What There Isnt

***

Блейзер был сшит из колючей серой шерсти и свисал с худого тела Кроули, как кусок слоновьей шкуры. Посмотрев на себя в зеркало ванной комнаты, Кроули обнаружил, что ему не очень нравится то, что он видит. Он не мог вспомнить, когда в последний раз надевал рубашку, галстук, брюки и блейзер, но вот он здесь, делает это, чтобы поддержать парня своего друга. — Ненавижу официальную одежду, — проворчал Кроули. С кровати позади него хихикнула Анафема. — Где ты вообще нашел эту штуку? — В благотворительном магазине, — он попытался потянуть ее за рукав, но это не помогло, поэтому он наклонился вперед и со стоном прислонился головой к зеркалу. — Ан, пожалуйста, скажи мне, почему я согласился пойти на это. — Потому что тебя пригласил Сиган. — Да, я знаю, — раздраженно сказал Кроули. — Но почему я согласился? Анафема встала с кровати и прислонилась к двери. Она нашла темно-синее платье, которое подчеркивало ее фигуру, и заколола свои темные кудри в искусную прическу на макушке. Она даже сделала макияж, что было необычно. Когда она приехала, Кроули честно сказал ей, что она выглядит прекрасно, и она сильно покраснела, поцеловала его в щеку, а затем переключила свое внимание на то, чтобы помочь ему одеться. Теперь, однако, она ухмылялась ему. — Ты сказал «да», потому что хочешь сделать Илая счастливым, и ты знаешь, что единственный способ сделать это — быть милым с Сиганом. В отличие от Анафемы, Кроули выглядел дерьмово. Он пригладил свои непослушные темные волосы, пытаясь выглядеть респектабельно, но с гладко выбритыми боками они больше походили на плохой парик, чем на что-либо другое. Единственной рубашкой, которая была у него в шкафу, была белая, с кофейным пятном на правой стороне. Кроули был не из тех парней, у кого есть галстуки, поэтому ему пришлось попросить Анафему украсть один из них у ее парня (очевидно, такие технари, как Ньют, использовали галстуки для глупых целей, таких как «произвести хорошее впечатление на клиентов» и «встречи с боссами»). Галстук был действительно единственной вещью, которую Кроули носил, которая выглядела вполне прилично; брюки, которые он купил, были странно слишком короткими и слишком мешковатыми, а блейзер был не чем иным, как просто ужасным. — Я не хочу идти туда, — сказал Кроули, отлепляя лоб от зеркала. — Я выгляжу по-идиотски. Его лучшая подруга только улыбнулась ему. — Да, но вещи Ньюта определенно ближе к твоему размеру и подходят больше, чем все, что ты носишь в данный момент, так что мы можем улучшить… ну, мы можем значительно улучшить все это, если совершим набег на его шкаф. — У нас нет времени. Анафема закатила глаза, схватила его за локоть и потащила вниз по лестнице. — Тогда мы опоздаем. — А если серьезно, то это шикарный ужин в шикарном ресторане, полном шикарных людей, которые думают, что приходить вовремя — это слишком поздно. Мы не можем опоздать. Тяжело вздохнув, Анафема бросила ему ключи от своей машины. — Ладно. Тогда ты ведешь машину — ты чертов скоростной демон, которому плевать на правила дорожного движения, так что с нами все будет в порядке. Ухмыляясь, Кроули распахнул дверцу со стороны водителя, включил двигатель и передачу, прежде чем Анафема успела пристегнуть ремень безопасности. — Направляй меня, — сказал он, и нажал на педаль газа. Сорок минут спустя Кроули вошел в ресторан, мимо которого он обычно проезжал, но никогда не был внутри, одетый в позаимствованный костюм, одна из его потных рук была переплетена с рукой Анафемы. Они все время держались за руки (что только недавно начало происходить, потому что они установили, что их отношения всегда будут платоническими — ни один из них не был привлечен к другому, так что это работало — и потому что Анафема считала, что Кроули изголодался по прикосновениям), поэтому ни один из них не чувствовал себя странно, чтобы делать это сейчас. Кроули заметил светлые кудри Илая с того момента, как они вошли в столовую. Рядом с ним Анафема ободряюще сжала его руку и улыбнулась ему. — Давай сделаем это, Тони. — Н-да, — сказал Кроули, но все равно слегка улыбнулся ей. Они даже не успели подойти к столу, когда к ним подошел новоиспеченный рыжеволосый парень с типичной зубастой ухмылкой на лице. — Эй! Очень рад, что ты смог прийти, приятель. — Счастлив быть здесь, — сказал Кроули, изо всех сил стараясь поверить в это. Он чувствовал себя крайне неуютно в роскошном ресторане; позолоченные стены и белоснежные постельные скатерти были незнакомы и холодны, и он отчаянно хотел вернуться домой. — С днем рождения. Все еще улыбаясь, Сиган взял конверт, который Кроули вытащил из внутреннего кармана пиджака. — Спасибо, Кроули. Это много значит для меня, — его взгляд скользнул к Анафеме, и он протянул руку в знак приветствия. — Ты, должно быть, Ан… меня зовут Сиган Томас. — Приятно познакомиться, — сказала Анафема, одарив Сигана улыбкой, почти такой же широкой, как его собственная, и пожав ему свободную руку. — Я много слышала о тебе. Сиган откинул голову назад и рассмеялся, привлекая внимание своего парня, который начал пробираться к нему, чтобы поздороваться. — Только хорошие вещи, я надеюсь? — Конечно, — это было не совсем так. Анафема, конечно, слышала о Сигане очень много такого, что нельзя было назвать хорошими, но все это было сказано в основном в начале отношений с Илаем. Точнее, они были сказаны до того, как Кроули понял, что на самом деле он совсем не возражал против Сигана. Первые попытки Кроули дистанцироваться от Илая не увенчались успехом. Первые несколько недель он наполовину оправдывался, говоря, что простудился или собирается навестить родителей, но Илая это не остановило. Когда он сказал, что ему плохо, Илай пришел в магазин с чашкой чая, в котором было больше меда, чем воды, и банкой супа, и он заставил Кроули впустить его в квартиру, чтобы тот мог накормить его этим супом. Кроули симулировал легкую болезнь на протяжении всего испытания, и единственный способ, которым он заставил Илая уйти, — это прикончить две миски супа и сказать, что он устал и собирается лечь спать. На следующей неделе Илай заехал за день до того, как Кроули сказал, что собирается навестить своих родителей (он не хотел и не собирался этого делать), чтобы попрощаться. Кроули думал, что дистанция между ним и Илаем поможет делу, но это не сработало, потому что Илай был раздражающе хорошим другом, и поэтому он сдался. К сожалению, отказ от этой затеи повлек за собой гораздо больше встреч с Сиганом, чем ему хотелось бы. Илай иногда заглядывал в магазин, держа за руку Сигана, и они втроем разговаривали некоторое время, если у Кроули не было консультации или встречи. Через несколько дней после того, как он закрыл лавку, Кроули подошел к «Перу и чернилам» и прятался между полками, пока его не обнаружил владелец или его напарник с неоновыми волосами. Большую часть времени Сиган работал во время встреч Кроули и Илая за чашкой кофе, но иногда он этого не делал, и в такие дни он приходил. Поначалу Кроули это не нравилось. Он ненавидел смотреть, как Илай смотрит на Сигана, ненавидел видеть, как розовые румяна окрашивают щеки Илая, ненавидел смотреть, как Илай берет Сигана за руку или прижимает легкими поцелуями к губам Сигана. Это была пытка в течение первого месяца или около того, и Кроули имел тенденцию разрешать свое эмоциональное смятение выпивкой, или танцами и поцелуями незнакомцев, или (когда он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы оставаться трезвым) рисованием. Однажды, несмотря ни на что, Кроули понял, что действительно начал любить Сигана. Илай помогал клиентам, а Сиган гнал Кроули в угол и возбужденно рассказывал о новом экспонате на временной выставке Национальной галереи. Кроули ворчал на него и делал вид, что ему это неинтересно, но в конце концов энтузиазм Сигана немного передался ему, и прежде чем он успел это осознать, он уже говорил с Сиганом об их взаимной любви к Моне. Это переросло в разговор о музыкальном вкусе, и Кроули поймал себя на том, что одаривает Сигана одной из своих тщательно структурированных, но на самом деле счастливых улыбок, когда они говорили о лучших рок-гитаристах всех времен. Когда Илай заканчивал свои продажи, он подходил к Кроули и Сигану, которые сидели, прислонившись к двум книжным полкам, обмениваясь историями о том, как они впервые услышали Queen. Оттуда все стало немного легче. Сиган был забавен, у него была очень обезоруживающая улыбка и добродушный характер, и он всегда казался готовым сделать все, что Илай попросит его. Он был, честно говоря, очень хорошим парнем, и Кроули обнаружил, что часть его внутренностей раскрутилась, когда он понял это. Был один момент, который изменил все для Кроули. Они втроем сидели в лавке Кроули, и Сиган сделал что-то настолько глупое, что Илай разразился раскатами сотрясающего его тело смеха. Это поразило Кроули, как грузовик: Сиган делал Илая счастливым так, как Кроули никогда не мог бы. Это новое осознание вогнало дополнительные ножи в некоторые части искалеченных эмоций Кроули и сшило вместе другие. С одной стороны, Кроули ненавидел думать, что в интересах Илая быть с Сиганом. Ему было неприятно осознавать, что Илаю лучше быть с кем-то, кого зовут не Энтони Кроули. Эта часть его немного убила, и тело заныло от смеха Илая. Но другая часть, та, что была исправлена, была той частью, в которую Кроули хотел верить, антиромантическая часть мозга Кроули праздновала это осознание, потому что это означало, что Кроули больше не придется беспокоиться. Конечно, он хотел, чтобы Илай был в безопасности, и теперь Илай был в безопасности. Конечно, он хотел, чтобы Илай был счастлив, и теперь Илай был счастлив. Больше не было нужды в этой тоскливой чепухе, которую вытворяло его сердце. Конечно, все еще оставалась некоторая доля ревности, которая никогда не исчезала, и она вспыхивала всякий раз, когда Илай смотрел на Сигана так, словно тот повесил луну, но Кроули ненавидел ее. Поэтому он собрал хлюпающие остатки своих самых нежных чувств и спрятал их в темный и забытый уголок своей души. Он не хотел думать о них, поэтому изо всех сил старался не думать. И все же что-то внутри Кроули слегка дрогнуло, когда Илай пересек столовую, сунул руку в руку Сигана и сказал: — Сиган сказал мне, что пригласил тебя, но я не… это не имеет значения. Я просто счастлив видеть тебя здесь. — М-м-м, — сказал Кроули, и Анафема закатила глаза. — Позвольте мне перевести, — со смехом сказала Анафема. — «М-м-м» — это на языке Кроули «Да, я тоже очень рад быть здесь! Как дела?» Илай хихикнул. — Я думаю, что начинаю понимать язык Кроули, но перевод все равно очень ценится. Кстати, меня зовут Илай — я так понимаю, ты и есть та самая печально известная Ан? — Я все в одном. Кто-то окликнул Сигана по имени, что заставило его быстро сказать «вернусь через минуту» и поспешить поговорить с тем, кто его вызвал. Слегка усмехнувшись, Илай переключил свое внимание на разговор с Анафемой. Одна из худших вещей в дружбе с Анафемой заключалась в том, что она всегда была так хороша с людьми, что не было навыком, который кто-либо когда-либо обвинял Кроули в своем обладании. Он был неловким там, где она была гладкой, резким там, где она была доброй, и бессловесным там, где она знала правильные слова. В этом отношении она была очень похожа на Илая, поэтому Кроули даже не пытался следить за их разговором. Он стоял в стороне, переминаясь с ноги на ногу и стараясь не привлекать к себе внимания. Кроули как раз схватил бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта и гордился своей способностью становиться невидимым в комнате, полной людей, когда кто-то легонько похлопал его по плечу. Он резко обернулся и увидел голубые глаза и широкую улыбку хорошо одетой женщины. — Здравствуй, дорогой! Я Мэгги, мама Сигана, — теперь, когда она это сказала, Кроули заметил сходство. В основном это была улыбка; ее сын, очевидно, унаследовал ее от нее. — Здрасте, — сказал Кроули. — Меня зовут Кроули. Я сделал татуировку Сигану несколько месяцев назад, и я дружу с его парнем. Мэгги ахнула и захлопала в ладоши. — О, эта татуировка прекрасна! Он уже уговорил тебя сделать ему еще одну? Он сказал, что собирается подумать об этом. — Пока нет, — ответил Кроули, не в силах удержаться от ответной улыбки, — но я с удовольствием сделаю это, когда он попросит. — Я уверена, он будет счастлив узнать об этом, — сказала Мэгги. — Итак, Кроули! Эта прелестная юная леди в голубом платье — подружка? Кроули подавился глотком шампанского, которое только что выпил. — Что? Нет, нет, определенно нет. Она просто моя лучшая подруга, я знаю ее много лет. — И больше ничего? Ну и напористая же она, подумал Кроули с мысленной гримасой. — Нет, — ответил он. — Больше ничего. У нее есть парень, а у меня… ну, я занимаюсь своими делами. И без того круглое лицо Мэгги стало невероятно мягким, она наклонилась вперед и нежно положила руку на плечо Кроули. — А, понятно. Значит, тебе нравятся парни? — Нет, — машинально ответил Кроули и тут же передумал, увидев, что улыбка Мэгги на мгновение погасла. — Я имею в виду… да, наверное, я иногда встречаюсь с парнями, я ничего не имею против этого — хотя мне так же нравятся женщины, — но это не причина, по которой я не встречаюсь с Ан. Она просто… я не знаю, она мне как сестра. У нас бы… ничего не вышло, — он нервничал и поэтому болтал без умолку, и Мэгги, похоже, это поняла. Рука, лежавшая на плече Кроули, скользнула к его плечу, а затем Кроули внезапно и неожиданно оказался заключенным в объятия. Когда Мэгги отстранилась, Кроули ничего не сказал. Он просто стоял неподвижно, пытаясь понять, что заставило эту странную женщину обнять его в переполненной комнате без всякой причины. Кроули быстро понял, что этот вопрос не так-то просто задать вслух, чтобы не показаться невыносимо грубым. К счастью, он был избавлен от необходимости спрашивать, потому что Мэгги предложила ему объяснение. — Мне жаль. У меня просто вошло в привычку обнимать людей, которые находятся в том же сообществе, что и мой мальчик — ЛГБТ, не так ли? Потому что я обнаружила, что во всем мире не хватает родительской поддержки, — в ответ на косноязычное молчание Кроули она слегка порозовела и сказала: — Я не хотела, чтобы тебе было неудобно. — Вы и не сделали ничего такого, — поспешно сказал Кроули. Он сделал еще один глоток шампанского (потому что во рту у него внезапно пересохло от эмоций, о которых он не любил думать) и задал вопрос, который никогда раньше никому не удавалось задать. — Как вы… почему вас это так устраивает? Я имею в виду, что он встречается с мужчинами. — А почему бы и нет? Он мой сын, и я люблю его. Это просто дело любой матери. — Верно, — сухость во рту не исчезла ни на йоту. — Я… э-э… не думаю, что моя мама согласится. Он не понимал, почему сказал это. Его проблемы с родителями были темой, которую Кроули никогда и ни с кем не обсуждал — даже Анафема не знала ничего, кроме основной предпосылки, что его мать сильно осуждала его влечение к мужчинам, — и все же он был здесь, разговаривая с матерью человека, с которым он только недавно подружился именно по этому вопросу. Очень большая часть Кроули кричала ему, чтобы он придумал оправдание и убежал, убежал от всей этой ситуации и ушел как можно дальше от любящей и заботливой матери Сигана, но он не мог заставить свои ноги двигаться. — Мне так жаль, дорогой, — голос Мэгги тоже звучал искренне, и от этого почему-то стало еще больнее. — Это не ваша вина. — Ну что ж, — сказала она, и ее голубые глаза на мгновение вспыхнули серым светом, — ты должен слышать это, потому что, судя по всему, ты не получишь извинений от своей мамы, так что мне придется сделать это за нее. — Спасибо, — пробормотал Кроули. — Я рад, что у Сигана есть такая мама, как вы. Это хорошо, когда родители благосклонны. Ему повезло. Мэгги смотрела на него с нежностью, которая была так болезненно похожа на то, как смотрел на него Илай, поэтому Кроули опустил взгляд на свои поношенные позаимствованные туфли. Он не мог заставить себя поднять глаза, когда Мэгги заговорила снова, потому что боялся, что скажет еще что-нибудь безрассудное и глупое перед лицом такой неподдельной доброты. — Если тебе когда-нибудь понадобится мамино объятие, Кроули, пожалуйста, не стесняйся попросить Сигана связаться со мной. Я была бы счастлива. Кроули снова обнаружил, что не может подобрать нужных слов. Что он должен был на это ответить? Никто прежде не предлагал ему ничего подобного. Он даже не знал эту женщину, и вот она говорит ему, чтобы он позвонил ей, если ему понадобится ее обнять. На самом деле это не вычислялось. В этом не было никакого смысла. Он все еще пытался что-то сказать в ответ, когда Анафема снова появилась у его локтя. Она улыбалась, но как только увидела потрясенное выражение лица Кроули, ее губы нахмурились. — Здравствуйте, — вежливо сказала она, и в ее голосе прозвучала холодная нотка, которую Кроули никогда раньше не слышал. — Я Ана, подруга Кроули. Теплая улыбка вернулась на лицо Мэгги, и она пожала руку Анафеме. — Да, Кроули только что рассказывал мне о тебе! Я должна сказать, что твое платье очень красивое. — Благодарю, — в конце слов Анафемы все еще чувствовалась резкость, и каждые несколько мгновений она бросала тревожные взгляды в сторону Кроули. — Наверное, нам лучше пойти посидеть, — пробормотал Кроули. — Приятно познакомиться, Мэгги. И спасибо за… просто спасибо. — Я была рада. Наслаждайтесь вечером, вы двое! — Спасибо, — сказала Анафема и потянула Кроули к столикам, которые были зарезервированы для вечеринки Сигана. Однако, к его удивлению, она продолжала тащить его мимо них, игнорируя его протесты и держа его руку в тисках, пока они не вышли из столовой в боковой коридор. — Какого хрена, Ан? — Ты в порядке? — ее голос немного дрожал, и она казалась почти сердитой, так что Кроули отпрянул назад и оказался спиной к стене. — Я в порядке. — Ну и хрен с тобой, — огрызнулась Анафема, и эмоции в ее словах стали яснее. Это был не гнев, а страх. Она волновалась, по-настоящему искренне, и Кроули невольно заметил, что один уголок его рта дернулся в улыбке. — Что, черт возьми, произошло? — Я познакомился с мамой Сигана, — объяснил Кроули, пытаясь придать своему тону что-то успокаивающее (ему никогда раньше не приходилось делать этого, так что все прошло не очень хорошо, но, по крайней мере, он сделал усилие). — Она спросила меня, не моя ли ты девушка, и я ответил, что нет, а потом она спросила, не увлекаюсь ли я парнями, и все стало немного… — он неопределенно махнул рукой, — запутанно. Некоторое напряжение исчезло с лица Анафемы, когда она спросила: — Как запутанно? — Я случайно проговорился, что моя мама не поддерживает меня, и она предложила мне стать кем-то вроде замены, если она мне понадобится. Это просто застало меня врасплох, вот и все. — И ты в порядке? — Я в порядке. — Правда, ты в порядке? — Никогда не был лучше. Кроули позволил своей лучшей подруге повозиться с кривым галстуком и убрать несколько прядей волос с его глаз. Анафема иногда бывала груба, но, видимо, она превращалась в наседку, когда волновалась, так что Кроули просто прислонился спиной к стене и позволил этому случиться. Однако он солгал ей. Ему было не очень хорошо, и он понял это, когда сел рядом с Анафемой за один из столов. Сиган и Илай о чем-то смеялись, а мама Сигана держала за руку темноволосого мужчину и о чем-то шепталась с ним. Это была идеальная картина, видение счастливой семьи, и это заставило сердце Кроули непроизвольно сжаться. Этого у него никогда не будет. Никогда не наступит день, когда он сядет за один стол со своими родителями и мужчиной, с которым у него будут отношения. Если уж на то пошло, у него никогда не будет мужчины, с которым можно было бы поддерживать отношения. Предательский, но ревнивый осколок его сердца взял это время, чтобы полностью подняться, напомнив Кроули, что единственный мужчина, с которым он когда-либо хотел встречался, с которым он действительно хотел бы иметь отношения, в настоящее время сидит напротив него, краснея перед своим парнем и обсуждая их планы на оставшуюся часть лета. К черту все это, подумал Кроули. Действительно. Теперь я в порядке. Когда Илай произнес короткий тост за Сигана, прежде чем они приступили к трапезе, Кроули подумал о счастье, которое приносит ему хорошая чашка кофе. Когда Сиган схватил Илая за руку и потащил его в импровизированный танец посреди ресторана, Кроули подумал о дождливых днях, которые он любил проводить за просмотром фильмов с Анафемой. Когда Илай нежно поцеловал Сигана в губы в конце (довольно плохо спетой версии) «С Днем Рождения», Кроули подумал о чувстве чужих губ и остром привкусе алкоголя на их языке, и он попытался вспомнить, почему это было лучше. Я в порядке, сказал он себе, когда Анафема отвезла его домой. Я в порядке, когда он разделся до штанов и забрался под одеяло. Я в порядке, когда он задремал. Утром он загнал свою ревность и тоску обратно в яму, где им было самое место, и сделал то, что сделало его счастливым: отправился в Сент-Джеймсский парк и затерялся в этом мире только потому, что любил его и мог любить.

***