What There Isnt

***

Кроули смотрел на свое отражение в зеркале ванной комнаты, карандаш завис над чистой страницей блокнота. Он был весь угловатый, действительно — острый подбородок, четко очерченные скулы, заостренные уши, ключицы, которые торчали слишком далеко. Его кожа была бледно-оливкового цвета, что означало, что она, вероятно, была бы темнее, если бы он жил где-то еще, кроме маленького острова, который восемь месяцев в году находился под постоянным облачным покровом. Его мать была итальянкой по крови (отсюда и «Энтони»), но вы не догадались бы, глядя на него, потому что у него были зеленые глаза отца и более светлая кожа. Чем дольше он смотрел в зеркало, тем более чужим себя чувствовал. Он видел свою мать в коже (во всяком случае, в тех немногих ее частях, где не было цветных чернил), в носу и волосах. Отец наблюдал за ним собственными глазами и хмуро смотрел на него из его собственных уст. Даже несмотря на то, что они решили оставить его позади, все равно было странно видеть их части в зеркале. Они выбрали жизнь без него, поэтому Кроули хотел, чтобы они оставили его в покое. Но, к сожалению, из-за такой мелочи, как гребаная генетика, они никогда этого не сделают. Они действительно не оставят, как ни старались. Они всегда будут с ним, в зеркале, в маленьких проблесках его лица в лужах и окнах машин, и Кроули ненавидел это. Обычно, когда Кроули садился рисовать что-то, он делил это на основные формы и линии, но делать это на самом себе казалось неправильным. Как будто он вынул себя из своего тела, смотрел на себя сверху, а потом должен был разобрать себя по кусочкам и снова собрать вместе с помощью рук и карандаша. Была причина, по которой он не делал автопортретов, и вот она. Это заставляло его видеть вещи, которые он пытался скрыть под пирсингом и большими пятнами яркой кожи и фальшивыми улыбками, и когда он видел эти вещи, он ненавидел их. Но Илай просил об этом, и Кроули обещал сделать это, и он сделает. Он сделает это, даже если это убьет его, если это сломает его, потому что у него было чувство, что Илай знает, как собрать его снова. Они сидели вдвоем на диване в задней комнате Илая, когда тот поднялся наверх. Кроули сидел более прямо, чем когда-либо в своей жизни, его позвоночник был практически выпрямлен вверх-вниз, за исключением того места, где он немного наклонялся, чтобы его голова покоилась на плече Илая. Илай улыбался ему без всякой причины, просто смотрел на него краем глаза, когда его лицо стало трезвым слишком быстро, чтобы быть действительно таковым. Мысли Кроули тут же обратились к худшему из возможных сценариев. Они встречались всего два дня — может быть, Кроули слишком торопился для него? Может быть, ему стоит сесть, отодвинуться на другой конец дивана и притвориться, что он не думает о том, чтобы быть рядом с Илаем каждую секунду каждого дня? Возможно, ему следовало подождать, пока Илай сделает движение, чтобы снова прикоснуться к нему. Они поцеловались всего два раза, а когда Илай пришел к Кроули накануне вечером, они даже не держались за руки. Илай, должно быть, увидел страх в глазах Кроули, потому что он протянул руку и очень нежно положил ее на дрожащее бедро Кроули. — Пожалуйста, не двигайся. Ты прекрасно сидишь здесь. — Ты уверен? — Кроули ненавидел, как сильно дрожал его голос. — Совершенно уверен, — ответил Илай, потирая большим пальцем маленькие круги на колене Кроули. — Я не был уверен, что ты захочешь, чтобы я инициировал физический контакт — ты не делал этого раньше, поэтому ты в данном случае все зависит от тебя. Ты задаешь темп. — Я не хочу, — быстро ответил Кроули. — Ты знаешь, что делаешь, поэтому задаешь темп. Илай обдумал это, продолжая чертить пальцем завитки на джинсовой ткани брюк Кроули. Под его прикосновением нога Кроули стала теплой, но он не возражал. Ему нравился этот неприятный румянец на всем теле, который появлялся всякий раз, когда Илай прикасался к нему. Это было что-то новое, и он подумал, что это хорошо. — Ты дашь мне знать, если я когда-нибудь сделаю что-то, к чему ты не готов? Смех Кроули был скрипучим от нервов. — Илай, я не готов ни к чему из этого. — Я имею в виду, если я тебя напугаю, — уточнил Илай, и Кроули снова рассмеялся, истина вылетела из его рта в виде скрученного комка из шести слогов. — Ты меня пугаешь. — Почему? Кроули добился больших успехов в выражении своих чувств в тот день, когда он сказал Илаю, что хочет попробовать наладить отношения, но ответ на этот конкретный вопрос был слишком тяжелым для него. Слишком много, слишком быстро, слишком хрупко. Итак, Кроули пожал плечами и прижался чуть ближе к плечу Илая, сгибая его тело и расслабляясь в мягком боку Илая. Низкий смешок прогремел в груди Илая, и Кроули почувствовал его у своего уха. Он чуть повернул голову, чтобы посмотреть вверх, и увидел, что Илай смотрит на него сверху вниз. Он замер так на минуту или около того, наблюдая, как Илай смотрит на него, и его снова охватило осознание того, что Илай, возможно, самое прекрасное существо во Вселенной. Лучше, чем все Моне в каждом музее вместе взятые, лучше, чем пустые улицы после первого снега сезона, лучше, чем галактики, сверхновые и туманности. Просто лучше. Как раз в тот момент, когда Кроули подумал, что Сиган был самым тупым человеком на свете за то, что бросил его, тот же самый трезвый взгляд снова скользнул по мягкому лицу Илая, и Кроули почувствовал, как страх вернулся в его грудь, как глыба льда. — Знаешь, — медленно начал Илай, — я никогда не просил у тебя того рисунка, который ты мне обещал. — Я знаю, — сказал Кроули, потому что он действительно знал. Он думал, что Илай забыл. — Думаю, я знаю, чего бы мне хотелось. — Да? Улыбка Илая была одной из тех, что заставили мозг Кроули внезапно стать неспособным к высшим функциям, поэтому Кроули потребовалось мгновение, чтобы ответить, когда Илай сказал: — Ты. Я хочу, чтобы ты нарисовал мне свой портрет. Кроули уставился на него. — Что? — Я хотел бы, чтобы у меня был рисунок тебя, — повторил Илай, его пальцы все еще двигались плавными узорами по ноге Кроули. — Ладно, — сказал Кроули. Он уже согласился, он не сказал «нет». Он не хотел рисовать, но хотел Илай. Вот почему Кроули обнаружил, что через неделю после того, как Илай изложил свою просьбу, он царапает сердитые линии в своем блокноте, вонзая кончик карандаша в волокна страницы и оставляя темные следы на белом фоне. Острая челюсть, холодные глаза, слишком тонкие руки и проколотые металлом уши. Он не стал бы романтизировать себя. Больше всего в рисунках Кроули Илаю нравился реализм, их «то, чего нет», и поэтому Кроули не мог изменить этого сейчас. Он не мог взять чудовищные формы в зеркале и сделать их красивыми, потому что это было бы нечестно. Это было бы ненастоящим. Это была бы ложь, а он устал лгать. Кроули нанес последние штрихи на свой автопортрет ранним утром и подписал его с размахом. Он отломил кончики двух карандашей, а третий стер до дыр, но дело было сделано. Его собственное лицо смотрело на него со страницы, твердое, холодное и настоящее, и Кроули подавил желание разорвать его на куски и выбросить в мусорное ведро. Почему Илай попросил об этом, не имело никакого смысла, но он попросил, и Кроули сделал это. Кроули осторожно вырвал страницу из блокнота, используя край металлической линейки, чтобы держать линию прямой. Точными движениями он свернул его в свободный свиток, завязал посередине черной лентой и положил на стол. Он лег в постель, но не заснул. Даже когда он закончил рисовать, ему все еще казалось, что он еще не совсем вернулся в свое тело, все еще казалось, что он парит прямо над ним, наблюдая, как оно смотрит в пространство. Со вздохом Кроули сложил руки на животе, внимательно следя за чернильными линиями на руках. Темные черно-синие струйки неровными каплями стекали по музыкальному посоху, на одной руке которого красными завитушками были написаны тексты песен, а на другой — красные и синие линии тянулись через верхнюю часть груди и вниз по руке, исчезая в матрице шестеренок и сломанной металлической обшивки. Он любил этот контраст между двумя руками. Одна была жидкой и органической, а другая — острой и механической. Обе были чернильными барьерами, но выглядели они очень по-разному, и ему нравилось, что он смог это сделать. Татуировки Кроули были на нем по причине, которая выходила за рамки очарования искусством, цветом и формой. Он любил татуировки, потому что они были красивыми, но он также любил их, потому что они были постоянными. Кроули никогда не считал себя хоть сколько-нибудь красивым, поэтому, когда у него появилась возможность изменить себя, он изменил. Он рисовал яркие цвета и яркие узоры на своей коже, заставляя их сливаться друг с другом. На животе у него было написано «мокрая краска» — он не мог разглядеть ее под простыней, но знал, что она там. Это была своего рода шутка, но она также служила напоминанием о том, что он может все изменить. Он мог бы продолжать краситься, если бы захотел, мог бы продолжать заполнять пробелы, через которые проглядывала его веснушчатая оливковая кожа. Он мог бы остаться незавершенным навсегда, если бы захотел. Кто-то однажды сказал Кроули, что он великолепен, но это было в темном углу клуба, где пахло пивом и потом, и что кто-то очень много работал (и, конечно, не смог), чтобы заставить Кроули вернуться домой с ними, так что Кроули не считался с этим. Он считал себя чем-то, что нужно исправить и изменить, и никто не давал ему повода думать иначе. Если бы Кроули когда-нибудь рассказал кому-нибудь о своей неуверенности, то наверняка нашлась бы целая очередь людей, которые пришли бы его поправить. Но он был Кроули, поэтому он никогда ничего не говорил, и поэтому никто никогда не знал, что исправление необходимо. Когда Кроули наконец заснул, ему приснилось, что он сжигает свой портрет, а проснувшись утром, он с разочарованием увидел, что портрет все еще лежит там, где он его оставил. Он оставил его лежать там весь день, пока работал внизу, и каждый раз, когда у него был перерыв от консультаций или встреч, он думал о том, чтобы подняться наверх и выбросить его. Ему так хотелось начать все сначала, сделать его лучше, чтобы все выглядело так, как будто он заслуживает места на стене кабинета Илая. Но он знал, что даже если разорвет набросок в клочья и снова приложит карандаш к бумаге, ничего не изменится. Все останется по-прежнему, потому что Кроули рисовал правду, а правда никогда не будет красивой. К счастью для Кроули, власть имущие во Вселенной не проявляли к нему особого милосердия. Его последняя консультация в этот день была для молодой леди, которая хотела получить частичную цитату из Святого Августина на своей лопатке. Девушка молчала и едва успела сказать Кроули «привет», прежде чем протянуть ему через стол смятую полоску бумаги. Ему пришлось настаивать, чтобы она назвала свое имя — Эдит, — а она, похоже, не собиралась давать ему больше информации. — «Любовь — это красота души», — прочитал Кроули, переводя взгляд на лицо человека, сидящего напротив него. — Отлично. Что ты хочешь, чтобы я сделал с этим? Я не работаю, пока ты не дашь мне немного поиграть с твоей идеей. Слова на странице грохотали у него в голове. Они действительно имели для него довольно болезненный смысл, и они дали ему ответ на вопрос, который он даже не знал, что задавал. Все, что Кроули добавил к своему телу, было прекрасно, но он не был прекрасен, и он никогда не был уверен, почему. И все же вот ответ, написанный размазанными зелеными чернилами на обороте обертки от жевательной резинки. Он не был красив, потому что не любил по-настоящему. Несколько раз он позволял себе любить, но любовь обожгла его, и он не пытался больше. Его любовь была частичной, неполной, скрытой за теми же стенами, которые он строил всю свою жизнь. Разбитая любовь — это разбитая красота, а разбитая красота — это вовсе не красота. Когда Эдит заговорила, Кроули едва ее расслышал. Ее голос был дрожащим и тихим, и Кроули поймал себя на том, что пытается уловить смысл ее слов. — Ты можешь сделать что-нибудь яркое? Просто… красивое, как говорится. — Просто красивое? Она продолжала смотреть на стол, не встречаясь с ним взглядом. — Может быть, цвета радуги? О. — Да, — тихо сказал Кроули. — Я могу это сделать. Ее глаза встретились с его на долю секунды, но этого было достаточно, чтобы Кроули почувствовал, как его внутренности были заморожены и разогреты в микроволновке. Он видел глаза такого цвета только у одного человека, и этот человек был тем, кого Кроули сейчас боялся иметь и еще больше боялся потерять. — Ты можешь? — Конечно. Ты можешь дать мне две недели, чтобы я мог разобраться с этим? Эдит улыбнулась ему застенчивой улыбкой, которая скользнула по ее губам, как вода. — Да. Кроули проводил ее до компьютера и назначил встречу, спросив ее фамилию. Когда она заколебалась, Кроули изо всех сил попытался ободряюще улыбнуться и пообещал, что никому не расскажет. Наконец она сказала ему, и когда она вышла из магазина, ее глаза, похожие на глаза Илая, сияли немного ярче, чем раньше. Она была храброй, подумал Кроули. Храбрее, чем он когда-либо был. Кто-то в ее жизни заставлял ее чувствовать, что она не может быть собой, и поэтому она взяла дело в свои руки. Постоянная отметина на ее теле, которую никто не мог увидеть, если она не позволит им, что-то, что она могла бы иметь. Что-то, что может принадлежать ей, что-то, что никто не сможет отнять. Прекрасная вещь, рожденная из горя и боли. Слова на бумаге, которую протянула ему Эдит, теперь были выжжены в его мозгу, и он не мог их отпустить. Он знал, что должен попытаться полюбить снова. Анафема все время говорила ему, что любит его, но он никогда не отвечал ей взаимностью. В последний раз он сказал об этом отцу, поспешно попрощавшись в конце телефонного разговора, который хотел бы забыть. Но даже до этого он позволял Анафеме любить себя, и никогда не признавался, что любит ее в ответ. Конечно, Илай был частью его новой семьи, но Кроули никогда всерьез не задумывался о последствиях этого. Семьи говорят «я люблю тебя», сказал Илай той ночью, его слова остановили кровотечение, от которого грудь Кроули ослабла. Но Илай не мог любить его по-настоящему. Если и так, то это было в духе дружбы с семьей, а не… не наоборот. И уж точно Илай не любил его по-другому. Это было невозможно. Он не любил. Кроули отвлек от своих мыслей звук жужжащего на столе телефона, и он перевернул его, чтобы увидеть сообщение от Илая. — Черт, — сказал Кроули, вскакивая на ноги и бросаясь вверх по лестнице. Он схватил дурацкий рисунок с того места, где он лежал и ел ему мозг в своем фокусе весь день, провел рукой по темным волосам и побежал вниз по лестнице. Он опаздывал на ужин. Илай готовил еду, и он опаздывал. Через несколько минут он добрался до книжного магазина, держа в руке бумагу чуть более мятую и потную, чем ему хотелось бы, запыхавшийся, но опоздавший всего на двенадцать минут. Ему пришло в голову, что это уже второй раз, когда ему пришлось бежать к Илаю, потому что он плохо управлялся со своим временем, и он решил установить несколько гребаных будильников в будущем. Звук отпирающегося засова вернул внимание Кроули к настоящему. Первое, что он увидел, была голова Илая, и он не мог не улыбнуться. И без того светлые кудри на голове Илая были покрыты слоем чего-то похожего на муку, а щеки Илая раскраснелись (и тоже были покрыты мукой, с удивлением отметил Кроули). — Извини, — сказал Илай, покраснев еще сильнее, когда заметил дразнящую улыбку на лице Кроули. — Я пробовал что-то новое, и… все пошло не совсем так, как я надеялся. Кроули продолжал улыбаться ему, а когда Илай распахнул дверь пошире, Кроули совершенно забылся и рассмеялся. Кремовый джемпер Илая был покрыт мукой и измазан какой-то красной жидкостью, и на нем был только один ботинок (Кроули даже не был уверен, что хочет знать, что случилось с другим.) Как и многое другое в нем самом, Кроули ненавидел свой смех. Он был грубым и наполненным вздохами и фырканьем, а его лицо краснело и покрывалось пятнами слишком быстро из-за этого, так что он приучил себя не смеяться. Когда ему казалось, что что-то забавно, он улыбался (а если что-то смешное происходило с кем-то другим, кроме Илая, он давал смягченную версию своей улыбки), но обычно это было так. Иногда, очень редко, Кроули нервничал или злился настолько, что мог издать какой-нибудь дурацкий смешок, но обычно ему удавалось держать себя в руках, чтобы не рассмеяться. Но здесь, стоя в угасающем солнечном свете на углу улицы в Сохо, Энтони Кроули позволил себе рассмеяться, и что-то сжалось в его груди, о чем он совсем забыл. Было удивительно приятно смеяться, и ответное нервное хихиканье покрасневшего и запекшегося от еды Илая заставило все вокруг него стать немного ярче. Итак, поскольку у него был тяжелый день, полный ненависти к самому себе, работы и сложного религиозно-гомосексуального клиента, Кроули продолжал смеяться, худые плечи тряслись, а живот болел, он наблюдал за Илаем через маленькую щель между веками. Илай внезапно перестал смеяться, его темные глаза расширились и заблестели, и это заставило Кроули тоже остановиться. — Что? — спросил Кроули, прекрасно понимая, что именно. — Иди сюда, — спокойно сказал Илай, и его ослепительная улыбка расползлась по лицу. Кроули сделал, как ему было сказано, и тут же был прижат к закрытой двери и поцелован своей очень пыльной и сладко пахнущей второй половинкой. Он не ожидал этого, но и не возражал, поэтому бросил рисунок на пол и обхватил ладонями щеки Илая, притягивая его ближе. — Какого хрена это было? —спросил Кроули, когда Илай попятился, зрение немного помутилось при виде покрасневших от поцелуя губ Илая. Илай снова улыбнулся ему и взял его за руку, переплетая их пальцы (чего они раньше не делали, и это было очень мило). — Ты смеялся, — сказал он и потащил Кроули к лестнице, ведущей в его квартиру. Этого ответа не должно было быть достаточно, но было. Это был чересчур откровенный ответ, потому что он означал, что Илай достаточно хорошо знал Кроули — и уделял ему достаточно внимания, — чтобы понять, что Кроули никогда не позволял себе смеяться. Тот факт, что он прокомментировал это, означал, что он понимал, что Кроули был достаточно более уязвимым, чем обычно (как он был с его сексуальностью и его улыбкой), и это было действительно большим выражением благодарности, чем что-либо еще. Это также означало, что Илай хотел, чтобы Кроули сделал это снова, что было новым. Неплохим, но определенно страшным. К тому времени, как они вошли в квартиру, Кроули все еще не смог выдавить из себя ничего, кроме сдавленного «нгх», но Илай, похоже, не возражал. Однако, войдя в кухню, Кроули развязал язык, потому что повернулся к Илаю и спросил: — Что, черт возьми, здесь произошло? — Я пытался приготовить ужин, — защищаясь, фыркнул Илай. — Пытаешься быть в этом оперативным, а? — О, тише, — сказал Илай, снова заливаясь румянцем. — Да, пытаюсь. Я… не очень хорошо готовлю. Кроули поднял бровь. — Ты сам захотел приготовить ужин. — Я знаю. — Но ты знал, что не умеешь готовить. — Да. — Зачем же тогда это делать? — Потому что ты мне нравишься, ясно? — это был тот же самый подчеркнуто-счастливый тон, который Илай использовал раньше («ты мне нравишься»), и Кроули знал, что с этим лучше не спорить. Тем не менее, он не мог позволить Илаю ходить вокруг да около, думая, что он может просто говорить такие вещи, поэтому Кроули притянул его к себе для еще одного поцелуя. — Я чувствую себя по-другому, — пробормотал Кроули в губы Илая через мгновение, все еще не открывая глаз. Он начинал понимать, что поцелуи Илая оказывают такое же действие на губы, как и выпитые полбутылки водки. — Что это значит? — Когда целую кого-то, кто мне нравится. — О. Внезапно очень смутившись, Кроули почесал затылок. — Да. — Я собираюсь поцеловать тебя еще раз, — решительно заявил Илай. Неудивительно, что у Кроули не было никаких возражений, и прошло несколько долгих мгновений, прежде чем они оторвались друг от друга и снова повернулись лицом к кухне. — Мы должны это убрать, — сказал Кроули, в замешательстве глядя на то, что казалось пятном блинного теста на потолке. — И как можно скорее, — согласился Илай. Они потратили пять минут на то, чтобы вытереть стойку и смыть с пола клубнику со сливками, когда Кроули наконец решился задать очевидный вопрос. — А что ты вообще пытался приготовить? — Блины, — печально сказал Илай. — Это ужин. — Я знаю, спасибо. Нет ничего плохого в блинах на ужин. Кроули ухмыльнулся ему из-под стола. — Как скажешь. — Да, — чопорно ответил Илай. — Тогда приходи как-нибудь ко мне, — сказал Кроули, хмуро глядя на кусочек клубничного сиропа, застывший на полу. — Я умею готовить — я приготовлю тебе все, что ты захочешь. Илай усмехнулся, и щеки Кроули потеплели. — Знаешь, ты действительно очень мил. — Нет, — он не знал, почему протестует, но это казалось необходимым. В конце концов, он не мог просто позволить Илаю говорить такое. — Слаще клубники, мой дорогой. Кроули ударился головой о нижнюю часть стола, торопясь встать. — Что? Илай помог ему подняться с того места, где он упал на пол, и помог сесть на стул. Он ощупал все вокруг, мягкие пальцы пробирались сквозь волосы Кроули, ища поврежденное место с той суетливой нежностью, которая заставила Кроули подумать об Анафеме. — Извини, — сказал Илай, вздохнув с облегчением, когда убедился, что Кроули не причинил себе серьезного вреда. — Я назвал тебя «дорогим». Слишком быстро? — Нет, просто… никто никогда раньше не говорил такого, — Кроули поморщился, ожидая, что Илай рассмеется, но звука не последовало. Вместо этого он почувствовал легкое давление на макушку, и ему потребовалась секунда, чтобы понять, что Илай поцеловал его туда. Кроули никогда не называли «дорогим», и никто, кроме его мамы, никогда не целовал его в макушку (и это было, когда он был намного моложе и, знаете ли, общался с родителями). Это были ошеломляющие сорок пять секунд, и у Кроули закружилась голова. — Тогда мне придется взять это в привычку, дорогой, — повторил Илай, возвращаясь к своей тряпке, очевидно не осознавая, что он только что сделал эмоциональный эквивалент очень сильного апперкота в нижнюю часть грудной клетки Кроули. — Мрхг, — сказал Кроули и был вознагражден звонким смехом Илая. Беспорядок — который состоял из разбитых яиц, жирных пятен от масла, взорванного мешка муки, половины миски комковатого теста, банки клубники в сиропе, которая каким-то образом извивалась на полу, и различных других разнообразных блинных принадлежностей — занял некоторое время, поэтому Кроули остановился на очищении плитки, чтобы вызвать китайскую еду на вынос. Они закончили уборку примерно в то же время, когда позвонил разносчик, так что Кроули вернулся в квартиру с охапкой коричневых пакетов, как раз когда Илай закончил бросать грязные тряпки в стирку. В заднем кармане у Кроули тоже лежал сверток бумаги. Он выкинул его, когда пошел за едой, забыв обо всем, чтобы поцеловать Илая и избавиться от следов Великой Катастрофы с блинами. Но теперь он прожигал дыру в его кармане, поэтому он передал ее Илаю, бросив пакеты с едой на стол. — Что это такое? — Твой рисунок. Темные глаза Илая заискрились от возбуждения, поэтому Кроули наклонил голову и начал разрывать пакеты с едой, мягкое царапанье ногтей Илая по бумаге заглушало все остальное. Кроули молча подавал еду им обоим — клецки и овощной жареный рис для себя, котлеты и креветки Ло Мейн для Илая — и ждал, пока Илай что-нибудь скажет, с колотящимся сердцем. Он не мог заставить себя посмотреть. Он не думал, что сможет вынести разочарование Илая, когда тот поймет, о чем он просил, не хотел видеть, как тот повернется к нему в ужасе. Кроули не хотел, чтобы фантазия закончилась так быстро, но это была непреднамеренно жестокая вещь в том, о чем просил Илай: это было изображение монстра, рисунок правды, и Кроули хотел притвориться человеком еще немного. С той стороны стола, где сидел Илай, послышался легкий вздох, и Кроули заставил себя повернуть голову. Илай смотрел на рисунок, который держал в руках, лоб его был испещрен морщинами. — Я запутался, — сказал Илай, его слова были похожи на патоку. — Мне показалось, что я попросил у тебя автопортрет. — Это он и есть, верно? — Кроули не смог сдержать рычания в голосе. — Я, во всей моей честной славе. — Это не ты. — Это я, хорошо? Это я. Илай одарил Кроули особенно пронзительным рентгеновским взглядом. Кроули снова отвел глаза и придвинул к нему его тарелку. К своему ужасу, он заметил, что Илай все еще не отпустил рисунок, и его желудок сжался, словно кто-то вонзил в него нож. — Я не понимаю, каким образом это можешь быть ты. — Я смотрел в зеркало, — прорычал Кроули сквозь стиснутые зубы, — и изучал себя, и рисовал то, что видел. Как хочешь, смотри — ничего фальшивого. Просто вся правда. Выражение лица Илая было невозможно прочесть. Его брови все еще были сдвинуты в замешательстве, но блеск покинул его глаза. Кроули не мог смотреть на него, не мог смириться с мыслью, что именно он вложил эту боль в глаза Илая. Вытерев руки о джинсы, он повернулся к двери. Он потерял его — потерял его — уже, поэтому он подумал, что будет лучше просто уйти. Уйти, уйти и напиться. А потом горячая ладонь и пять теплых пальцев обхватили его локоть, и Кроули остановился. — Иди со мной. — Куда? Илай не ответил. Он просто посмотрел на Кроули своими грустными, мягкими глазами и мягко повел его за руку в спальню. Они не оставались там достаточно долго, чтобы Кроули впал в панику, потому что Илай продолжал идти в ванную. Зажегся свет, и Кроули вздрогнул. Он был похож на ребенка после побоев, маленького и испуганного. Напротив, Илай был необычайно властным, его хватка на руке Кроули была легкой, но твердой. В другой руке он держал рисунок, повернутый к зеркалу так, чтобы Кроули мог его видеть. — Это… это то, каким ты видишь себя? — голос Илая дрожал. — Все дело в том, какой я есть, — кислород не достигал легких Кроули. — Нет, — сказал Илай, отпуская руку Кроули. Кроули хотел бежать, но, поймав взгляд Илая в зеркале, обнаружил, что не может заставить ноги двигаться. — Это не так. — Илай, пожалуйста… — Посмотри на меня. Кроули удивленно моргнул. — Что? — Посмотри. На. Меня. Все еще дрожа, Кроули отвернулся от своего отражения и посмотрел Илаю в глаза. Он хотел, чтобы это выглядело вызывающе, но это выглядело как нечто более близкое к мольбе. Илай смягчился. — Вот, пожалуйста. Звук, сорвавшийся с губ Кроули, был чем-то средним между всхлипом и стоном. Он не знал, что происходит, и не знал, как это остановить. Он также не был уверен, что хочет этого. — Что мы здесь делаем? — Смотрим, — сказал Илай и повернул Кроули лицом к зеркалу. — Теперь. На твоем рисунке твои глаза холодны. Это не так, понимаешь? Они теплые, — потом палец Илая скользнул по веку Кроули, и сердце Кроули начало колотиться так, что в костях его грудной клетки появились трещины. — У тебя прелестный носик, — тот же самый палец оставил теплый след на переносице Кроули. — Ты не нарисовал свои веснушки, но я их вижу, — легко, как перышком, Илай провел тремя пальцами по щекам Кроули, заставляя его покраснеть от смущения. — Они напоминают мне звезды. — Замолчи, — пробормотал Кроули, но пальцы Илая коснулись его губ, и он остановился. — Я не замолчу. У тебя слишком тонкие губы — они очень красивые, видишь? Илай провел пальцами по лицу Кроули. — Я бы отдал кучу денег, чтобы иметь такую линию челюсти, как у тебя. А твои уши — ты нарисовали их слишком большими и заостренными, но они очень аккуратные. И… — Илай приподнялся на цыпочки и поцеловал Кроули за ухом, и все слова в мозгу Кроули рассыпались в кучу бессвязных слогов, — они приобретают чудесный розовый оттенок, когда я делаю тебе комплименты, как сейчас. Руки Илая зарылись в волосы Кроули, и тот задрожал. — Вообще-то ты хорошо справился с волосами. Но это же прекрасно. Они очень мягкие. Илай продолжал осматривать его тело, но Кроули не мог заставить себя отстраниться. Он не мог заставить себя произнести слова спора, потому что наконец-то услышал то, что всегда хотел услышать. Та часть Кроули, которая считала себя уродливой, протестовала в его голове, но голос Илая продолжал заглушать его. Он лжет, говорили голоса. — Ты должен нанять кого-нибудь, чтобы он изваял твой торс, мой дорогой. Ты красивый. Красивый. Красивый, красивый, красивый, красивый. До Кроули дошло, что Илай говорит не о его татуировках и пирсинге. Он вообще не говорил о том, что Кроули изменил в себе; он говорил только о том, что Кроули ненавидел, о том, с чем он родился. О том, с чем Кроули не мог справиться. — Нет, — выдавил Кроули, но голос его звучал слабо. — Да, — сказал Илай, и его губы коснулись плеча Кроули. — Ты красивый, — его руки опустились и скользнули в ладони Кроули, и он обвил свое мягкое тело вокруг худого Кроули. — Пожалуйста, скажи мне, что ты видишь это. — Н-н… — прохрипел Кроули, и по какой-то причине это заставило Илая развернуться и поцеловать его в губы. Поцелуй сломил последние остатки самообладания в сердце Кроули, и он был встревожен, но не удивлен, когда почувствовал, как горячие слезы скатываются по его щекам, скользят по губам и попадают в рот Илая. Илай не прекратил целовать его, просто притянул ближе, схватив его за переднюю часть его черного (и теперь покрытого мукой) жилета. — Ты красивый, — снова прошептал он, и колени Кроули чуть не подогнулись. А потом Илай спросил, можно ли сжечь портрет, который сделал Кроули, и поскольку губы Кроули все еще не обрели способность складывать слова, Кроули просто поцеловал его.

***