What There Isnt

***

Он не должен был пропустить звук голоса своего отца. На самом деле прошло не так уж много времени с тех пор, как они в последний раз разговаривали, и они определенно гораздо дольше не разговаривали в прошлом. Но каким-то образом, в жестоком и не поддающемся логике акте измены, сердце Кроули все равно болело. Итак, он сидел за столом и красил ногти ровным слоем черного лака. Он потерял себя в ритме этого движения, позволил своему разуму стать пустым и просто следовал за движениями. Нарисовать слой, перейти к следующему пальцу, к следующему и к следующему, ждать, пока эта рука высохнет (и стараться тем временем не позволять своему разуму блуждать в направлении улыбки, объятий и смеха отца), сделать все это снова. Слой ясности, два слоя черноты, еще один слой ясности. Легко. Несложно. Пока он красил верхний слой на безымянном пальце, его мобильник стукнулся о столешницу, жужжа от входящего звонка. Сердце Кроули подпрыгнуло к горлу, и по какой-то безумной причине он ожидал увидеть «папа» на определителе номера. Это был не его отец. Это никогда не могло быть правдой, но он все равно почувствовал, что его грудь немного сжимается от разочарования. Нет, имя на экране было Илай Фель, и Кроули так быстро схватился за него, что размазал один из своих все еще влажных ногтей. Моя семья, напомнил он себе, поднося трубку к уху. Моя настоящая семья. — Привет, — сказал Кроули, изо всех сил стараясь говорить спокойно. Илай никогда не звонил ему раньше, поэтому у него было неприятное чувство, что что-то пошло не так, чтобы он мог это сделать. Как только Илай заговорил, это чувство усилилось, и желудок Кроули провалился в ботинки. — Ты дома? — Да. — Это действительно очень неловко, но я снаружи. Ты в настроении для посетителей? На самом деле это было не так, но то, что посетителем был Илай, имело большое значение, поэтому он сказал, что спустится, чтобы отпереть дверь, и практически побежал вниз по лестнице. Через окно Кроули видел, как Илай расхаживает взад-вперед, купаясь в бледном, слишком ярком свете луны и уличных фонарей. Подойдя ближе к двери, Кроули увидел, что рукава рубашки Илая — длинные, несмотря на то что стояла середина лета, Кроули и Сиган не раз безжалостно дразнили его за это — были небрежно закатаны до локтей, а галстук-бабочка, без которого Илай никогда никуда не ходил, отсутствовал на шее. Первой мыслью Кроули было, что он никогда раньше не видел так много кожи Илая. Его второй (и гораздо более важной) мыслью было то, что Илай выглядел ужасно, поэтому он молча открыл дверь и жестом пригласил Илая войти. Илай выглядел потерянным. Это был единственный способ описать его, на самом деле. Он оглядывал темную лавку Кроули так, словно никогда не бывал здесь раньше, и его взгляд ни на чем не задерживался дольше, чем на долю секунды. Кроули слышал его дыхание, слишком неглубокое и слишком быстрое, так что он знал, что происходит, хотя и не понимал почему. Илай был чем-то напуган, и Кроули слишком хорошо знал, каково это. — Пошли, — сказал Кроули более мягким голосом, чем когда-либо в своей жизни. Он потянулся к плечу Илая, только в последнюю секунду вспомнив, что его ногти все еще были влажными и что он не хотел, чтобы мазки черного лака для ногтей попали в волосы Илая (очень светлые и очень мягкие на вид, о Боже, ему нужно было привести голову в порядок). Когда они поднялись по лестнице, Илай рухнул на диван. Он все еще не произнес ни слова, что было далеко за пределами беспокойства. За все время, что Кроули знал Илая, он никогда не видел его таким тихим так долго. — Илай, — мягко произнес он, не давая себе снова протянуть руку. — Чай или виски? Илай слегка вздрогнул и посмотрел на Кроули так, словно тот забыл, где находится. — О, мне так жаль, Кроули. Ты что-то сказал? — Я спросил, хочешь ли ты чаю или виски. — Чай, — сказал Илай, его обычно мягкая улыбка выглядела натянутой и вымученной. Что-то сжалось в груди Кроули, когда он прошел на кухню и поставил чайник. По прошлому опыту он знал, что любимым чаем Илая был улун, но у него не было под рукой ни одного, поэтому он остановился на ромашке. Когда он сел в кресло у дивана, закинув длинные ноги на подлокотник и прижавшись всем телом к спинке стула, Илай даже не заметил, что снова появился в поле зрения. Кроули сначала ничего не говорил. Он просто смотрел, просто прослеживал глазами линии тела Илая и пытался найти подсказки о том, что могло пойти не так с языком тела Илая. Обычно, если Илай сидел и не держал руку Сигана, его руки были чопорно сложены на коленях. Теперь, однако, они были сжаты в его кудрях. Его большие карие глаза были плотно зажмурены, а мягкий розовый рот, обычно изогнутый в улыбке, был плоским и опущенным по краям. Даже округлые края тела Илая казались более острыми и прямыми, как будто он забыл быть таким, каким был раньше. Это, мягко говоря, сбивало с толку, поэтому, когда Кроули снова встал, чтобы налить чай, он вернулся с почти полной бутылкой виски (дешевого, как и все, что обычно пил Кроули). Он полагал, что не повредит иметь возможность выбора, а Илай выглядел так, как будто он нуждался в этом. Он с тяжелым стуком поставил бутылку и обе кружки с дымящимся чаем на кофейный столик и пошел за лаком для ногтей, который лежал на другом столике, наполовину открытый. На кухне он посмотрел на свои ногти и увидел, что все они, кроме одного, были помяты или запачканы, поэтому он исчез в ванной и вернулся с ватными дисками и ацетоном. Илай снова вздрогнул, когда Кроули поставил чашку с чаем и ликером, но с тех пор не сделал ни малейшего движения, чтобы прикоснуться к ним. Поэтому, прежде чем приступить к перекрашиванию ногтей, Кроули подтолкнул через стол кружку Илая с чаем — в нем было почти столько же сливок и сахара, сколько в настоящем чае, который Илай любил, и который вызывал у Кроули отвращение, — и откашлялся. Как и прежде, что-то в Илае, казалось, вернуло его в этот мир реальности, и извинение слетело с его языка прежде, чем Кроули успел что-то сказать. — Прости. Я действительно не весь здесь сегодня, не так ли? — Да, — признался Кроули, вытирая пропитанный ацетоном кусок ваты о свои испорченные ногти. — Возможно ли, что этот спонтанный ночной визит связан с причиной, по которой ты такой? Илай покраснел, а Кроули занялся тем, что снимал с пальцев остатки лака. — Вообще-то я не собирался сюда приходить. Это просто… случилось. Я шел, чтобы прояснить голову, а потом поднял глаза и увидел твой магазин, но мне потребовалось около получаса, чтобы позвонить тебе. — Почему? — Потому что я не хотел тебя беспокоить, — сказал Илай, делая слишком большой глоток чая. Шальная капля скатилась по подбородку и капнула на воротник рубашки, и Кроули увидел, как она превратилась в крошечное коричневое пятнышко. Это тоже было необычно. Илай был почти мучительно осторожен со всем, что он клал в рот; он брал крошечные кроличьи кусочки любой еды, разрезал еду на небольшие порции и никогда не помещал в рот достаточно жидкости, чтобы та рисковала пролиться на рубашку. И наоборот, одна из причин, по которой Кроули всегда носил черное (хотя он никогда не признавался в этом, потому что хотел, чтобы люди думали, что он нервный и опасный, и эта часть настоящей причины полностью разрушила бы этот образ), заключалась в том, что он проливал какую-то еду или питье на себя почти каждый раз, когда он ел или пил, и черная одежда не показывала так много пятен. Илай не раз отчитывал его за то, что он делает более разумные глотки, и Кроули обычно отвечал на эти замечания закатыванием глаз или очень зрелым высовыванием языка. Поэтому было непривычно и почти неприятно видеть, что Илай не только позволил капле чая коснуться своей рубашки, но и, казалось, не осознавал, что это произошло. — Ты бы меня не побеспокоил, — сказал Кроули, который был настолько близок к «я рад, что ты позвонил», насколько он это было возможно. — Возможно, и так. — Ты не побеспокоил меня. Илай снова потянулся за чаем, и на этот раз его взгляд на мгновение задержался на бутылке виски, как будто он только что заметил ее. — Кажется, я сказал «чай», Кроули. Кроули пожал плечами и ухмыльнулся Илаю. — Я принес его на всякий случай. Как только он заговорил, то понял, что невольно повторил надпись на обложке своей теперь уже очень любимой книги о том, как важно быть серьезным. Он прочитал ее не меньше пяти раз с тех пор, как получил, и все равно каждый раз улыбался. Была ли улыбка вызвана умной формулировкой или тем фактом, что она была от Илая, очевидно, не имело никакого значения. Случайный повтор Кроули на собственные слова Илая был чем-то, что Илай обычно уловил бы, но в его нынешнем состоянии бедствия все, что он мог сделать, это жалко попытаться улыбнуться, когда потянулся за бутылкой. Когда Илай опрокинул бутылку в рот, у Кроули от удивления отвисла челюсть. Илай был настолько корректен, что Кроули подумал, что он попросил бы стаканы или, по крайней мере, вылил бы в свой чай несколько рюмок, но он, очевидно, ошибся. Сделав несколько глотков, Илай скорчил гримасу и снова закрыл бутылку, поставив ее на стол с глухим стуком стекла о дерево. — Это очень плохой виски. Кроули резко вернул челюсть на место и нахмурился. — Да, но главное — это алкоголь. — У тебя нет никаких стандартов. — Да, — он снова склонился над своими руками, рисуя ногти точными мазками. — Я должен буду принести тебе ликер получше. Напомни мне. — Не надо, — буркнул Кроули. Дешевый алкоголь работал так же хорошо, как и более качественный — он напивался, — поэтому было действительно просто экономно не тратить деньги. — Да, но я буду приносить, — фыркнул Илай. При этих словах Кроули оторвал взгляд от своих пальцев, пытаясь понять, осознает ли Илай подтекст этого заявления (а именно, что в будущем Илай будет достаточно часто бывать в квартире Кроули, чтобы иметь собственный запас алкоголя). Если он и знал, что сказал, то не подал виду. Он снова уставился в пространство, лениво сжимая ладони, пока сидел. Люди на самом деле не приходили к Кроули с личными проблемами, потому что любой, кто знал его, знал, что он был так же хорош в поддержке, как и в том, чтобы быть нормальным. Но, учитывая, что Илай угрюмо сидел на диване Кроули и выглядел так, словно кто-то ударил его по голове крикетной битой, он, очевидно, не подумал об этом. Так что, поскольку он не знал, что еще можно сделать, Кроули решил попытаться пошутить и посмотреть, сможет ли он заставить своего друга улыбнуться, прежде чем прыгнуть в то, что, черт возьми, привело Илая в его квартиру в этот час ночи. — Тогда ты можешь взять с собой свои вещи. Все равно это будет лучше, чем с Ан… она берет у меня все, что хочет, не спрашивая, — он надеялся на улыбку, но Илай даже не взглянул на него в знак того, что он заговорил, поэтому Кроули поставил свой лак на стол и наклонился вперед. — Что, черт возьми, происходит, Илай? — Сиган. Мгновенно ревность и гнев, которые Кроули спрятал, вспыхнули в его груди с небывалым жаром. — И что же он сделал? Илай поднял руки и сделал успокаивающее-ты-идиот движение, темные глаза расширились от шока от яда в голосе Кроули. — Ничего, он ничего не сделал! Он просто… ну, ему сделали предложение работать в Лувре, и он собирается его принять. — О, — гнев сменился страхом, который Кроули попытался скрыть, снова наклонив голову и нанося чистый лак на свои недавно почерневшие ногти. — Он хочет, чтобы я поехал с ним в Париж, — и он поедет. Кроули предвидел это. Он знал, что дружба в его жизни всегда приходит со сроком годности; эта закончилась просто немного (намного) раньше, чем он хотел. — Я слышал много хорошего о выпечке в Париже, — Кроули пытался пошутить, но это прозвучало ровно, его голос был хриплым от напряжения в горле. Медленно и не поднимая глаз, Кроули навинтил колпачки на бутылки с лаком для ногтей и отложил их в сторону, осторожно дуя на готовые ногти, чтобы помочь им быстрее высохнуть. Он чувствовал, как напряженный взгляд Илая сверлит его макушку, но не мог заставить себя поднять глаза и посмотреть ему в лицо. Он не думал, что сможет выдержать эмоциональный удар, глядя в глаза своей семье, когда она скажет ему, что снова уходит. — Я не хочу ехать с ним, — выпалил Илай, и сердце Кроули опасно подпрыгнуло в груди. — В этом-то и проблема, понимаешь? Я не хочу ехать в Париж. Кроули почувствовал необходимость уточнить, потому что в том, что только что сказал Илай, было два совершенно разных утверждения типа «я не хочу ехать». — Ты не хочешь ехать в Париж или не хочешь ехать с Сиганом? — Я не могу уехать из Лондона, — бутылка виски вернулась в трясущиеся руки Илая, и он сделал еще один глоток, поставив открытую бутылку на колени и все еще держа ее одной рукой за горлышко. — Моя жизнь здесь, я не могу уехать. — Итак, эта работа. Сиган не останется здесь? Илай покачал головой, и его спутанные кудри подпрыгнули и запутались еще сильнее. — Нет. Работа в Лувре — его мечта. Он будет работать доцентом — что, по-моему, ниже его достоинства, он слишком умен для этого, — но он говорит, что сумеет пробиться наверх, — еще одна порция дешевого виски Кроули исчезла в глотке Илая, и Кроули почувствовал непреодолимое желание забрать бутылку. Обычно он был за то, чтобы люди напивались до беспамятства, когда им нужно было подавить свои чувства (именно так он жил большую часть времени, поэтому он не мог точно осуждать это в других), но это было похоже на разговор, который должен был произойти, и Илай должен был быть достаточно последовательным, чтобы говорить и понимать. Поэтому Кроули сделал шаг, который, возможно, был не очень мудрым, и сказал: — Эй, ты не хочешь поделиться бутылкой, приятель? — и Илай, вечный даритель, отдал его без раздумий. Кроули сделал маленький глоток из бутылки, закрыл ее крышкой и поставил на пол рядом со своим стулом. Он искал слова утешения, но единственное, что пришло ему в голову, — это вопрос, который, как он думал, никогда не сорвется с его губ. Он не был уверен, что хочет знать ответ на этот вопрос, но все равно решил задать его. К тому времени, когда он набрался решимости действительно задать вопрос, прошло больше минут, чем ему хотелось бы, и Илай снова дергал себя за кудри. — Ты его любишь? Илай уставился на него, его глаза уже немного остекленели от значительного количества выпитого алкоголя. — Что? — Сиган, — сказал Кроули. — Ты его любишь? — Я… не в этом смысле, нет, — тело Илая затряслось от икоты, и Кроули подавил смешок. Легкий. — Я очень забочусь о нем — он хороший человек, понимаешь? И я ему нравлюсь. Но я еще не влюблен в него. — И все же? — это последнее слово задело ревнивую часть души Кроули, и что-то близкое к разочарованию грызло его желудок. — Я думаю, что мог бы влюбиться в него, если бы у меня было больше времени, — сказал Илай, немного опустившись на диван и обхватив руками свой мягкий живот. Это выглядело немного ближе к норме. Не идеально, потому что у Илая была безупречная осанка, но ближе. — М-м-м. Илай вздохнул и откинул голову на спинку дивана. — Я не хочу причинять ему боль. Кроули поднял бровь. — Что ты сказал, когда он спросил тебя? — Что я подумаю… подумаю об этом. — Но ты же не хочешь ехать. — Нет, — печально ответил Илай. — Не хочу ехать. Кроули с минуту молчал, просто наблюдая, как по щекам Илая катятся тихие слезы. Почему-то было удивительно видеть, что это лицо Илая так сильно отличается от обычного. Радость исчезла, и Кроули подумал, что он очень похож на маленького ребенка, заблудившегося в супермаркете. В конце концов Кроули откашлялся и сказал единственное, что смог придумать. — Мне очень жаль, Илай, — послышался всхлип, а потом Илай сказал что-то такое, отчего у Кроули перехватило дыхание. — И мне тоже. К тому времени, как Илай перестал плакать, блеск на пальцах Кроули затвердел, и он без единого слова вернул бутылку виски Илаю. Илай смотрел на него несколько секунд, очевидно, обдумывая, насколько он действительно хочет напиться, прежде чем сделал два больших глотка и протянул Кроули остальное (чего было достаточно, чтобы заполнить примерно дюйм на дне бутылки — очевидно, Илай решил, что итак выпил больше нормы). Ухмыльнувшись, Кроули прикончил бутылку и отставил ее в сторону, наслаждаясь жжением на языке и ожидая, когда начнется легкое жужжание. В течение следующих нескольких часов Кроули уговорили открыть вторую бутылку, и к тому времени, когда пробило четыре часа утра, Кроули и Илай были уже на трех простынях и говорили о любви. — У тебя нет ни парня, ни девушки, — заметил Илай, тыча в грудь Кроули дрожащим пальцем. — Не-а, — сказал Кроули. — Оно того не стоит. Илай не понимал. — Но это же весело. И мило. — А? — мозг Кроули с трудом поспевал за ним. — Обниматься, — решительно сказал Илай. Он говорил, как пятилетний ребенок, но Кроули был слишком пьян, чтобы заметить это. — Парни хорошо обнимают друг друга. — Откуда мне знать. Если бы глаза Илая могли выпасть из его головы, они бы выпали. — Ты никогда не обнимался? — Не-а, — повторил Кроули. — Как я и сказал: чувства, они слишком сложны, слишком жестки. — Я люблю обниматься, — прошептал Илай, наклоняясь ближе, как будто делился самым сокровенным секретом в мире. — Говорят, через это передается информация. Кроули фыркнул. — И чем тебе тогда не нравится секс? — сам Кроули, как бы там ни было, определенно не любил секса, но у него была привычка соблюдать приличия. — Никакого секса, — сказал Илай, внезапно став очень серьезным и немного более последовательным, чем позволяли законы биологии. — Я асексуал. Не занимаюсь сексом, нет. Всю ночь пропитанный алкоголем мозг Кроули настойчиво напоминал ему, что у Илая очень соблазнительные губы, но ему удавалось постоянно думать о Сигане, и это удерживало его от очень глупых поступков. Однако в тот момент, когда Илай произнес вслух слово «асексуал», Кроули почти забыл о Сигане. К счастью, однако, его логика сработала, и он сумел разыграть свой навес как пьяный спад. Поэтому вместо того, чтобы поцеловать Илая, Кроули сказал: — Я тоже. Илай моргнул, глядя на него. — А? — Асексуал. Я тоже. — Никакого секса? — Никакого секса. — Никакой секс не хорош. — Да, — согласился Кроули, слишком увлеченный мегаваттной ухмылкой Илая, чтобы понять, что он только что впервые в жизни сообщил кому-то об этом конкретном факте. Даже Анафема не знала этого, а теперь знал Илай. — Значит, ты не занимаешься сексом, но и не хочешь иметь отношения… отношения, — сказал Илай, осторожно замедляя свою речь, чтобы убедиться, что он правильно понял слово. — Да. — Я тебя не понимаю, — сказал Илай. — Это глупо. И Кроули ответил на это так же, как всегда, только чуть более невнятно: — Это разумно. Илай что-то проворчал ему в ответ, прежде чем завалиться на бок и зарыться всем телом в подушки дивана. Со своего места на стуле Кроули видел открытые глаза Илая и чувствовал, как они смотрят на него. — Спокойной ночи, Кроули, — тихо сказал Илай, и Кроули не смог сдержать улыбки. — Ночи. Когда Кроули проснулся утром, он услышал, как Илай простонал «О Боже» с дивана, и, несмотря ни на что, Кроули усмехнулся в подушку. Он встал и поплелся на кухню, нерешительно помахав кремово-белой глыбе на диване. Комок что-то проворчал ему в ответ. Кроули, конечно, страдал от похмелья, но раньше ему было гораздо хуже. Он вспомнил все, что произошло прошлой ночью, и, готовя чай и тосты, обнаружил, что на самом деле хотел бы забыть некоторые вещи. Теперь Илай знал его секреты. Он знал об антиромантических вещах, что означало, что он знал, что Кроули был трусом ради защиты своей собственной безопасности, и он также знал об асексуальности Кроули. Тем не менее, чем больше Кроули думал об этом, тем больше он понимал, что это было немного облегчением, когда кто-то другой знал о его сексуальных предпочтениях (или, скорее, об их отсутствии), и что это было очень утешительно, когда этот другой человек был его другом и таким же асексуалом, как и он. Итак, когда чай был заварен и тосты намазаны маслом, Кроули подошел к кофейному столику с аурой неуютного счастья. — Никогда, — сказал Илай в подушку, прижатую к его лицу, — никогда не позволяй мне пить так много. Снова. — Никаких обещаний, — сказал Кроули. — Здесь. Чай, тосты, и парацетамол. Илай поднял голову и тупо заморгал, глядя на Кроули. — Спасибо. — Не стоит благодарности. Пей свой чай, тупой идиот. Ответная улыбка Илая была частично скрыта кружкой, которую он поднес к губам, но Кроули знал, что она все равно была там, и его сердце забилось немного сильнее в груди.

***

Сиган Томас стоял в магазине Кроули, его бутылочно-рыжие волосы блестели в свете ламп над головой. Он улыбался, но в этой улыбке было что-то печальное, и Кроули не знал, что с этим делать. — Пришел сделать еще одну татуировку? — Нет, — ответил Сиган, с привычной грацией прислонившись к дверному косяку. — Я хотел поговорить с тобой. Необъяснимо, но вспышка страха пронзила тело Кроули, и он почувствовал, что пытается проглотить полный рот ватных шариков. — А? — Я так понимаю, что ты знаешь обо мне и Илае, — это прозвучало совсем не обвиняюще, а просто констатация факта, поэтому Кроули кивнул. Он встретился с Илаем за их обычным кофе четыре дня назад (это было через четыре дня после инцидента с виски и сном на диване), и Илай сказал ему, что порвал с Сиганом. Он не видел смысла в продолжении отношений, которые неизбежно должны были закончиться; он думал, что затягивание их просто причиняет ненужную боль им обоим, поэтому он покончил с этим. Последний раз Кроули слышал, что Сиган пробудет в Лондоне чуть меньше месяца. — Да, мне очень жаль это слышать. — Спасибо. Кроули теребил внутренние швы своих карманов, ища, что бы сказать. — Поздравляю с работой, приятель. — Спасибо, — повторил Сиган, но на этот раз его улыбка стала чуть ярче и чуть менее печальной. — В любом случае. Я пришел, потому что хотел сказать тебе спасибо. Кроули ожидал совсем другого. Ну, на самом деле он ничего не ожидал — он был немного потерян в своем замешательстве по поводу решения Сигана вообще прийти в салон — но как только Сиган поблагодарил его, он понял, что есть по крайней мере одна вещь, которую он не ожидал. Поэтому он тупо уставился на Сигана и сказал: — Что? — Спасибо, — повторил Сиган. — За что? — За то, что не вмешивался в то, что происходило между мной и Илаем. Лицо Кроули вспыхнуло. — С чего бы мне это делать? — Потому что он тебе нравится, — то, как Сиган сказал это, было совершенно буднично, так же бесстрастно и практично, как если бы он только что констатировал исторический факт или прокомментировал голубизну неба. Никто никогда в жизни не обвинял Кроули в том, что ему кто-то нравится; он был очень осторожен, чтобы не испытывать чувства, связанные с романтикой, и все же здесь был Сиган, заявивший, что Кроули был влюблен в Илая простым языком посреди бела дня. — Я тебя умоляю, — запротестовал Кроули. — А я тебя нет, — ухмыльнулся ему Сиган. — Конечно, влюблен. — Нет, правда, — сказал Кроули, защищаясь, несмотря на то, что его щеки соответствовали волосам Сигана. — Я не влюблен. — Когда я впервые попросил Илая пойти со мной в музей, ты смотрел на меня так, словно хотел, чтобы я исчез. В первый раз, когда я присоединился к вам за кофе, ты смотрел на меня так, будто замышлял мое убийство. С тех пор это стало труднее увидеть, но иногда я все еще чувствую, что ты смотришь на меня так. Это был слабый протест, и Кроули знал это, но он должен был попытаться. Все было лучше, чем признать, что то, что говорил Сиган, на самом деле было правдой. Сиган смягчился, его улыбка была так похожа на улыбку Илая, что это было почти болезненно. — Но я знаю не поэтому. Возможно, ты просто защищаешь своих друзей — я понимаю, правда, понимаю. Я на твоей стороне. Но я знаю, что ты заботишься об Илае так же, как и я, потому что я вижу, как ты смотришь на него, когда думаешь, что никто не смотрит на тебя. — И как же? — челюсть Кроули сжималась с каждым словом, сорвавшимся с тонких губ Сигана. — Ты смотришь на него так, словно боишься потерять. Кроули открыл рот, чтобы произнести какую-то едкую реплику, но так и не произнес ни слова. Он просто стоял, открыв и закрыв рот, как рыба, вытащенная из воды, пытаясь ухватиться за часть своего обычного защитного сарказма, но ничего не находил. Наконец, он резко закрыл рот и посмотрел на Сигана, который слегка рассмеялся. — В любом случае, поначалу это меня беспокоило, но довольно быстро я понял, что ты ничего не собираешься с этим делать. И ты мне нравишься, просто чтобы ты знал. Очень. Ты хороший человек. — Не совсем, — ответил Кроули, наконец обретя дар речи. — Нет, хороший. Илай говорит, что ты ему подходишь, и я согласен. Ты мне тоже подходишь. — Нет. — Так и есть. Я действительно буду скучать по тебе, ты, ревнивый сукин сын, — тон Сигана был дразнящим, но в нем чувствовалась искренность. — Ты блестящий артист, и у тебя хороший музыкальный вкус. И хороший вкус в мужчинах, если подумать. — Я тоже буду скучать по тебе, — сказал Кроули, намеренно пропустив последнее замечание мимо ушей. К своему удивлению, он обнаружил, что на самом деле имел это в виду: каким-то образом за последние месяцы Сиган стал что-то значить для него, и было немного странно осознавать, что в ближайшее время он больше не увидит эту зубастую ухмылку или самодовольную улыбку. — Кроме того, я хотел сказать тебе, что уезжаю на этой неделе. Технически я закончил работу в галерее во вторник, так что я подумал, что просто поеду и устроюсь во Франции. Исследую город немного, прежде чем мне придется работать и все такое, — он сделал паузу. — Кроме того, у меня больше нет парня, который держал бы меня здесь. Кроули поморщился. — Мне жаль. — Все в порядке. Думаю, это к лучшему. — Неужели? — Да. Я думаю, мы могли бы работать вместе — ну, знаешь, долго — если бы я решил остаться или он решил бы поехать со мной. Но мы этого не сделали, так что, наверное, будет лучше, если мы найдем других людей, которые снова сделают нас счастливыми. — У тебя удивительно оптимистичный взгляд на вещи, приятель. Улыбка Сигана стала шире. — Если бы я не был оптимистом, то не был бы тем, кто я есть. — А, — сказал Кроули. — Так что, да. Просто хотел поблагодарить за то, что позволил мне быть рядом. Я рад, что встретил тебя. — М-м-м, — сказал Кроули. — Удачи тебе в Париже. — Благодарю. Если ты когда-нибудь будешь во Франции и тебе понадобится экскурсия в импрессионистское крыло, спроси меня. — Конечно. Сиган обнял его, и Кроули вспомнил очень похожее чувство объятия, которое он получил от другого члена семьи Сигана в столовой дорогого ресторана. На мгновение, когда он обнял Сигана за плечи, чтобы быстро сжать их, Кроули подумал о Мэгги и подумал, рассказал ли ей Сиган о том, что случилось с его родителями. На самом деле не имело значения, знает ли она, но он все равно задавался вопросом. Сиган был на полпути к двери, когда он повернулся и сказал: — Ты должен сказать ему, ты ведь знаешь. — Что? — Скажи Илаю, что ты к нему чувствуешь. Если ты этого не сделаешь, появится еще один я, и, возможно, он останется здесь. — Я ничего такого не чувствую, я уже сказал тебе, — солгал Кроули. Сиган покачал головой и снова рассмеялся. — Тогда позволь мне перефразировать это. Если ты когда-нибудь признаешься самому себе в своих чувствах, скажи ему. Как бы меня это ни убивало, я думаю, что вам двоим будет хорошо вместе. — Н-да, — сказал Кроули. — Но сначала дай ему время забыть обо мне, ладно? Я немного помучаюсь, так что будет не совсем честно, если он так легко отделается, — это была своего рода шутка, но Кроули понимал ее чувства. — Пока, Сиган. — Был рад видеть тебя, — а потом Сиган ушел, в последний раз покинув магазин Кроули. Под рубашкой, где его никто не мог увидеть, тщательно выведенные черными чернилами линии Кроули образовывали форму стилизованного дракона. Он будет сопровождать его повсюду, и в этом была какая-то ирония. Часть Кроули отправилась с Сиганом во Францию, а весь Илай остался. С тех пор как Илай рассказал ему о разрыве, Кроули весь день был занят рисованием, консультациями и татуировками, и он ходил в бары две ночи подряд, чтобы найти кого-нибудь, с кем можно было бы напиться и целоваться у стен в темных темных углах. Он не хотел думать о своих чувствах, но теперь о них заговорил Сиган. Эмоции, которые он запихнул в забытые уголки своей души, начали выползать наружу, к свету, и его сердце схватило их и вытолкнуло на передний план сознания Кроули. Итак, Кроули опустился в кресло за своим столом и положил на него ноги в ботинках. Откинувшись назад, он протер глаза и заставил себя думать о разных вещах. Через пять минут Кроули опустил ноги на пол, глубоко вздохнул и с угрожающим стуком ударился лбом о столешницу. Все свидетельствовало о том, что Илай нравился ему больше, чем просто друг. Это, по мнению Кроули, было действительно чертовски отстойно.

***