What There Isnt

***

Кроули стоял посреди «Пера и чернил», и его охватывала паника. Вокруг было так много чертовых людей, все они, казалось, были одеты в светлые тона и широко улыбались. Довольно многие из них продолжали смотреть на Кроули, как будто не были полностью уверены, что он там делает, но тревожно более высокий процент, казалось, был склонен к тому, чтобы поговорить с ним. До сих пор он избегал допросов пожилой женщины в ярко-розовом спортивном костюме, обходил группу студенток, которые смотрели на него, как на кусок мяса, и умудрялся уклоняться от вопросов о его татуировках и пирсинге, притворяясь, что не слышит. От всего этого испытания у Кроули разболелась голова, и он смирился с тем, что придется прятаться в почти пустом проходе, стараясь не встречаться взглядом с чрезмерно дружелюбными посетителями книжного магазина, которые то и дело поглядывали в его сторону. По правде говоря, даже Кроули не знал, что он сам там делает. На самом деле он не собирался сюда ехать, но увидел объявление о распродаже на выходные и решил заскочить и осмотреться (и если он случайно увидит там какого-нибудь симпатичного лавочника, то попытается завязать дружбу). Однако сейчас он глубоко сожалел о своем импульсивном порыве и сосредоточенно смотрел на дверь, ожидая удобного момента, чтобы убраться к чертовой матери из магазина, общаясь при этом с как можно меньшим количеством людей. К несчастью для него, он ждал такого момента почти четверть часа, и он еще не пришел. — Черт, — сказал он и схватил ближайшую к нему книгу с видом человека, который принципиально ненавидит книги (что было не совсем неправдой — он был заядлым читателем, когда был моложе, но в какой-то момент он предпочел телевидение и кино). Книга оказалась копией «Собора Парижской Богоматери» Виктора Гюго, которую Кроули лично не читал, но о которой слышал немало. Глядя на нее сейчас, он вдруг понял, почему никогда не удосуживался прочитать ее: эта штука была больше и тяжелее большинства молотков, которые он держал в руках за всю свою жизнь. Кроули почти понял, насколько смертельной может быть эта книга. Кто-то позади него сказал «Привет», и Кроули развернулся, держа книгу перед грудью, как щит. Он едва избежал того, чтобы схватить говорящего за челюсть, но тут же отпрянул назад и обнаружил, что неловко прислонился к полке, которая, казалось, вот-вот упадет. — Извини, черт, я… о черт, привет. Темные глаза Илая блеснули от сдерживаемого смеха. — Смотри, куда замахиваешься — ты можешь кому-нибудь глаз выбить. — Хрш, — произнес Кроули со всем красноречием университетского студента на следующее утро после запоя на уровне затмения (и тут же почувствовал, что хочет ударить книгой в руке собственную голову, потому что идиот). — Извини, я просто… неважно. Я сделаю все возможное, чтобы иметь это в виду. — Я не ожидал увидеть тебя здесь. Кроули пожал плечами. — Я не ожидал, что приду. — Я рад, что ты это сделал. Это заставило что-то пошатнуться в мозгу Кроули. Обычно, когда он контролировал все свои способности, Кроули представлял себя гладко говорящим, невозмутимым парнем, не заботящимся ни о чем на свете. Именно такое отношение принесло ему много свиданий со многими людьми на протяжении многих лет, и это также было тем, что привлекло к нему Анафему изначально. Уверенным в себе людям нравилось быть рядом с другими уверенными в себе людьми, и Кроули изо всех сил старался вписаться в эту категорию. Но, очевидно, теперь, когда он оказался лицом к лицу с человеком, который месяцами поглощал его бодрствующие (и спящие) мысли, способность Кроули сохранять подобную уверенность улетучилась из метафорического окна высотой в тридцать этажей. Он не планировал приходить в книжный магазин, но, оказавшись в ловушке внутри него, занялся планированием того, что скажет Илаю, если увидит его. В голове у него мелькнула мысль: «Эй, Илай. Ты кажешься интересным чуваком — не хочешь как-нибудь выпить кофе? Я сделал несколько татуировок на литературную тему, и мне бы хотелось услышать твое мнение о новой татуировке, над которой я работаю.» История с татуировкой даже не была ложью; он только что попросил клиента сделать что-то, основанное на реплике из романа Курта Воннегута, и он понятия не имел, в каком стиле это сделать. И кофе был хорошим вариантом, потому что он не обязательно подразумевал что-то романтическое. Кроули знал, что друзья вместе ходят пить кофе, и надеялся установить традицию агрессивно-платонических встреч за чашкой кофе с Илаем. Но, поскольку ни одна из обычных способностей Кроули не была в пределах его контроля, все эти тщательно спланированные слова не появились. Вместо этого Кроули сказал: — Ужин. Илай моргнул, глядя на него. — Что? Кроули моргнул в ответ. Он был так же удивлен таким поворотом событий, как и Илай, и после мгновения борьбы с желанием убежать в другую сторону, Кроули смирился с беспорядком, в который сам себя втянул, и повторил это снова. — Ужин. Не хочешь как-нибудь пойти со мной? — Да, пожалуй, я так и сделаю, — и опять эта глупая мягкая улыбка. Желудок Кроули слегка скрутило, и он проклял себя за это, прежде чем предложить Илаю что-то вроде полуухмылки, полуулыбки в ответ. — Ты свободен завтра? Около половины восьмого? — лучше поскорее покончить с этим. Один ужин, а затем, он надеялся, что-то в области дружеских прогулок за кофе или чаем в будущем. — Звучит заманчиво. — Хорошо, — сказал Кроули. — Тогда я буду здесь завтра. — Я с нетерпением буду ждать. Платонически, ругал себя Кроули. Сохранить дружбу. Полегче. Ничего сложного. Поэтому он придал своему лицу выражение, близкое к обычному безразличию, и сказал: — Увидимся, — прежде чем повернуться на каблуках и пройти через толпу людей с решимостью, которая возникла только из его отчаянного желания убраться из поля зрения Илая, прежде чем горячий румянец, который поднимался на его щеках, вспыхнет полностью. Когда Кроули вернулся в свой магазин, он был в каком-то странном настроении. Он не потрудился перевернуть табличку на двери, просто оставил «Закрыто» и поднялся наверх в свою квартиру. Через несколько минут он уже держал в руке щедрый стакан виски, а на столе лежал открытый альбом с набросками, и изо всех сил старался дистанцироваться от реальности. Пять часов, семь страниц набросков (которые включали все большее количество связанных с Илаем вещей по мере их продвижения), и бутылка скотча позже, Кроули рухнул от своего стола на кровать лицом вниз. От запаха собственного дыхания у него слезились глаза, но он не мог заставить себя думать об этом. — Ты гребаный идиот, — сказал себе Кроули, его речь была невнятной из-за выпивки, приглушенная подушкой, которая была смята под его головой. — Гребаный ужин, какого хрена, он тебе нравится, и ты приглашаешь его на чертов гребаный ужин. Ты должен был… кофе, ради Бога. Блять, — мир накренился под опасным углом, и Кроули закрыл глаза, все еще проклиная собственную глупость.

***

Солнце, решил Кроули, было сволочью. Оно прокралось за его не совсем закрытые шторы и теперь сияло ему прямо в глаза. Кроули уже давно не испытывал такого похмелья, и он вдруг вспомнил, почему. Каждая часть его тела болела. Его мозг, казалось, расширился за ночь и давил на каждый уголок внутри черепа, живот делал очень амбициозные кульбиты, а ноги чувствовались так, словно кто-то прикрепил десятикилограммовые гири к его лодыжкам. Он попытался перевернуться на другой бок, когда услышал звук ключа, вставляемого в замок — это была однокомнатная квартира, и его уши усиливали каждый звук, — но решил, что не стоит беспокоиться, и перестал двигаться. — Ты, — раздался суровый женский голос с порога, — идиот. Кроули застонал и натянул на голову подушку (что потребовало гораздо больших усилий, чем следовало ожидать — сколько же все-таки весят эти подушки?). — Не так громко, Ан. — Я буду говорить так громко, как захочу, глупый ты человек, — Анафема подошла к окну и распахнула шторы. Чертово солнце внезапно стало намного ярче, и Кроули взвизгнул и еще плотнее прижал подушку к лицу. — Вставай, Тони, или, клянусь, я сама вытащу тебя из постели. — Ну-у, — проворчал Кроули. — Оставь меня в покое. Кроули не мог видеть Анафему, но чувствовал, как ее самодовольная ухмылка меняет температуру в комнате. — Внизу тебя ждет консультация, а через час у тебя назначена встреча. Поднимайся. — Нет, — он понимал, что ведет себя по-детски, но мысль о вертикальном положении совсем не радовала его желудок. Руки, обхватившие голенища его ботинок, были маленькими, но удивительно сильными, и Кроули вдруг обнаружил, что быстро ползет назад. — Стой! Я встаю, я встаю, — руки исчезли, и Кроули сумел перекатиться на спину. Анафема подошла к краю кровати и склонилась над ним, ухмыляясь. — Благодари, что пьяным ты любишь меня больше, чем любишь трезвым, — сказала Анафема, протягивая свой мобильный, чтобы показать искаженное сообщение от Кроули, которое, казалось, было кратким описанием его ночных занятий. Очень медленно Кроули заставил себя сесть на край кровати. — Спасибо, что пришла проведать меня. Анафема закатила глаза и направилась к двери. — Да, неважно. Я пойду посижу с ребенком, который пришел на консультацию — на твоем кофейном столике бутылка воды, кофе и тосты. Будь внизу через десять минут, или я приведу сюда твоего клиента, чтобы он увидел, что ты натворил, — дверь за ней захлопнулась с громким стуком. Девять минут и пятьдесят секунд спустя Кроули вошел в свой магазин с чашкой кофе в руке. У него было достаточно времени, чтобы привести в порядок волосы и надеть черный джемпер, но учитывая медленный темп, с которым он двигался, он остался в тех же брюках, что и вчера. — Извини за опоздание, — сказал Кроули, протягивая руку мальчику, сидящему с Анафемой у окна. — Меня зовут Кроули. Что я могу сделать для тебя сегодня? Этот парень — «ребенок», как сказала Анафема, и она не ошиблась: ему было не больше восемнадцати, — обладал ярко-зелеными волосами и множеством интересных пирсингов, отчего уважение Кроули к нему мгновенно возросло. Он поднял бровь, глядя на Кроули. — Ты готов, приятель? Сегодня я не буду вонзать тебе в кожу иглу. Это только консультация. Дьявольская ухмылка растянулась на губах парня. — Тогда ладно. Я реально увлекаюсь фантастикой… Кроули все еще делал заметки и задавал вопросы, когда Анафема вопросительно подняла большой палец и указала на дверь. Кроули молча кивнул и одарил ее быстрой полуулыбкой. Она послала ему воздушный поцелуй и выскользнула на холодный декабрьский воздух, ее длинное синее пальто развевалось вокруг нее, как плащ ведьмы. — Итак, — сказал Кроули, глядя между своими записями и плечом клиента. — Мы думаем насчет чего-то наподобие дракона? Геометрическая фигура, никакого цвета. — Да. — Супер. Дай мне… дай мне неделю, чтобы придумать что-нибудь. Ты работаешь в следующую субботу утром? — Я могу уйти с нее. Кроули сделал запись в своем рабочем календаре на телефоне и поделился ею с Анафемой, сунув телефон обратно в передний карман, прежде чем протянуть руку для рукопожатия. — Было приятно познакомиться, Сиган. Один уголок тонкого рта Сигана изогнулся в дразнящей ухмылке, и он взял протянутую руку Кроули и крепко, быстро пожал ее. — Да, аналогично. Полегче с выпивкой сегодня, приятель. — Буду стараться. Остаток дня Кроули прошел довольно спокойно. Он сделал маленькую, размером в четверть дюйма, татуировку в виде разбитых песочных часов на внутренней стороне запястья женщины средних лет, и у него было еще две консультации, которые привели к будущим записям после этого. Около семи Кроули поднялся наверх и открыл альбом, чтобы продолжить работу над татуировкой, которую он должен был сделать в понедельник. Он пролистал свой альбом и в четыре минуты восьмого увидел набросок глаз Илая, и что-то щелкнуло на месте. — Вот дерьмо. Подготовка к ужину была, по сути, вещью, которой не произошло. Кроули вскочил из-за стола, посмотрел на свое отражение в зеркале ванной комнаты, решил, что выглядит достаточно хорошо (фраза, которую Кроули даже не осознавал, но которая была в его словаре), и побежал вниз по лестнице и на улицу, натягивая пальто. Прогулка до «Пера и чернил» была не столько прогулкой, сколько энергичной пробежкой. На бегу, уворачиваясь от других лондонцев и чуть не сталкиваясь при этом с несколькими фонарными столбами, Кроули пытался обдумать предстоящий вечер. Он собирался заказать столик в хорошем ресторане, но не сделал этого. Он явно не думал об этом, но теперь, оказавшись в своей нынешней ситуации, он понял, что хотел бы надеть другую пару чертовых брюк, а не те, что были на нем накануне. Как правило, Кроули хотел иметь какое-то подобие плана и выглядеть несколько собранным, но ничего из этого не произошло. Он все еще мысленно ругал себя за это, когда Илай открыл дверь. Илай выглядел (что неудивительно) безупречно, и глупое сердце Кроули заметило это и слегка подпрыгнуло под его грудной клеткой. — Эй, — сказал Кроули, все еще дыша немного тяжелее, чем ему бы хотелось. — Готов идти? — Позволь мне взять пальто. Возможно, Кроули следовало предвидеть, что Илай будет таким парнем, который задает целую тонну личных вопросов, но по какой-то причине он этого не сделал. Они остановились в местном ресторане, и Илай спрашивал о прошлом Кроули и его мнении о вещах между поглощениями жареной рыбы и картофеля. — Где ты вырос? — на верхней губе Эли блестело жирное пятно, и Кроули определенно не сопротивлялся желанию сцеловать его начисто. Кроули сунул в рот пропитанный уксусом кусок, стараясь, чтобы легкий ожог от жары и кислотности отвлек его внимание от смехотворно красивого рта Илая. Это не сработало. — Лондон, — наконец ответил Кроули. — Ты? — В Суонси. Переехал сюда примерно пять или шесть лет назад. Я купил книжный магазин у пожилой пары, которая его построила, и с тех пор управляю им. — М-м-м, — сказал Кроули. — Тебе нравится? — Книги или магазин? Кроули уставился на него. — Ну, все. — Я люблю книги. Вообще-то, с ними трудно расставаться, но я должен как-то зарабатывать деньги. Магазин тоже довольно симпатичный; он всегда пахнет бумагой и клеем, и у меня появляется много интересных клиентов, которые меня занимают. — М-м-м, — проворчал Кроули, проглотив очередной кусок. Мысль о том, что Илай находит каких-то особо интересных клиентов, вызывала у него иррациональную ревность, поэтому он мысленно дал себе подзатыльник и проглотил еду. — Рад, что ты счастлив здесь. — Так и есть, — пауза, и Илай бросил на Кроули тот же испытующий взгляд, что и в первую их встречу. У Кроули по-прежнему мурашки бегали по коже; он не привык, чтобы на него смотрели так, словно тот, кто смотрит, уже знает, что он что-то скрывает. — Как ты связал себя с управлением тату-салона? — Ну, я решил научиться делать татуировки, когда мне было лет четырнадцать-пятнадцать и когда просто никогда не было смысла заниматься чем-то другим. Я стал достаточно взрослым, чтобы купить магазин, попросил у родителей немного помощи, чтобы начать, и… Подожди. Я не говорил тебе, что управляю салоном. Илай приобрел очень привлекательный розовый оттенок и откусил пересоленный кусочек. — Да, но… я, вероятно, мог искать тебя. Глаза Кроули чуть не вылезли из орбит. — Ты что? — в голове Кроули, каждый связанный с романом красный флаг развевался, и тревога ревела. На этот раз, и по причинам, которые даже он не мог понять, он проигнорировал их. — Я… ну, ты был интересным, и поэтому я… — он бесцельно взмахнул бледной рукой, — погуглил тебя, — невероятно, но румянец на щеках и ушах Илая становился все темнее с каждой секундой. — Ты не знаешь моего имени, — заметил Кроули. — Как ты меня нашел? — На самом деле это было не так уж и трудно. Я просто вставил «Кроули», «тату» и «Лондон», и вот, — пауза, и Илай изящно провел пальцами по салфетке. — И теперь я знаю твое имя. — Мне оно не нравится, — признался Кроули, прежде чем смог остановиться. Он не делился этой информацией с людьми; что с ним было не так? Брови Илая сошлись на переносице, мягкая кожа на лбу сморщилась в тонкие морщинки. — Почему? — Не знаю. Просто никогда не чувствовал себя так, как меня назвали. — Тогда измени его, — цвет щек Илая сменился с ярко-красного на темно-розовый, и он одарил Кроули одной из своих мучительно мягких улыбок. — Нет. Я бы предпочел просто остановиться на Кроули. — Никто никогда не называет тебя Энтони? Кроули вздрогнул. — Только мои родители. Моя лучшая подруга зовет меня Тони, но только когда злится. Илай рассмеялся, и что-то изменилось в мире Кроули. Вещи, которые были темными и затененными, стали немного менее темными, и его предательски бьющееся сердце подпрыгнуло к горлу. Смех был пронзительным и чертовски громким, и, основываясь на двадцатипятилетнем жизненном опыте, Кроули должен был бы возненавидеть его. Но он этого не сделал, совсем нет. Кроули смеялся нечасто, и даже смех Илая не заставил его вздрогнуть. А вот что Кроули сделал, так это расплылся в совершенно неподдельной улыбке. На самом деле это был рефлекс; казалось невозможным, чтобы кто-то мог услышать смех Илая, не почувствовав себя сразу же пятьдесят фунтов легче. Однако, как только Кроули понял, что улыбается, он заставил себя остановиться. Ему никогда не нравилась его улыбка — она была кривой и слишком широкой, и он годами работал над тем, чтобы превратить ее в нечто более нормальное. Когда Илай перестал смеяться, он наклонился вперед и легонько положил свою руку поверх руки Кроули. — Как мне тогда тебя называть? Внезапно антиромантические барьеры в сознании Кроули, которые немного соскользнули в ходе разговора, вернулись на свои места. Он отдернул руку и положил ее на колени, с легкой ухмылкой на лице произнеся:  — Кроули. Лицо Илая на мгновение вытянулось. Прошло всего четверть секунды, прежде чем улыбка вернулась и полностью проникла в его теплые глаза, но Кроули заметил перемену. Та часть Кроули, которая жаждала романтической любви, чувствовала себя виноватой в этом, но более опытная и сильная сторона личности Кроули загнала ее обратно в темный угол его сознания и приковала там. — Ну что ж, Кроули, — мягко сказал Илай (и никто никогда не произносил его имени подобным образом, черт побери), — спасибо за прекрасный ужин. — Не за что. На обратном пути к книжному магазину Илай больше не делал попыток прикоснуться к Кроули. Между ними была невидимая стена, которой раньше не было, что-то, что не давало локтю Илая касаться предплечья Кроули. Когда они вышли на крыльцо магазина, Кроули спросил Илая, не хочет ли он как-нибудь выпить кофе. Илай согласился и после короткого обмена телефонными номерами вежливо пожелал Кроули спокойной ночи и еще раз поблагодарил его за вечер, прежде чем нырнуть в свой магазин и запереть за собой дверь. Кроули должен был радоваться, что Илай понял его платонические намерения. Он должен был пойти домой и провести несколько часов, работая над новыми рисунками для различных татуировок, даже не думая об Илае. Он должен был быть благодарен, что избежал чего-то действительно сложного, должен был быть доволен результатом ужина. И все же что-то холодное и скользкое поселилось в сердце Кроули, и он знал, что оно не собирается уходить. — Это хорошо, — сказал Кроули своему потолочному вентилятору. — Действительно, это хорошо. Я могу найти кого-нибудь, чтобы повеселиться завтра. На следующий вечер он пошел в бар и встретил красивого парня с красивыми волосами и доброй улыбкой. Они немного поговорили, и Кроули улыбнулся своей безупречной, сдержанной улыбкой, а парень касался его руки и много смеялся. В конце вечера Кроули наклонился, чтобы сделать свое обычное приглашение на ужин и танцы, но слова застряли у него в горле. Поэтому он сказал: — Увидимся, — и легонько поцеловал парня в губы, вставая из-за стойки и выходя за дверь, даже не оглянувшись. Вернувшись домой, Кроули принял душ, который был чересчур горячим, и оставался в нем слишком долго, позволяя воде стекать по телу, пока она не стала холодной.

***