What There Isnt

***

На две с половиной секунды Кроули забыл, что в мире есть что-то большее, чем шершавость блейзера Илая под его руками и жар тела Илая рядом с ним, и о, черт, мягкость губ Илая под его губами. На две с половиной секунды мир развернулся и слетел со своей оси. В течение двух с половиной секунд Кроули целовал Илая, и Илай целовал его в ответ. А потом руки Илая легли на грудь Кроули, и тот попятился назад, и все в мире снова стало нормальным. Только все не вернулось на круги своя, правда. Нисколько. Потому что Кроули потерял все свое здравомыслие, достоинство и самообладание и поцеловал Илая без предупреждения. Он поцеловал его, потому что ревновал и потому что хотел этого, и Илаю потребовалось четверть секунды, чтобы прийти в шок, прежде чем поцеловать Кроули в ответ, как будто он ждал этого всю свою жизнь. Но теперь Илай стоял в нескольких футах от него, все еще прижавшись к стене, глядя на Кроули слишком широко раскрытыми глазами и чуть розовеющим, чем обычно, ртом. — Ты не можешь этого делать, Кроули! У Кроули отвисла челюсть. — Послушай, я знаю, что должен был спросить, но… — Нет, — решительно ответил Илай. — Я имею в виду, да, ты должен был спросить, но это не то, о чем я говорю. Ты не можешь поцеловать меня, Кроули. Я не действую так, как ты. — А как я действую? — Ты можешь целовать людей, не вкладывая эмоций, — отрезал Илай, и сердце Кроули прорвалось сквозь грудную клетку и упало на пол. — Я не могу этого сделать. — Это не было… я не был… у меня есть эмоции! Илай по-прежнему не двигался, но скрестил руки на груди. — А? Значит, этот поцелуй был эмоциональным, не так ли? Кроули так сильно стиснул зубы, что прикусил губу. Когда ему наконец удалось выдавить «да», это слово было похоже на вкус крови. Когда Илай рассмеялся, это был глухой звук, и Кроули вздрогнул. — Я тебе не верю. — Я говорю гребаную правду! — Ты говорил мне, что не хочешь отношений, Кроули, — парировал Илай, сверкнув темными глазами. — Ты сказал, что они слишком сложны, что в них слишком много эмоций, в которые ты не хочешь впутываться. Я знаю, что ты встречаешься с людьми, потому что ты упоминал об этом, когда был пьян; я спросил об этом Ан, и она сказала, что она никогда не видела одного и того же человека с тобой дважды. Ты можешь целоваться, танцевать и пить, но ты не можешь сделать ничего большего. Щеки Кроули приобрели красный оттенок. — Да. Ничего большего я не делаю. Оглядываясь назад, Кроули определенно должен был квалифицировать это заявление чем-то вроде «но я хочу попробовать с тобой». Он действительно должен был пойти дальше и сказать «я хочу целовать тебя не одну ночь, и я хочу смотреть на тебя при свете, а не только в темноте ночных клубов и грязных переулков. Я бы хотел ходить на все эти свидания с тобой, если ты позволишь». Но он не сказал ничего из этого, потому что не хотел сдаваться слишком легко, не хотел запускать разрушительные шары через все свои эмоциональные стены сразу. Очевидно, это было неправильное решение. Илай оттолкнулся от стены и быстрыми тяжелыми шагами направился к Кроули. Он остановился, когда его грудь оказалась всего в нескольких дюймах от груди Кроули, и поднял голову, вызывающе сжав челюсти. Его темные глаза были жесткими и острыми, и Кроули почувствовал, как по спине пробежал холодок страха. — Тогда какого хрена ты все еще здесь делаешь? Кроули никогда раньше не слышал, чтобы Илай ругался, и знал, что вряд ли тот сделает это снова, но это была не самая важная часть только что сказанного. Илай, ради всех намерений и целей, просто бросил свою белую перчатку вниз, к одетым в черную кожу ногам Кроули. На перчатке были надписи, ползущие вверх по ней, которые говорили: «Ты либо будешь, действительно будешь со мной, либо оставляешь меня в покое». Словно прочитав мысли Кроули, Илай ткнул его пальцем в грудь, в глазах все еще горел огонь, и заговорил с прежней резкостью: — Ты не можешь не хотеть меня и не желать, чтобы кто-то еще хотел меня, — это был почти крик, и сила его ударила Кроули в грудь. Илай опустил глаза в пол, его лицо было таким же красным, как у Кроули, все его тело дрожало, когда он пытался отдышаться, а когда он снова заговорил, его голос был хриплым. — Ты не можешь так сделать. Ты не можешь. — Кто сказал, что я не хочу тебя? — очевидно, перчатка что-то сделала с ним, потому что его стены рушились быстрее, чем он мог надеяться восстановить их, и поэтому немного его настоящих чувств выскользнуло из тех мест, где раньше стоял камень. — Ты, — сказал Илай, и в его голосе снова послышался вызов. — Ты, мистер я-не-терплю-отношения-или-эмоции, ты говоришь, что не хочешь меня так, как я хочу тебя. Кроули чувствовал, что теряет Илая. Вот почему он с самого начала избегал всей этой ситуации, но именно поэтому он решил что-то предпринять. Это был парадокс потери, и Кроули впервые почувствовал его по-новому. Если он не даст кому-то правду, он потеряет его, а если он это сделает, он может потерять его в любом случае. Он не знал, что сказать, но знал, что должен что-то сказать, поэтому просто начал говорить. — Я ревную, понятно? Я завидую, что ты флиртуешь с красивыми парнями, которые заходят в твой магазин. Мне было завидно, что Сиган может целовать тебя и обнимать тебя и называть тебя своим. Я завидовал, что ты влюбился в него, и я завидую, что ты влюбился в Джейсона. Я никогда раньше не ревновал — не так, как сейчас. Я никогда не заботился о ком-то достаточно, чтобы ревновать его. Так вот почему я поцеловал тебя? Блять. — Ревнуешь, — медленно повторил Илай, и мышцы его челюсти еще сильнее напряглись под мягкостью лица. — Ты поцеловал меня, потому что ревновал. — Да, — Кроули знал, что он признал это, но его голос все еще цеплялся за подтверждение. Каждый тревожный звонок в его голове ревел и вспыхивал, крича ему, чтобы он вышел из этой ситуации, пока он не пострадал, умоляя его вычеркнуть Илая из своей жизни. Ноги у него чесались бежать, руки ныли от желания протиснуться мимо Илая, открыть дверь и никогда не оглядываться. Но Кроули подавил все это, проглотив свой страх большими глотками кислорода. А потом Илай снова посмотрел ему в глаза и сказал: — Тебе нельзя ревновать. Кроули, ища способ ответить на это, смотрел на него в непонимании. — Чт… как ты… мне… мне нельзя? Какого хрена? Кто мне не позволит, Илай? Ты? — Ты не можешь ревновать, потому что я не твой, Кроули! Все вокруг Илая на мгновение потемнело. Все, что видел Кроули, — это вздымающуюся грудь Илая, трясущиеся руки и пятнистый румянец на щеках. Все, что он мог слышать, — это дрожь в голосе Илая и его прерывистое и хриплое дыхание. Все, что он чувствовал, — это запах старых книг и чистого одеколона, а все остальное не имело значения. И вот, в очередной момент импульсивного, бездумного, идиотского и в то же время совершенно необходимого самозабвения, Кроули задал вопрос, который никогда не думал, что задаст кому-то. — А что, если я хочу, чтобы ты был моим? Илай моргнул, глядя на него. — Что? Когда Кроули представлял себе, как попросит Илая дать ему романтический шанс, он думал, что все пойдет не так. Он думал, что может поднять эту тему за вином или кофе, как-нибудь беззаботно и достаточно легко, чтобы выйти из этой темы, если Илай скажет «нет». Когда он мечтал об этом моменте, он думал, что будет вежливым и собранным, и он представлял себе румянец и застенчивую улыбку Илая, и это было прекрасно. Он не хотел казаться нуждающимся или отчаявшимся. Он хотел, чтобы это было все, чего Илай заслужил. Но поскольку дела с Кроули почти никогда не шли по плану, отчаяние цеплялось за каждый слог его вопроса, и Илай не сказал «да». Он так же не сказал «нет», но определенно не сказал «да». Итак, с развалинами своих наполовину сделанных планов и обнадеживающих мечтаний у ног, Кроули повторил про себя, готовый бежать, когда Илай велел ему идти. — А что, если я хочу, чтобы ты был моим? — поняв, как собственнически это прозвучало, Кроули пошел на попятную. — Не так, как я… не знаю, не «моим», как будто ты принадлежишь мне или что-то в этом роде, а как… — Кроули замолчал, собираясь с духом, чтобы произнести слово, которого боялся… — как в отношениях… со мной. Напряженность в теле Илая немного уменьшилась, но его глаза оставались непроницаемо жесткими. Затем, очень медленно, Илай повторил Кроули снова, ровным и лишенным эмоций голосом. — Ты хочешь быть в отношениях со мной. Кроули проигнорировал скользкое чувство страха, которое возникло у него в голове при звуке этой фразы, и кивнул. — Я бы хотел попробовать. Следующие девять с четвертью секунд были самыми долгими в жизни Кроули. Тишина растянулась между губами Илая и его ушами, тягучая, как натянутая ириска, и сердцебиение Кроули было таким громким, что он удивился, как магазин не дрожал в этом ритме. — Мне нужна чашка чая, — сказал Илай и поплелся в глубь магазина. Ошеломленный, Кроули отпустил его и уставился на пустое место, где только что стоял Илай, пытаясь осмыслить то, что только что произошло. Ответа он не получил. В каждой версии событий, которые он прокручивал в голове, хорошей или плохой, Илай, по крайней мере, давал ему ответ. Из-за внезапной липкости его ладоней Кроули обнаружил, что не знает, что делать без них, и он балансировал на грани панического приступа, когда услышал позади себя размеренные шаги Илая. — Ты идешь? — гнев исчез из голоса Илая, и немного его обычной улыбки коснулось уголков его губ. Он был не совсем счастлив — Кроули знал бы, если бы был, они достаточно часто были рядом, — но он больше не казался расстроенным. Со своего места на полу сердце Кроули обнадеживающе заколотилось и прыгнуло обратно в грудь, и Кроули последовал за Илаем через лабиринт книжных полок. Как вторая тень, он следовал за Илаем по скрипучей лестнице в его квартиру (довольно грязную и, что неудивительно, заполненную книгами), через гостиную и кухню. Никто из них не проронил ни слова, пока вода не вскипела и чай не был разлит в две белые кружки с отбитыми краями. Кроули все еще стоял, когда Илай подвинул ему через стол чашку чая и сказал: — Ты заставляешь меня нервничать. Я заставляю его нервничать, подумал Кроули, и кривая улыбка появилась на его лице без его разрешения. О, ирония в этом гребаном заявлении. Но он сел, и Илай быстро улыбнулся ему, прежде чем сделать глоток чая. — Итак, — сказал Илай. — Ты хочешь попробовать отношения. — Не отношения, — поправил Кроули. — Отношение. Одно. — Со мной. — Да. Илай, как рентгеновский луч, смотрел на Кроули поверх края своей кружки. — Почему? Кроули пожал плечами. — Потому что я этого хочу, — конечно, это был неопределенный ответ, но он был правдив, поэтому он надеялся, что Илай примет его и продолжит разговор. Главный вопрос все еще оставался без ответа, и это начало немного грызть внутренности Кроули. — Этого недостаточно, Кроули. — А что это за допрос? — терпение Кроули начало понемногу истощаться. Он набрался храбрости, чтобы что-то сделать со своими чувствами, и Илай отказывался дать ему прямой ответ. Это приводило в бешенство. Илай снова помешал чай. В этом не было необходимости, но Кроули знал, зачем он это делает: это давало ему возможность посмотреть куда-нибудь еще, пока он обдумывал, как сформулировать свой ответ. — Я должен быть уверен, что ты не позвонишь мне сегодня вечером или не придешь завтра в магазин и не скажешь, что передумал, — мягко сказал Илай. — Если ты вдруг решил, что хочешь этого, то можешь так же внезапно решить, что не хочешь. Что-то уродливое подняло голову в животе Кроули, и он проглотил подступившую к горлу желчь. Очевидно, Илай боялся этого так же, как и он сам, и он не был уверен, было ли это знание утешительным. — Я не собираюсь решать, что не хочу этого, — сказал Кроули. — Потому что я знаю, что действительно хочу. — Почему? — Кроули вздрогнул, но Илай продолжал настаивать. — Ты никогда раньше не хотел романтических отношений. Что изменилось? — Ты, — сказал Кроули, прежде чем смог остановиться. — Я просто… я часто бываю рядом с тобой, и каждую секунду этого времени я просто хочу поцеловать тебя. Когда мы идем ужинать, я хочу заплатить. Я хочу, чтобы ты мог провести ночь у меня, если захочешь. Я хочу… — Отношения, — закончил Илай. — Верно. Но ты же понимаешь, что то, что ты говоришь, не имеет никакого смысла, верно? Ты никогда не хотел этого ни с кем другим. Застонав, Кроули положил голову на стол и сказал: — Я знаю. — Но теперь ты хочешь. — Да. — Из-за меня. — М-м-м. — И ты не можешь объяснить, почему это так? — Нет. — Ты даже не можешь попробовать? Со вздохом Кроули поднял голову и положил ее на свое ярко раскрашенное предплечье. — Все, что я знаю, это то, что обычно, когда я думаю, что могу начать… я не знаю, чувствовать? Я могу отключить чувства. И я пытался с тобой, правда пытался, но это просто… не сработало. — О, — сказал Илай, улыбаясь, и легкие Кроули забыли, как дышать. — У меня это плохо получится, — выпалил Кроули. Справедливое предупреждение было связано, действительно. Илай продолжал улыбаться ему и сказал: — Я помогу тебе. — Я не знаю, что делаю. — Я знаю. — Тебе не обязательно это делать, — Кроули не знал, зачем он вообще давал Илаю выход, кроме того, что он хотел, чтобы Илай был уверен. Он никогда не делал этого раньше, и он был уверен, что если все пойдет наперекосяк, то это будет его вина, поэтому он должен был знать, что Илай выбрал его не из жалости. — Ты можешь встречаться с Джейсоном, если хочешь. Я буду держаться от тебя подальше, обещаю. Ты должен быть с кем-то… ну, с кем-то, кто тебе нравится. — Ты мне нравишься, глупый идиот, — сказал Илай с какой-то властной добротой, от которой у Кроули закоротило в мозгу и потемнело. — Ты думаешь? — Да, конечно! — Ага, — сказал Кроули, а потом улыбнулся своей кривой и слишком широкой улыбкой, и Илай начал смеяться. С улыбкой на лице, словно приклеенной, Кроули смотрел, как смеется Илай, и думал, что никогда в жизни не видел ничего более прекрасного. — Ужин? — спросил Илай, когда он наконец перестал смеяться, его щеки все еще были удивительно розовыми от недостатка кислорода. — Н-да, — сказал Кроули, и его улыбка превратилась в ухмылку. — Эй, Илай, ты не хочешь пойти со мной на свидание? — слово все еще казалось незнакомым и неуклюжим во рту, уголки букв резали его язык маленькими кусочками, но Кроули это вполне устраивало. Он привыкнет к этому. Ему придется привыкнуть. — Да, пожалуй, я бы сходил. Судьба распорядилась так, что Илаю захотелось рыбы с жареной картошкой, и они отправились в тот же ресторан, где были в первый раз, когда Кроули пригласил Илая на ужин. Они заказали то же самое, что и в прошлый раз, и за столом воцарилось неловкое молчание. После нескольких минут молчания (смешанного с изрядным количеством украдкой поглядывающих друг на друга и быстро отводящих глаз, прежде чем они вспомнили, что могут сделать это сейчас), Кроули почувствовал, что начинает расстраиваться. Он знал Илая, и Илай знал его. Они были семьей. Они все время разговаривали. Илай знал о нем больше, чем кто-либо другой в мире, и все же по какой-то безумной причине Кроули понятия не имел, о чем говорить. Пока Кроули доводил себя до полного безумия из-за молчаливого статуса их первого свидания, Илай спокойно посыпал солью свою картошку, его обычная мягкая улыбка играла на губах. Кроули знал, что это счастливая улыбка, и она смутила его. В один из моментов, когда они одновременно посмотрели друг на друга, Илай увидел панику на лице Кроули, и его улыбка дрогнула. — Кроули? Ты в порядке? — Мы не разговариваем, — пробормотал Кроули в корзину с картошкой. — Почему это так… по-другому? Так не должно быть. Мне не нравится, что все по-другому. — Первые свидания всегда немного неловкие, — объяснил Илай, откладывая кусок жареной рыбы, который разваливался у него в руке. — Не имеет значения, насколько хорошо ты знаешь человека, просто так все и происходит. — Мне это не нравится, — повторил Кроули, и Илай усмехнулся. — Значит, первое свидание? Илай не хотел, чтобы это было шутливое замечание, и Кроули это знал, но все равно его задело. Слегка ссутулившись, Кроули отвернулся к окну, нежеланный румянец обжег его лицо. Не то чтобы Илай был не прав, но и не совсем прав. Кроули был на многих первых свиданиях. На самом деле, он был только на первых свиданиях, и все они выглядели одинаково — темные места, громкая музыка, слишком много выпивки. Он был на бесчисленных свиданиях, но они были первыми только потому, что Кроули никогда не предполагал, что будут другие. Так что, нет, он никогда не был на настоящем первом свидании. Двадцать шесть лет жизни, и никакого опыта первого свидания. Так что, возможно, с большей обороноспособностью, чем это было оправдано, Кроули сказал: — Да, можно и так сказать. — Я не шучу, — мягко сказал Илай, а затем почувствовал теплое пожатие руки Кроули, и он резко повернул голову, чтобы посмотреть на нее. Илай, умный и добрый, положил свою руку поверх руки Кроули. В последний раз, когда он сделал это, Кроули убрал свою руку. Каждый мускул и кость в руке Кроули зудели от желания сделать это сейчас, спрятаться за его стенами. Каким-то образом это маленькое прикосновение сделало вещи более конкретными, и вместо того, чтобы сжаться, паника Кроули росла. Он смотрел на руку Илая, лежащую на его руке, просто смотрел на мягкую бледно-розовую кожу Илая и идеальную форму ногтей Илая. Он едва мог разглядеть кончики черного лака на своем мизинце и большом пальце, и он видел, где его кожа менялась от оливкового оттенка до металлически-серого, от голой кожи до татуировок. На самом деле их руки были противоположны, и от этого у Кроули закружилась голова. Но он не отстранился, даже несмотря на то, что его рука подергивалась под рукой Илая. Вместо этого он посмотрел вверх, прерывисто дыша, и позволил себе потеряться в том, как Илай смотрел на него. В течение минуты Кроули не был уверен, как классифицировать этот взгляд. Улыбка Илая была все такой же мягкой, прекрасной и яркой, как обычно, но в его глазах появилось что-то новое. В конце концов он понял, что это, и невольно вздохнул. Привязанность. Чистая, неподдельная, ничем не сдерживаемая привязанность. Это было ново — видеть такое. Как раз когда Кроули удалось немного успокоить дыхание, Илай сказал: — Знаешь, мне очень нравится, что я буду твоим первым свиданием. Похоже, я и сам немного одержим тобой, — и Кроули вернулся к тому, с чего начал. — Ага, — сказал он, и Илай улыбнулся ему, прежде чем вернуться к картошке и рыбе, которые уже остыли перед ним. Однако он не жаловался, просто позволил своей руке остаться на руке Кроули, пока тот заканчивал есть. Кроули, со своей стороны, больше ничего не ел; он просто сидел и смотрел на Илая, покраснел, когда Илай подмигнул ему и позволил его руке остаться на своей. Это было странно, но когда они пошли обратно в книжный магазин, разговор, которого не было за ужином, возобновился. Пока они шли, их руки свободно раскачивались, время от времени натыкаясь друг на друга. Каждый раз, когда это происходило, Кроули наслаждался ощущением кожи Илая на своей, и к тому времени, когда они остановились перед магазином Илая, у него был полный мысленный дневник, полный прикосновений кистей и пальцев. Они стояли рядом в свете уличных фонарей, Кроули прислонился к дверному косяку, когда Илай закончил рассказывать ему о женщине, которая пришла в поисках книги, названия и автора которой она не знала. Улыбаясь, Кроули смотрел на Илая, наблюдая, как его руки машут, когда он был возбужден, делая мысленные заметки о том, как свет отражается в белых кудрях Илая, запоминая форму лица Илая, каталогизируя детали (галстук-бабочка Илая был кривым, а ямочка на правой щеке была глубже, чем на левой, и он весь был невероятно красив). На самом деле все было так же легко и удобно, как и всегда, и у Кроули возникло странное ощущение, что абсолютно ничего не изменилось. На самом деле он не ошибся. Ничего не изменилось, за исключением того, что изменилось абсолютно все. Кроули очень остро ощутил «все», когда Илай замолчал, вскочил на цыпочки, притянул голову Кроули к себе и поцеловал его. Во второй раз за день Кроули забыл, что в мире есть нечто большее, чем Илай Фель и то, каково это - целовать его. Но на этот раз, когда Илай отстранился и мир снова стал нормальным, Кроули подумал, что это действительно очень хорошо. Когда Кроули вернулся домой, он попытался уснуть, но не смог. Итак, он подошел к своему столу и вытащил фиолетовый альбом для рисования и карандаш. В тихие утренние часы Кроули рисовал Илая смеющимся, а когда закончил, написал под ним одно слово своим мелким, скомканным почерком. Это слово заставило его грудь почувствовать, что она слишком мала, чтобы вместить его сердце, и в то время как сигналы тревоги и предупреждающие колокольчики все еще звенели в его голове, Кроули сосредоточился на слове и принудительно отключил их. Он был написан колючим графитом, нацарапанным под рисунком первого в истории романтического партнера Кроули, и это заставляло его чувствовать себя немного хорошо, хотя весь его антиромантический жизненный план был вылит в канализацию. Мой.

***