What There Isnt

***

Они сказали ему, что собираются приехать в город с визитом, но он сделал пометку в своем календаре не на тот день. Итак, Кроули был чрезвычайно потрясен, когда он выглянул из окна своего магазина и увидел, что его мама и папа идут к двери. — Черт, — сказал он и изобразил фальшивую улыбку, когда они вошли в магазин. — Привет, Мам! Привет, Пап. — Ты не выглядишь так, будто ждал нас, — сказала мама, ее голос был таким же холодным, как обычно, когда она говорила с ним в последнее время. Верно, с горечью подумал Кроули. Никаких «Привет, Энтони! Как твои дела?» Она не видела меня шесть чертовых месяцев, и даже не потрудилась поздороваться, прежде чем лезть на меня. Все еще слабо улыбаясь, Кроули встал из-за стола и заключил маму и папу в объятия. Отец ответил ему восторженным пожатием, и ему даже удалось немного потереть спину матери, прежде чем он отстранился. — Должно быть, я ошибся датой в календаре. Я думал, что увижу вас завтра, — но Кроули был уверен, что в его календаре на этот день что-то есть. Во второй половине дня у него было назначено два приема, но сейчас середина утра, так что до этого у него будет немного времени, чтобы побыть с родителями. — Все в порядке, Энтони, — его отец был голосом разума в любой ситуации, и просто слышать его слова было чем-то вроде утешения для Кроули. — У тебя есть время встретиться с нами сегодня? — Он, черт возьми, найдет время, — огрызнулась мама Кроули. — Мы приехали сюда не для того, чтобы не видеть его. — Это в тридцати минутах езды, дорогая. Мы можем приехать снова завтра, если понадобится. — У меня есть время, — прервал его Кроули, прежде чем они успели вступить в спор из-за него (снова). — Мне нужно сделать пару татуировок сегодня днем, но я думаю, что мое утро будет свободным. Едва эти слова слетели с его губ, Кроули понял, что было в его календаре. Кофе с Илаем. Сегодня суббота, и он должен был пить кофе с Илаем прямо сейчас. Кроули понял это, к сожалению, потому что Илай был уже на полпути через улицу, его вездесущая мягкая улыбка стала ярче, когда он увидел, что Кроули смотрит. Запаниковав, Кроули сделал тщетную попытку отмахнуться от него, отчаянно пытаясь избежать необходимости представлять Илая своей маме. Илай неверно истолковал попытку прогнать его как дружеский жест, на который он с энтузиазмом ответил, прежде чем открыть дверь в магазин Кроули. — Доброе утро! Кофе, да? — высокий певучий тенор Илая разнесся по комнате, и Кроули вздрогнул, когда его родители повернулись, чтобы поприветствовать друга. Кроули с ужасом наблюдал, как его мама осматривает Илая. Он практически видел, как крутятся шестеренки в ее голове, и не мог ничего поделать, кроме как наблюдать, как она делает дикие предположения о сексуальной принадлежности Илая, основываясь на том, как он был одет и как стоял (что было верным предположением, но не в этом было дело). Эти предположения подтвердились только тогда, когда ее взгляд остановился на булавке в форме радужного флага на воротнике Илая. Раздраженно фыркнув, она развернулась, темные глаза сверкнули на сына, рот уже открылся и заговорил, прежде чем Кроули успел что-то сказать в свою защиту. — Значит, это твой парень? — Нет, мам, — поспешно ответил Кроули, не обращая внимания на то, как покраснело лицо Илая (видимо, он понял суть ситуации, в которую попал). — Он просто друг, я… — Что мы тебе говорили об этом? — Ты сказала мне, что не одобряешь, но что ты любишь меня. — Замолчи, Энтони, — отрезала она, и отец Кроули вздрогнул и потянулся к ее руке, которую она отбросила. — Ты думал, что сможешь скрыть это от нас? Ты думал, что у тебя может быть парень и мы не узнаем об этом? Ты думал, что сможешь продолжать в том же духе, и мы никогда не узнаем об этом? — Мам, — начал Кроули умоляюще, в то же время как Илай сказал:  — Я думаю, что произошло какое-то недоразумение… Звук голоса Илая привел маму Кроули в ярость, и мышцы ее челюсти сжались, когда она впилась глазами-кинжалами в сторону Илая. — Это разговор между мной, моим мужем и моим сыном. Ты не имеешь к этому никакого отношения. Илай выглядел так, словно его ударили в живот, и Кроули почувствовал, что вот-вот растает на полу. — Шарлотта, — успокаивающе сказал отец Кроули, — Послушай Энтони, пожалуйста. Он говорит, что этот молодой человек не его парень, дай ему шанс объяснить… — Он знает, что сделал. Друг или не друг, мне все равно, — грудь мамы Кроули вздымалась, гнев окрашивал ее лицо красными и белыми пятнами. — Он знает, что я сказала, когда он впервые рассказал нам. Не вмешивайся, если хочешь вернуться домой. Не делай… — она указала на Илая, — этого. — Мам, — снова начал Кроули, и вся краска отхлынула от его лица, когда до него начали доходить слова, которые она сказала. — Пожалуйста, пожалуйста, выслушай меня. Пожалуйста, хотя бы посмотри на меня. Она не смотрела. — Пожалуйста, мам. Кроули наблюдал, как его мать сделала несколько глубоких вдохов, поправила блузку и повернулась к нему спиной. — Ты знаешь, как это исправить, Энтони, — а потом она вышла за дверь, даже не оглянувшись на осколки своего сына. — Папа, — прошептал Кроули, отводя взгляд от закрывающейся двери и двигаясь вперед, хватая отца за руку неумолимой, отчаянной хваткой. — Останься, пожалуйста. Позволь мне поговорить с тобой. Глаза отца были печальнее, чем Кроули когда-либо видел их прежде. Люди всегда говорили, что он похож на своего отца, и он знал, что из-за его глаз. Так что его убило, когда он увидел те же самые зеленые глаза, которые он видел в зеркале каждое утро, смотрящие на него вот так. Чем дольше Кроули смотрел на отца, тем яснее становился смысл этого взгляда. Это была не просто печаль. Это не было потерей или даже сочувствием. Это было горе. Траур. — Энтони, я… — отец опустил глаза в пол. — Я люблю тебя, но… мне нужно идти. Она никогда не простит мне, если я останусь. Я позвоню тебе вечером, хорошо? Извини. А потом он вырвал свое запястье из рук Кроули и ушел, плечи его слегка дрожали от слез, которые он не хотел показывать Кроули. На несколько слишком долгих мгновений воцарилась тишина, и, к величайшему изумлению Кроули, мир продолжал вращаться. Солнечный свет все еще струился в окна, люди все еще шли по улице, и гудение автомобильных клаксонов было таким же, как и всегда. Он не знал, что делать и куда идти, и особенно не понимал, как относиться к тому факту, что его мать только что ушла из его жизни. Но больше всего его поразило то, что он получил пулевое ранение в живот, — то, что отец последовал за ней. Отец Кроули всегда ему сочувствовал. Когда девятнадцатилетний Кроули вышел вперед и сказал, что ему нравятся мальчики, отец держал его за руку, а мать разглагольствовала о его «жизненном выборе». Позже, когда он плакал, отец обнимал его и шептал на ухо успокаивающие слова. Какая-то часть Кроули знала, что его мать будет достаточно рассержена, чтобы выполнить свое обещание вычеркнуть его из своей жизни, но он никогда не думал, что его отец сделает то же самое. Так что Кроули стоял неподвижно, потрясенный до глубины души, и позволил тихим слезам скатиться по его щекам, пока он смотрел на то место, где на полу, где стояли его родители, лежали ободранные останки его сердца, истекающие кровью. После всего, что только что произошло, Кроули забыл, что он не один в магазине. Мягкое прикосновение руки Илая к его плечу заставило его подпрыгнуть, и он резко обернулся с заплаканным лицом, искаженным гневом. — Кроули, — тихо сказал Илай. — Мне очень жаль. — Не надо, — Кроули знал, что это жестоко, знал, что он должен позволить Илаю остаться с ним, знал, что он не должен быть один, но булавка на ошейнике Илая насмехалась над ним, а нежность в глазах Илая резала его душу, поэтому он сорвался. — Уйди. Илай не двинулся с места, поэтому Кроули зарычал и подтолкнул его к двери. — Я сказал уйди, Илай. — Позволь мне помочь, пожалуйста, — голос Илая был невыносимо мягким, и Кроули подавился рыданием. — Оставь. Меня. Блин. Одного. Когда Илай ушел, он оглянулся назад, и от этого боль стала еще сильнее. Если бы несколько вещей были другими, все в мире Кроули могло бы остаться в состоянии приблизительной близости. Если бы он правильно вписал дату визита родителей в календарь, если бы вовремя вспомнил о встрече за чашкой кофе с Илаем, чтобы отправить ему сообщение и отменить встречу, если бы он не был таким гордым… в голове Кроули постоянно крутилось это глупое, безнадежное, бесполезное слово из четырех букв. Но время не бежит вспять, даже если его попросить, поэтому Кроули застрял здесь и сейчас. Другое дело, что время не останавливается, чтобы дать вам время, чтобы восстановить самообладание. Это был рабочий день, и у Кроули было два запланированных приема. У него не было времени оставаться на месте, поэтому он смахнул слезы с лица и неуклюже перевязал оборванные концы веревок, которые держали его вместе. Сделав это, он поднял свое искалеченное сердце с пола и запихнул его обратно на свое место в груди. Он может развалиться на куски позже. Позже, в тот же вечер, в кармане у него зазвонил сотовый телефон. Кроули сидел перед телевизором, пытаясь сосредоточиться на жизни людей на экране и не думать о событиях своего дня, но вибрация в его кармане заставила это усилие резко остановиться. — Привет, пап, — он ненавидел, как сильно дрожал его голос, ненавидел, что его поганое сердце подпрыгивало от надежды, что его отец позвонил, чтобы извиниться. — Энтони, мне нужно, чтобы ты выслушал меня очень внимательно, хорошо? — Да, — его надежды таяли с каждой миллисекундой. — Твоя мать не хочет с тобой разговаривать, но просила передать, что ты не должен звонить и приходить домой, пока не придумаешь, как избавиться от этого влияния, — сердце Кроули снова выпало из груди, приземлившись на пол с глухим стуком. — Мне очень жаль. — А как же ты? — Кроули чуть не закричал. Он не знал, что может быть так зол, но где-то между подтверждением того, что ему не рады дома, и извинениями отца он понял, что такое ярость. — Ты тоже не хочешь меня видеть или слышать? Последовала пауза, и статика, потрескивающая на линии, обожгла ухо Кроули. — Дело не в этом, сынок. Конечно, я хочу тебя видеть. Просто… ну, она сказала, что у меня есть выбор. — И я не вышел на первое место, — это был не вопрос, потому что он уже знал ответ. Кроули ощущал ровность собственных слов и горечь собственного гнева, вызванного адским пламенем и серой. — Ты выбрал ее. — Мне очень жаль, Энтони. — Да, это чертовски похоже на правду. И снова молчание отца было достаточным ответом, и невольный смех сорвался с губ Кроули, разрывая порезы на горле. Смех был невеселым и высоким, и Кроули был в ужасе от того, что он мог даже издать такой звук, но это было честно. — Я люблю тебя, ты это знаешь? — и черт возьми, это было просто непостижимо жестоко, так что Кроули снова засмеялся своим глухим смехом. — Ты любишь меня, но недостаточно, я знаю. Я понял, — Кроули не мог дышать, но заставил себя произнести слова, которые, как он знал, ему, вероятно, никогда больше не представится случай произнести. — Как бы то ни было, пап, я тоже тебя люблю. А потом он повесил трубку, потому что больше ничего не мог сделать, и рухнул лицом вниз на кровать, его крик заглушило темное постельное белье.

***

Кроули сидел на диване и пил чересчур сладкий чай, который принесла ему Анафема в термосе, когда услышал тяжелые шаги на лестнице перед своей квартирой. — Ан? — она должна была вернуться только через несколько часов, но, возможно, один из ее уроков был отменен. — Не совсем, — сказал Илай из-за его спины, и грудь Кроули немного напряглась. — Прости, что врываюсь, но твоя входная дверь была не заперта. Если однажды меня убьют из-за того, что Анафема забыла запереть мою чертову дверь, я вернусь призраком, чтобы убить ее за это, подумал Кроули. В какой-то момент он подумал о том, чтобы произнести эту шутку вслух, но это было не похоже на то, что действительно подходит для такого типа ситуации. Последнее, что он сказал Илаю, было приказание оставить его в покое, и Кроули не знал, как из этой ситуации выйти. Ему многое хотелось сказать, но он, казалось, не мог произнести ни слова, так что он ограничился — О, привет. — Привет. — Что ты здесь делаешь? — Принес тебе печенье, — сказал Илай, подошел и положил на колени Кроули завернутый в фольгу сверток. — Сиган сделал их для тебя. — Очень мило с его стороны, — пробормотал Кроули. Илай осторожно присел на подлокотник мягкого кресла рядом с телевизором, наблюдая за Кроули с выражением, в котором смешались интерес и беспокойство. Кроули терпеть не мог, когда Илай смотрел на него так, словно знал каждую мысль в его голове; это было именно то уязвимое и беспомощное чувство, которое Кроули обычно старался избегать, и Илай просто очень хорошо заставлял его чувствовать это (и, следовательно, был чем-то, что Кроули совсем не радовало). Поэтому он принялся разворачивать сверток с печеньем и попытался заставить волосы на затылке остаться лежать ровно. Тишина ревела в ушах Кроули, поэтому он заговорил снова, прежде чем сунуть в рот одно из имбирных печений Сигана. — Извини, что накричал на тебя, — у него не было привычки извиняться. Слова казались неуклюжими и странными на его языке, но все было предпочтительнее, чем сидеть в тишине под понимающим взглядом Илая, направленным на него. — Все в полном порядке. Я прощаю тебя, — тишина повисла снова, и на этот раз Кроули понятия не имел, как ее нарушить. Илай, однако, сделал это сам. — Как у тебя дела? — Не знаю, Илай. Мои родители больше не хотят меня видеть, потому что я люблю мужчин и у меня есть друзья-мужчины, которые тоже любят мужчин. Это прозвучало немного резче, чем Кроули хотел, и он пожалел об этом, как только сказал это. — Извини, — сказал он бисквитам, все еще не в силах смотреть Илаю в глаза. Это слово все еще резало ему язык, но он проглотил странное чувство глотком теплого чая. — Ты имеешь полное право злиться, Кроули, — и без того мягкий голос Илая приобрел дополнительный слой мягкости. — Кроме того, мне знакомо это чувство. Кроули резко вскинул голову. — Тебе что? Илай пожал плечами и наклонился, чтобы взять печенье из стопки на коленях Кроули (что показалось Кроули немного забавным — он принес их для Кроули, не так ли?). — Я уехал из Суонси в семнадцать лет, потому что устал от того, что мои родители смотрят на меня так, словно хотят, чтобы я просто исчез. Я не видел смысла оставаться рядом с людьми, которые ненавидели меня за то, что я не выбирал и не мог контролировать, — он откусил крошечный кусочек печенья, по-видимому, не подозревая о бомбе, которую только что сбросил на Кроули. — А, — тупо сказал Кроули. Судя по всему, его рот и мозг работали не совсем на той частоте, но ему удалось выдавить: — Мне жаль. — Все в порядке. Думаю, все сложилось к лучшему. Одна из темных бровей Кроули скользнула вверх по лбу. — А? Как ты это себе представляешь? — Теперь я счастливее, — сказал Илай, одарив Кроули еще одной нежной улыбкой и откусив кусочек печенья. — Но они же твоя семья, — это прозвучало глупо, когда он произнес это вслух, но именно эта мысль крутилась в голове Кроули в течение тридцати часов с тех пор, как его отец и мать оставили его стоять посреди магазина. Илай усмехнулся, и смущение Кроули только усилилось. — Нет, — просто ответил он. — Это не так. Не совсем. — Они… они и есть семья, — настаивал Кроули. — Семья — это не только люди, с которыми ты родился, — объяснил Илай. — Конечно, у некоторых людей есть семьи, построенные для них, но иногда эти «семьи» не очень хороши. Так что я не думаю о своих родителях как о своей семье. У меня есть другая. — Каким образом? — Я создал ее сам. Я нашел очень хороших людей, которые заботятся обо мне, и они любят меня безоговорочно. У меня есть старшие друзья, которые похожи на моих родителей — они живут за городом, и я каждый год приезжаю к ним на Рождество. Некоторые из тех, с кем я познакомился в универе, — мои братья и сестры. — Это и есть твоя семья? — Да, — сказал Илай, его темные глаза сверкнули. — Те, кого мне дали, не любили меня по-настоящему. Поэтому я нашел тех, которые любят. — Мой отец любит меня, — сказал Кроули, автоматически защищаясь, даже когда у него не было причин для этого. Илай кивнул, сунул в рот последний кусочек печенья и принялся тщательно его жевать, не отрывая взгляда от потолка, словно пытаясь разглядеть слова, написанные кем-то невидимыми чернилами. Когда он наконец заговорил, его слова заставили Кроули почувствовать себя так, словно кто-то прижег раны в его груди. Слова причиняли боль, но они остановили кровотечение. — Я думаю, ты поймешь, что есть разница между «Я люблю тебя» и «я люблю тебя, но»… Семьи не говорят «Я люблю тебя, но». Семьи говорят «Я люблю тебя». У Кроули не было ответа на это, но это было нормально. Иногда молчание может быть как хорошим ответом, так и плохим. В комнате воцарилась легкая тишина, и хотя Кроули не совсем понимал, как это произошло, его легкие стали действовать лучше, и он начал дышать по-настоящему. С тех пор как случился инцидент с его родителями, он дышал неглубоко и едва получал достаточно кислорода, чтобы продолжать что-либо делать, и он думал, что так будет всегда. Не было похоже, что есть способ исправить это, не было похоже, что он когда-нибудь вернется к нормальной жизни. Но вот он сидит на диване и смотрит, как Илай пережевывает второй бисквит, и ему становится легче дышать. Это не все исправило. Это даже не сделало большинство вещей лучше. Боль в груди никуда не делась, и каждый удар сердца и расширение легких заставляли ее биться снова и снова. Но Илай остановил кровотечение. На груди у него всегда будут шрамы, напоминающие о себе, и они будут рваными, уродливыми и болезненными на каком-то уровне навсегда. Но Кроули поймал себя на том, что вспоминает, как исчезают шрамы, и этой мысли было (по крайней мере, на время) достаточно. Примерно через четверть часа Кроули снова обрел дар речи. Его хватило ненадолго, и Кроули потряхивало, но он смог спросить: — А ты будешь в моей семье, Илай? Улыбка, вспыхнувшая на лице Илая, заставила погаснуть самые яркие сверхновые. — Только если ты будешь в моей. Вещи не были исправлены. На самом деле это было невозможно. Но на израненном сердце Кроули было наложено несколько новых швов чистейшей белой нитью, и это было гораздо лучше, чем ничего.

***