нарисовал. Это действительно превосходно — у тебя хороший глаз. Что-то в глазах Кроули вспыхнуло красным. Он почти забыл, что подарил Илаю рисунок; какая-то его часть искренне полагала, что Илай, вероятно, избавился от него вскоре после того, как Кроули подарил его ему. Но нет, этого явно не произошло. Он сохранил эту чертову штуковину и показал ее своему приятелю-хранителю художественного музея, и тот счел нужным поднять эту тему. Кроули знал, что не должен был чувствовать себя защитником своего рисунка. Он никогда не чувствовал себя защищенным от своего искусства, на самом деле, и у Сигана буквально было доказательство этого, скрытое под его рубашкой. До тех пор, пока люди не пытались украсть у него или сорвать его стиль, Кроули всегда был готов позволить другим видеть это, но по какой-то причине мысль о том, что Сиган смотрел и критиковал его рисунок Илая, была слишком невыносима. Это было… ну, это было как-то интимно. Он увидел Илая и очень быстро влюбился в него — это была не любовь, потому что это не могло быть любовью, не для Кроули — и его рисунок отражал это. Сиган, видя это, чувствовал себя необъяснимо неправильно, и у Кроули мурашки побежали по коже при мысли об этом. — Я так и думал, — огрызнулся Кроули через мгновение, яд капал с его слов. — Очень рад, что ты согласился. Илай улыбнулся ему с другого конца стола, и Кроули чуть не вырвало. — Я думаю, что это одна из лучших вещей, которые я когда-либо видел, — сказал Илай. — Лучше, чем некоторые вещи в Национальной галерее. Сиган захохотал, и Кроули впился в него взглядом. — Это превосходно, даю тебе слово. Но лучше, чем Моне? Конечно, ему нравятся чертовы импрессионисты, прорычал про себя Кроули (сам Кроули тоже любил импрессионистов, но этот факт не имел никакого отношения к его нынешней внутренней тираде, разжигаемой ревностью). Я практически чуял этот претенциозный ублюдочный настрой. Этот ублюдок, клянусь… Мысли Кроули были прерваны голосом Илая, сказавшего: — Ну, мне очень нравится реализм Кроули. Я знаю, что ты любишь Моне и Ван Гога, мой дорогой, но я предпочел бы видеть больше того, что делает Кроули. Эти слова слетели с губ Кроули прежде, чем он успел их произнести. — У меня в магазине есть еще эскизы, если ты хочешь посмотреть, — у него был краткий миг мимолетного удовлетворения при виде шока на красивом лице Сигана, прежде чем он осознал, что сделал, и побледнел очень тревожным оттенком белого. — Я имею в виду… послушайте, я не настаиваю, я не имел в виду, что вам может быть интересно… — О, нам очень интересно, — холодно сказал Сиган, и его хватка на руке Илая заметно усилилась. — Сейчас у тебя есть время? — Конечно, — у Кроули пересохло во рту, как будто он уже несколько дней жевал пригоршни песка и не получил ни капли воды. — Пойдем со мной в соседнюю комнату. Мне нужна секунда, чтобы взять свои альбомы. Взявшись за руки, Сиган и Илай последовали за Кроули в его магазин. Кроули практически бегом поднялся по лестнице в свою квартиру, оставив их вдвоем внизу. — Черт, — сказал он, проводя руками по волосам и сильно дергая их. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо, — он не хотел этого делать. Он не хотел показывать свои другие работы Сигану, чертову претенциозному художнику, но что-то в сочетании критики Сигана и непоколебимой поддержки Илая заставило его мозг замкнуться, и вот он здесь. Кроули перебирал стопки заполненных блокнотов на своем столе, листая их, чтобы убедиться, что он не вытащил ничего компрометирующего (например, детальные рисунки глаз, рук или волос Илая). Через пару минут у него на кровати лежали четыре альбома для рисования, а на столе — два. Зеленый, синий, черный, и серый были в безопасности. Красный и фиолетовый были… ну, они были так же безопасны, как незапечатанные контейнеры с ядерными отходами. Зажав альбомы под мышкой, Кроули рысцой спустился вниз по лестнице и был встречен крайне неприятным зрелищем — рот Сигана был запечатан ртом Илая. — Чудно… — пробормотал Кроули. Илай и Сиган отскочили друг от друга, словно Кроули пропустил между их губами провод под напряжением. — Извините, я должен был… не знаю, постучать? — Все в порядке, приятель. Мы должны были подождать, пока не найдем более уединенное место, — в тот момент в списке вещей, которые Кроули ненавидел больше всего на свете, был один пункт, и этим пунктом была гребаная ухмылка Сигана. Ублюдок стоял, положив руку на плечо Илая, и у него даже не хватило совести выглядеть пристыженным. Со своей стороны, Илай сильно покраснел и вытер рот рукавом куртки. Он был немного похож на ребенка, которого застукали с рукой в банке из-под печенья, и это, по крайней мере, немного успокоило Кроули. Кроули швырнул альбомы на стол для консультаций. — Супер, тогда: зеленый и синий — это наброски реалистического типа, которые тебе нравятся, Илай, а черный и серый — это дизайнерские идеи. Илай подтащил Сигана к столу, первым делом потянулся за синей книгой и стал осторожно переворачивать ее страницы. Время от времени он шептал что-то своему парню, а Сиган обычно отвечал ворчанием или со слезами на глазах, а в некоторых примечательных случаях и легкой критикой. Один раз Илай оторвался от рисунков и поймал взгляд Кроули. — Это просто невероятно. Ты прекрасно уловил их эмоции. Эскиз, на который ссылался Илай, был (очевидно, потому, что власть имущие имели что-то против Кроули) сделан год назад или около того, там была молодая пара, прогуливающаяся по Сент-Джеймсскому парку. Они были не старше Кроули, когда он рисовал их. Парень был выше ростом, и у него были волнистые каштановые волосы, которые постоянно падали ему на глаза, когда он вытягивал шею, чтобы посмотреть на свою подругу. Она была намного ниже его ростом, и у нее были длинные светлые волосы, аккуратно заплетенные в пару косичек. Кроули наблюдал за ними некоторое время, изучая их движения, и обнаружил, что они двигались вместе, как будто были созданы для этого. Парень укорачивал свои шаги, а его подруга удлиняла свои, и они размахивали руками в том же ритме, и они продолжали украдкой поглядывать друг на друга, когда думали, что другой не смотрит. Ничто из этого не выглядело спланированным или преднамеренным. Все это выглядело естественно, и Кроули подумал, что это прекрасно. Он завидовал им, даже когда рисовал любовь на их лицах, и после того, как он закончил рисунок, он никогда не смотрел на него снова. Было совершенно ясно, что Илай любил его. Он принадлежал к тому типу людей, быстро учился Кроули, которым была дана врожденная способность любить других людей с примерно в пятьсот раз большей страстью, чем любому обычному человеку. За чашкой кофе Илай часто заводил разговоры о своих самых интересных клиентах и рассказывал Кроули об их жизни. Он любил любить людей. Казалось, что он был создан только для того, чтобы любить, и именно поэтому Кроули иногда находил исключительно болезненным находиться рядом с ним. Илай, по сути, был способен на то, что Кроули делать не мог. Но Кроули ничего этого Илаю не сказал. Он бы не осмелился, даже если бы они были одни, но присутствие Сигана сделало его еще более сдержанным, чем обычно. Вместо того чтобы рассказать историю пары на рисунке, Кроули просто пожал плечами и сказал: — Это просто небольшое исследование, правда. Ничего особенного. — Мне нравится, — Илай снова склонился над блокнотом, и Кроули пробормотал себе под нос еще одно «спасибо». Когда Сигану наскучил этот реализм, он отпустил руку Илая и принялся листать страницы черного блокнота. Там, где Илай относился к книгам как к драгоценным вещам, Сиган делал все маленькими, резкими движениями, которые заставляли Кроули бояться потенциальных разорванных страниц и разрушенных идей. К счастью, этого не произошло. Сиган пролистал черную книгу, потом серую, и только после того, как он посмотрел на обе, он закрыл их и перевел взгляд на Кроули. — У тебя очень богатое воображение. Это действительно блестяще — вот почему я пришел к тебе. У тебя есть подход к линиям и цветам, приятель, и я действительно уважаю тебя за это, — на этот раз улыбка Сигана казалась немного менее острой, поэтому Кроули ответил ему такой же. — Спасибо, Сиган. Сиган кивнул ему, прежде чем сосредоточить свое внимание на Илае. — Эй, детка, мне пора на работу. Увидимся вечером? — Хм? — спросил Илай, все еще полностью погруженный в наброски Кроули. — Детка, — повторил Сиган, на этот раз чуть более выразительно (Кроули сделал вид, что не чувствует, будто кто-то вонзает ему нож в грудь). — Мне надо идти, но увидимся за ужином? — О, да, — а потом Илай наклонился и быстро поцеловал губы Сигана, отстраняясь с застенчивой улыбкой, играющей в уголках его рта. Он выглядел прекрасно, и Кроули ненавидел это. — Увидимся. Удачи на работе! — Пока, Кроули, — сказал Сиган, направляясь к двери. — Позаботься о моем парне, ладно? Кроули вздрогнул. — Да, конечно. Илай продолжал листать работы Кроули в течение довольно долгого времени. Молодая женщина пришла на консультацию, поэтому Кроули освободил место за столом и рассказал ей о своих идеях (что-то цветочное с рисунком из слов Джейн Остин Инкорпорейтед), и в конце концов он назначил ей встречу и отправил ее домой. Когда она ушла, Кроули вернулся к столу и сел напротив Илая, нетерпеливо приподняв бровь. Ему пришлось четыре раза прочистить горло, прежде чем Илай взглянул на него. — Извини, — тут же сказал Илай. — Может, мне уйти? — Нет. Просто любопытно, почему ты так интересуешься, вот и все. На лбу Илая снова появились морщинки сосредоточенности. — Наверное, я просто пытаюсь понять, что такого особенного в этих рисунках. — Это всего лишь наброски, — сказал Кроули. — В них нет ничего особенного. — Нет, что-то есть, — Илай был настойчив и наклонился ближе к странице, как будто это могло помочь ему увидеть внутри графитовых линий то, чего ему не хватало. — Это как… я не знаю, как будто я смотрю не на то, что нужно. Как будто линии почти идеальны, но не совсем. — Что? — это было не совсем то, что художники когда-либо хотели услышать. — Нет, не так. Я действительно люблю их — просто не могу понять, что именно в них заставляет меня так сильно любить их. Кроули молча улыбнулся. Он точно знал, что видит Илай, потому что видел это сам. — Я не думаю, что ты видишь что-то, что там есть, — медленно сказал Кроули, проводя длинным пальцем по изогнутой шее утки, которая смотрела на него со страницы. — Я думаю, ты видишь то, чего нет. Илай слегка нахмурился. — Так чего же там нет? — Всего фальшивого, — сказал Кроули. — Я рисую только то, что вижу. Я не пытаюсь сгладить грубые линии, и я не уклоняюсь от пятен на коже или вьющихся кусочков волос. Я не хочу, чтобы все выглядело «правильно», потому что на самом деле все не так. — Ты рисуешь то, чего другие избегают, — выдохнул Илай. — Да, это… это все, я думаю. — Тебе это нравится, — это был не вопрос, потому что не должен был быть им. Кроули уже знал. Он был вознагражден нежной улыбкой и вспышкой особого тепла в темных глазах Илая. — Я знаю. Очень сильно. — Тогда дай мне знать, если захочешь, чтобы я нарисовал что-то для тебя. Как правило, единственными вещами, которые Кроули делал по заказу, были татуировки, и даже те, которые он делал в основном сам. Но Илаю нравились его эскизы, и Кроули сделал бы для него еще. Что-то, чего хотел Илай. Нечто хорошее. — Неужели? — надежда, прозвучавшая в голосе Илая, заставила сердце Кроули колотиться о стенки коробки, в которую он ее запер. За то время, что он провел с Илаем и Сиганом, большинство досадных эмоций, которые Кроули держал под замком, успели выскользнуть наружу. Однако его сердце все еще было заперто за металлическими стенами и укреплено кодовыми замками. Но оно не хотело быть там, поэтому протестовало. И вот левая сторона рта Кроули приподнялась в полуулыбке, и Кроули сказал: — Все, что захочешь. — Дай мне подумать об этом. Я очень ценю твое предложение, Кроули, — Илай на мгновение заколебался, нервничая. Он не знал, что делать, и Кроули мог это понять. Наконец, он спросил: — Могу я заплатить тебе? — Нет, — быстро ответил Кроули. — Тебе не нужно… я имею в виду, что мои друзья не платят. Илай улыбнулся ему. — Спасибо тебе. Я что-нибудь придумаю, а когда придумаю, дам тебе знать. — Хорошо. Когда Илай ушел, Кроули собрал свои альбомы и щелкнул по табличке на двери: «Закрыто». Он спокойно поужинал перед телевизором, рассеянно наблюдая за программой выпечки и уж точно не думая о том, что Илай и Сиган сидят где-то в ресторане. Он не думал о Сигане, заставляющем Илая смеяться, и не думал о том, как Илай тянется к руке Сигана или целует его в губы. На самом деле, все эти мысли, которые он не думал, раздражали его, поэтому он остановил себя, выключив телевизор и забравшись в постель. Он знал, что не должен больше так думать об Илае. У Илая был кто-то еще, и хотя у Сигана было немного эго и слишком очаровательная улыбка, он казался достаточно безобидным. Илай был захвачен, и даже если бы он был один, Кроули все равно не сделал бы ни шагу. Ему нужно было прийти в себя, нужно было взять свое сердце под контроль и вернуться в то время, когда Илай Фель не подходил к нему в парке. Ему нужно было погрузиться в работу и держать Илая на расстоянии вытянутой руки. Итак, в четверть первого ночи в один из случайных четвергов в конце февраля Энтони Кроули отправил сообщение человеку, которого изо всех сил старался не любить. Извини, что так с тобой поступаю, но мне придется отменить наш кофе на следующей неделе. Кое-что произошло, и я буду далеко. Если ты придумаешь что-нибудь, что я мог бы нарисовать для тебя, дай мне знать. Еще раз извини. Ему было немного больно нажимать на кнопку «Отправить», но он сказал себе, что это к лучшему. Немного передышки, немного пространства для дыхания, и он сможет восстановить силы. Вернуться к нормальной жизни, к тому, кем он был раньше. Он снова сможет освободиться от глупости романтических чувств, и тогда все будет хорошо.

***