What There Isnt

***

Жизнь, которую знал Кроули, закончилась. Изменения произошли в серии первых вещей, цепочке «в первый раз», которые он видел только тогда, когда оглядывался назад. Он не знал, что все меняется, пока это не произошло, не знал, что он потерял часть своего одиночества и страдания, пока они не ушли. Кроули не знал, что жизнь может быть такой. Он даже не знал, что может быть счастлив. Счастье — это вещь для других людей. Радость всегда принадлежала кому-то другому. Блаженство было скорее мифом, чем реальностью. Хорошие вещи не случались с Энтони Кроули, пока каким-то образом, очень внезапно и в течение нескольких месяцев, они не произошли.

***

В первый раз, когда Илай взял Кроули за руку на публике, его зрение затуманилось, и он чуть не рухнул на улицу. Они уже несколько раз держались за руки, но никогда не делали этого на виду у других людей. Обычно они шли слишком близко друг к другу, и рука Кроули ударялась о запястье Илая, а плечо Илая сталкивалось с плечом Кроули, и Кроули наслаждался всеми этими намеренно-непреднамеренными прикосновениями. После того, как они встречались чуть больше двух недель, Илай немного изменил ситуацию, и однажды вечером после ужина он просунул руку через сгиб локтя Кроули. Кроули был уверен, что они выглядели нелепо, но он не собирался протестовать против теплого прикосновения руки Илая к его руке, от того, как локоть Илая время от времени задевал его бок. Это было странно, конечно, и это было по-другому, но это было хорошо. Однако ничто не подготовило его к тому, как теплые пальцы Илая будут касаться его, когда они пойдут по Шордич-Хай-стрит. Взять за локоть — это одно, а вот держаться за руки — совсем другое. Для стороннего наблюдателя пара мужчин со связанными руками — если бы они наклонили голову на девяносто градусов и прищурились — могла быть воспринята платонически. Или, возможно, один из мужчин был пьян и нуждался в помощи при ходьбе, что-то в этом роде. Но двое мужчин, держащихся за руки, были, бесспорно, романтичны, и Кроули обнаружил, что его мозг изо всех сил пытается переварить это. Дело было не в том, что он никогда не держался за руки с кем-то на публике, потому что он это делал. Он делал это довольно часто, на самом деле, с Анафемой, и хотя он знал, что большинство внешних наблюдателей, вероятно, предполагали какую-то романтическую привязанность между ними, он не заботился, потому что эти наблюдатели были неправы. Однако держаться за руки с Илаем было совсем другой ситуацией, потому что мужчины не должны искать физической привязанности у своих друзей-мужчин. Платоническое рукопожатие не было тем, что Кроули когда-либо рассматривал с любым человеком, которого он когда-либо знал, потому что просто не пожимал рук. Так что держаться за руки с Илаем посреди Шордича средь бела дня было смешно, чудесно, пугающе, определенно романтично, и Кроули не знал, что с этим делать. Они встречались («постоянно», как сказал однажды Илай, что рассмешило Кроули, потому что никто не говорил этого с 1980-х годов, самое позднее) уже почти месяц, так что, если бы Кроули знал что-нибудь об обычаях свиданий, он бы знал, что Илай действительно держался на публике за его руку гораздо дольше, чем у большинства других мужчин хватило бы терпения. Но Кроули этого не знал, и потому это было очень тяжело. Казалось, Илай взял тошнотворно-сладко пахнущий перманентный маркер на каждый лишенный чернил дюйм своей кожи и писал свое имя снова и снова, заполняя промежутки между татуировками семью маленькими буквами. Кроули почти видел, как все эти буквы «И», «Л», «А», «Й» и «Ф» ползают по его коже. Илай Фель, Илай Фель, Илай Фель, Илай Фель. Они были повсюду, соединяя точки веснушек на его щеках, завиваясь вокруг пирсинга над бровями, извиваясь вдоль внутренних изгибов ушей, растягиваясь по скудным открытым пространствам на груди и руках. Илай объявил Кроули своим, и его пальцы превратились в клейма, впившиеся в кожу Кроули. И это было так далеко за пределами страха, что Кроули не мог описать его, но это было также так невероятно замечательно, что это заставило его слабое оправдание для сердца развернуться в его груди. Он никогда раньше не принадлежал кому-то. Он не знал, каково это — принадлежать кому-то. Он не знал, что будет так тепло. Его ладонь вспотела, вспотела сильнее, чем следовало бы, учитывая прохладный воздух ранней осени, и Кроули становилось все труднее и труднее удерживать ее. Его костлявые пальцы скользили между пальцами Илая, а ладонь была такой скользкой от пота, что едва не вырывалась наружу при каждом взмахе руки. Кровь стучала в ушах Кроули, заглушая мелодичный голос Илая, мешая ему слушать человека, чьи пальцы были прижаты к его руке, как пять клеймящих горячих прутьев. Он не слышал ничего, кроме собственного сердцебиения, и не чувствовал ничего, кроме того, что его рука почти выскальзывала из хватки Илая с каждым шагом, и он был погружен в свои мысли. Одно слово Илая прорвалось сквозь него, как спасательный круг, и Кроули уцепился за него, позволив Илаю вытащить себя из бури, которая готовилась разразиться в его голове. — …дорогой, — вокруг этого слова были другие, но Кроули ухватился за эти три слога, как утопающий, которым он и был. Это была новая нежность, добавлявшаяся к списку тех, что он слышал раньше, растущему списку замечательных вещей. Дорогой мой. Дорогой. Красивый. Кариад (это слово по-валлийски означало «милая», и Кроули был настолько влюблен в его звучание, что бросился через диван, чтобы сцеловать эти слова с губ Илая). Их было так много. Илай кидал их так, словно они ничего не весили, но когда Кроули ловил их, они весили столько же, сколько весило золото. Он любил их, эти маленькие слова, и «дорогой» было самым новым из них. — Извини, — сказал Кроули, тряхнув головой, чтобы стряхнуть воду, которая поднималась в нем. — Что ты сказал? — Я спросил, все ли с тобой в порядке. Ты был… исчез на минуту, — брови Илая были сдвинуты вместе, на лбу пролегли морщинки, а в темных глазах застыло беспокойство. — Прости, — только тогда Кроули понял, что стоит в переулке. Очевидно, Илай был достаточно обеспокоен, чтобы оттащить их от главной улицы. — Что случилось? — Ничего, — тут же ответил Кроули и почувствовал, как по его мокрой от пота ладони пробежал порыв холодного ветра. Его пустая, без другой руки, пропитанная потом ладонь. Илай наблюдал за ним, тяжело дыша и не делая никаких движений. Иногда он так делал, когда Кроули выходил из себя. Он делал себя очень маленьким, не представляющим угрозы, и ждал, пока Кроули не будет готов снова двинуться с места. Сначала Кроули не понимал, зачем Илай это делал, но однажды ночью он лежал без сна и думал об этом. В конце концов он понял, что так же человек поступает и с испуганным животным, и в этом был какой-то смысл. Никаких резких движений, никаких громких звуков, просто наблюдение и ожидание. Ожидания спокойствия, когда все снова будет хорошо. Когда Илай заговорил, его голос был ровным и медленным. — Я знаю тебя, Кроули. Ты не исчезаешь просто так, если только что-то не случилось. — Все в порядке, — настаивал Кроули, с каждой секундой тепло уходило из его руки. — Я просто не ожидал, что ты… — он замолчал, пошевелив пальцами в сторону Илая. — Этого было слишком много? — Нет, — сказал Кроули, и это слово сорвалось с его губ слишком быстро, слишком легко. Он слишком хорошо научился лгать. Но он больше не хотел лгать, не мог найти в себе сил лгать, когда лицо Илая было так близко от его собственного, поэтому он поправил себя. — Подожди, нет, я имел в виду да. Илай слегка вздрогнул и сделал шаг назад. — Всякий раз, когда ты будешь готов, то… — Я хочу быть готовым, — тихо сказал Кроули. — Но это не так, — это была не критика. Это было утверждение, доброе и нежное, и сердце Кроули, словно лужица, подпрыгнуло в груди. — Нет, но я хочу, чтобы ты сделал это снова. Что-то похожее на веселье промелькнуло на лице Илая. — В твоих словах нет никакого смысла. — Я знаю. — Ты боишься держать меня за руку. — Когда мы на людях, да, — он перевел дыхание, и потом: — Сделай это снова. — Почему? Кроули больше не мог этого выносить. Его рука дергалась, пытаясь вытянуться и соединиться с рукой Илая, поэтому он позволил ей это. Он рванулся вперед, закрыл щель между своим телом и телом Илая и поцеловал его. Он почувствовал теплое дуновение воздуха от испуганного вздоха Илая на своей коже и улыбнулся ему в губы. А потом, когда их рты на несколько секунд слились воедино, Кроули протянул руку и нащупал пальцы Илая, обнаружив, что они прохладные, потому что воздух высушил его собственный пот на коже, и Кроули снова соединил их пальцы. Улыбнувшись, Илай сжал руку Кроули. — Ты хочешь пойти в кофейню? — его голос звучал восхитительно запыхавшимся, и Кроули улыбнулся ему. — Всегда хочу. Только когда они прошли половину квартала, Кроули кое-что понял о поцелуе в переулке. Он уже целовался с кем-то в том же переулке, когда впервые открыл магазин. Имя парня было потеряно для его воспоминаний, но тот поцелуй был полон языка и настойчивости, и Кроули не наслаждался им так сильно, как он хотел. Но мягкое прикосновение губ Илая к его губам, то, как дыхание Илая скользило по его коже, то, как глаза Илая закрылись… все это было хорошо. Все это было лучше, чем раньше. Ирония того, что момент паники, вызванный публичным рукопожатием, был разрешен полулюдным поцелуем, не ускользнула и от Кроули, поэтому он улыбнулся себе на ходу. Его ладонь все еще была слишком потной, а сердце билось слишком быстро, но он думал, что сможет привыкнуть к этому. Учитывая время и практику, да. Он мог бы очень привыкнуть к этому.

***

В первый раз, когда Кроули сказал «я люблю тебя» кому-то с тех пор, как он сказал это своему отцу в ту ужасную ночь, когда его мир развалился на части (и был быстро собран обратно кудрявым, мягким, ярко улыбающимся книготорговцем), он сказал это кому-то, кто должен был услышать это давным-давно. Она сидела на диване и пила дешевое розовое вино, слушая его разглагольствования о недостатке романтических знаний. — …и у него есть все эти ласкательные имена для меня, понимаешь? Это… — Кроули взмахнул руками, указывая на все и вся, — по-моему, хорошо. Я думаю, что это хорошо, но я не знаю, что с этим делать. Анафема рассмеялась ему в лицо, от ее дыхания запотел бокал с вином. — А что ты обычно делаешь? — В основном краснею. Иногда целую его, если мы наедине. — Ты когда-нибудь говорил ему что-нибудь в ответ? Кроули сморщил нос. — Что? — Назови его чем-нибудь милым. Ты когда-нибудь так делал? — Нет, — ответил Кроули, покраснев от смущения. — Я не думал… я не знаю, как я… я не знаю, что сказать. — Ты должен попробовать. Думаю, он не будет возражать против того, что ты скажешь. — Н-да, — сказал Кроули и сделал большой глоток вина. — Не знаю, как бы я его назвал. — Называй, как хочешь, чертов идиот. Кроули пошевелил бровями и потянулся за бутылкой, чтобы наполнить свой стакан. — Это твое ласкательное прозвище для меня, Ан? — Отвали. Он решил, что это так, улыбнулся про себя и продолжил говорить об Илае. — В любом случае, да. Он тоже иногда что-то говорит — например, вчера вечером я заехал за ним на ужин, и он просто сказал: «Ты выглядишь очень красиво». Как будто ничего не было. — Для него, наверное, так и было, — услужливо подсказала Анафема, подсовывая ноги под ноги Кроули (она делала это, когда ей было холодно, так что это не было ни ново, ни странно интимно). — Как это вообще возможно? Анафема рассматривала его, склонив голову набок, и сделала еще один глоток вина. — Ты когда-нибудь смотрел на него и думал, что его волосы выглядят хорошо? — Да, — все это чертово время. — Тебе когда-нибудь нравилось, как он одет? Кроули фыркнул. — Он одевается так, будто опаздывает на бинго в дом престарелых. — Но тебе это нравится, да? — М-м-м. — Ладно, а как насчет его улыбки? Глаз? Рук? Он красивый парень, да? — Ты же знаешь, ЧТО ЭТО так, — сказал Кроули. — Ты же его видела. Она ухмылялась ему, что никогда не было хорошей вещью, поэтому он приготовился к натиску поддразнивания. Оно пришло как раз вовремя, и он показал ей за это язык. — Это я к тому и веду, болван. Расскажи ему все, что тебе в нем нравится. — Я не умею обращаться со словами. Он отлично справляется с ними, а я нет. — Тони, — голос Анафемы был суровым, почти ругательным. — Я не думаю, что Илаю было бы наплевать на то, что ты сказал, если бы ты хоть что-то сказал. Кроули со стоном откинул голову на подлокотник дивана. — Я ужасный парень. — Да, это действительно так. — Он собирается порвать со мной. — Нет, — ответила Анафема с мягкой дразнящей улыбкой на губах. — Если бы он собирался сделать это, потому что ты дрянь в отношениях, он бы уже это сделал. — Спасибо, — отрезал Кроули. — Действительно чертовски полезно. — Действительно, правда. Похоже, ты застрял с ним. Желудок Кроули слегка скрутило. Застрял с ним. Хорошо, да. Хорошо. Они засиделись допоздна, болтая, шутя и сравнивая то, что делали их парни. Бутылка долго стояла пустая на столе, винтовая крышка упала на пол, но на этот раз Кроули не сделал ни малейшего движения, чтобы схватить новую бутылку чего-то. Он остался на месте, растянувшись на диване с ногами Анафемы, поджатыми под колени, глядя в потолок и говоря об Илае и улыбаясь. На этот раз ему не понадобилась новая бутылка. Ему не нужно было вливать в горло дурной напиток, не нужно было чувствовать жжение в горле и тепло в животе. Каким-то образом это чувство уже присутствовало. Имя Илая срывалось с его губ так часто, что звучало как поцарапанная и побитая пластинка, но ему было все равно. Рассказывая Анафеме о том, как рука Илая ощущалась в его руке, он обжегся сильнее, чем когда-либо его обжигал выпитый стакан виски с корицей. Вспоминая, как Илай целовал его пальцы (когда Кроули спросил, зачем он это сделал, Илай пожал плечами и сказал: «Потому что я так хотел. Твои руки прекрасны»), это заставило другой вид тепла поселиться в его животе, новый вид счастливой-теплой-прекрасной-приятной вещи, которая пронизывала все внутри него. Илай был лучше, чем когда-либо был алкоголь, и Кроули любил Анафему достаточно, чтобы рассказать ей о нем, и это было очень хорошо. Она снова спала на его диване, а утром Кроули проснулся от звона ее ключей, когда она направилась к двери. Он свесил ноги с кровати и потащился к двери, глаза его все еще были полны сна. — Привет, — сказал Кроули, зевая. — Пока. — Тебе не нужно было вставать, — она улыбалась ему, держа в руке кусок тоста с маслом. — Тебе не нужно было снова воровать еду из моей кухни, но мы оба здесь. — Да, да, как скажешь. Я сделаю это снова в следующий раз. Он вздохнул. — Я, блять, знаю. — Я должна идти, — сказала она, посылая ему воздушный поцелуй со вкусом крошки и масла с другого конца комнаты. — Я тебя очень люблю. Оглядываясь назад, Кроули не был уверен, почему он это сказал, но один из кирпичей, недавно упавших с его стен, очевидно, оставил отверстие в форме «я люблю тебя» вокруг его сердца, поэтому он сказал это. — Я тоже тебя люблю. Анафема замерла, положив руку на дверную ручку. Когда она обернулась, ее брови были на полпути ко лбу от шока. Это было то же самое выражение, которое было у нее на лице, когда Кроули сказал ей, что он поцеловал Илая в порыве ревнивого гнева и в итоге стал его парнем (сторона Анафемы в этом разговоре была такой: «ты что?» / «Вы в отношениях?» / «Подожди, Илай? О, спасибо кому-то.»), и Кроули не смог остановить покраснение кончиков ушей, когда понял, что сказал. — Я знаю, — наконец сказала Анафема, все еще широко раскрыв от удивления темные глаза. — Ты… ты знаешь? — Тебе и не нужно было этого говорить. Я могу сказать. — О, — это немного разочаровало. — Но я рада, что ты это сделал. Очень рада. — Хм. — Я люблю тебя, идиот. Хорошего дня, — еще один поцелуй пронесся по воздуху и застрял в груди Кроули, а затем Анафема исчезла, оставив след пряного аромата в воздухе позади себя. Это было что-то новое, то, что Кроули только что сделал, но это было неудобно в том смысле, что было меньше острых камней и жгучей боли (чего он и ожидал) и больше слишком теплого от крепких объятий и долгих приступов смеха. Это было довольно неприятно, решил Кроули, и он позволил себе почувствовать это до конца дня. Один из его клиентов — Джон, он приходил каждые полгода или около того, чтобы получить что-то новое и постоянное, вдавленное в его кожу, — сказал что-то о том, что Кроули выглядит по-другому, и Кроули улыбнулся ему (его настоящей улыбкой, на самом деле, а не фальшивой) и сказал, что он чувствует себя по-другому. И на самом деле то, что он сделал, его не испугало. Возможно, так и должно было быть, но в последний раз, когда он сказал это, это было прощание. На этот раз это была просто вещь, которая уже была известна, хорошо установленная величина. Так что на этот раз было лучше сказать это семье, которая имела для него значение. Потому что семьи говорят: «я люблю тебя».

***

В первый раз, когда Кроули воспользовался советом Анафемы и сделал Илаю комплимент, все пошло не совсем по плану. Кроули купил новую серьгу. Это была серебряная змея, предназначенная для того, чтобы обвиться вокруг наружного хряща на его ухе, и он надел ее, прежде чем принести мороженое в квартиру Илая. Они собирались провести вечер кино (у Илая не было телевизора, но у него был проектор, поэтому Кроули неохотно согласился посмотреть один из старых черно-белых фильмов, которые Илай хранил в своем шкафу), и когда они устроились на диване в главной комнате квартиры Илая, Илай посмотрел на Кроули и улыбнулся. — Что? — спросил Кроули, и в уголке его рта появилась довольная ухмылка. — У тебя новая серьга, — сказал Илай, дотрагиваясь до нее кончиком пальца. — Она красивая. Кроули знал, что пришло время действовать, время сказать что-то доброе в ответ, но он не мог придумать, что сказать. Волосы Илая были прекрасны (так было всегда), и улыбка на его лице освещала комнату (так было всегда), и его мягко изгибающееся тело было самой красивой вещью, которую когда-либо видел Кроули (он всегда так думал). Он был совершенен и прекрасен, и мозг Кроули был не в состоянии решить, что сказать. — Мне… Мне нравится все, что в тебе есть, — тупо сказал Кроули, слова застревали у него на языке, зубах и губах. Это было нелепо — он был нелеп, — и он понял это, как только произнес это. Итак, с покрасневшими от унижения лицом и ушами Кроули уставился на свои колени и повернулся, чтобы включить проектор. Рука Илая остановила его, и он заставил себя снова встретиться с ним взглядом. К его удивлению, между веками Илая повисла тонкая пленка слез. Его и без того яркие глаза сияли, и у Кроули перехватило дыхание. Ты такой красивый, в отчаянии подумал Кроули. О Боже, как ты можешь быть таким красивым? — Мне тоже все в тебе нравится. Слезы в глазах Илая так и не упали на его щеки. Они просто бесшумно ускользнули, но Кроули знал, что они были там, и поэтому улыбнулся. И когда он улыбнулся, лицо Илая расплылось в дразнящей улыбке, а затем Кроули заметил, как глупо они оба звучат, и расхохотался. Поэтому он рассмеялся, и к нему присоединился пронзительный смех Илая, и вместе они составили симфонию из двух человек. Вернувшись домой, Кроули вытащил из ящика стола красный блокнот и нарисовал еще один портрет смеющегося Илая, его четвертую попытку повторить то же самое. Но все они отличались друг от друга, и ни один из них не был по-настоящему одинаковым. В одном из них голова Илая была откинута назад, обнажая мягкую шею. В другом случае глаза Илая были опущены на его ботинки, на щеках появился румянец. Еще в одном случае глаза Илая были закрыты, а рот широко открыт (он выл от смеха, и сердце Кроули скрутило, а мозг запечатлел в памяти эту неописуемую радость). И в том, который Кроули нарисовал той ночью, он нарисовал красивый рот Илая, изогнутый в пропитанной смехом улыбке, которую он видел, и он написал еще одно слово под ним. Всё.

***

В первый раз, когда Илай назвал его «Энтони», это было так больно, что Кроули перестал дышать. Он ударил его в живот, вдавливая иглы во что-то очень сломанное, что было раздавлено камнями в форме «мама» и «папа». Он издал какой-то сдавленный стонущий звук и почувствовал, как воздух в его легких исчез. Сами его легкие были скомканы, смяты и раздавлены в руках Илая, как листы газетной бумаги за мгновение до того, как их бросили в угасающий огонь. Они сошлись на том, что Илай называет Кроули по фамилии, что странно для отношений, длящихся уже два месяца, поэтому Кроули разрешил ему попробовать другие имена. «Тони» звучало неуклюже и ужасно в правильной грамматике Илая и его певучем акценте. «Джей» звучало почти так же, но еще хуже, так что это слово даже не было произнесено больше одного раза. Илай даже несколько дней пытался называть его «Джеймс»; это было второе имя Кроули, но даже его родители никогда не использовали его по-настоящему, так что он вообще не реагировал на него, и поэтому это имя тоже не сработало. Кроули даже не подумал, что Илай может использовать его имя. Он должен был подумать об этом, подготовить себя к такой возможности, но он думал, что Илай знал бы, что не стоит ее использовать. Очевидно, он ошибся, потому что Илай только что посмотрел ему в глаза и сказал: — Энтони, дорогой, какой чай ты хочешь сегодня вечером? И с этим простым предложением вошла боль, глубокая, реальная и выворачивающая наизнанку, и у Кроули перехватило дыхание. Он полностью отдался сотрясению своего тела, обхватил себя руками за талию и сжал, пытаясь заставить легкие снова работать. Это не сработало. Боль осталась, и Кроули истекал кровью, и ничто не могло сделать его лучше. Не было ничего, совсем ничего, пока не было. Руки Илая, сильные, тяжелые и теплые, схватили Кроули за плечи и сильно потянули. Запах одеколона Илая, чистого и свежего, наполнил нос Кроули. Шершавая ткань странной клетчатой рубашки Илая терлась о щеку Кроули, и звук сердцебиения Илая эхом отдавался в ушах Кроули. Руки на плечах Кроули исчезли. Одна вновь материализовалась в его волосах, поглаживая их с невероятной нежностью, а другая обвилась вокруг худого торса Кроули, притягивая его ближе. Каким-то образом эта близость заставила сжаться легкие Кроули, и они снова ожили. Он судорожно вздохнул, позволив себе остановиться и отчаянно пытаясь не чувствовать, как иглы пронзают эту сломанную часть его тела. — Прости, — прошептал Илай в волосы Кроули. — Мой дорогой, мой дорогой, прости меня. Кроули не ответил — не мог ответить. Он просто уткнулся лицом в джемпер Илая, подняв руки, чтобы запутаться в грубой ткани. Илай шептал извинения, просил прощения, ласково гладил Кроули по волосам, спине и бокам теплыми пальцами. Они долго стояли так, Илай держал Кроули, а Кроули позволил себя обнимать. К тому времени, когда Кроули наконец оторвал голову от груди Илая, начался дождь. Типично для Лондона, да, но также очень подходяще для урагана, ревущего в душе Кроули. — Прости, — в тысячный раз повторил Илай. — Не знаю, зачем я это сказал. Я думаю, это просто вырвалось. Прости меня. Это больше не повторится. Когда он был заключен в объятия Илая, мысли в мозгу Кроули в конце концов замедлились настолько, что он смог понять их смысл. Он знал, что слышать свое имя было мучительно больно; острота в животе была более чем достаточным доказательством этого. Но какая-то часть его души просветлела при звуке этих коротких слов, произнесенных добрым и нежным тоном, а не резким и обвиняющим, не сломленным и не окрашенным прощанием. Крошечная частичка Кроули любила, что Илай назвал его Энтони, любила, что он обернул это избитое и потрепанное слово с нежностью и заботой, и поэтому Кроули удалось успокоить себя, сосредоточившись на этой части вещей. — Ты можешь так говорить, — сказал Кроули в плечо Илая. — Что? — Ты можешь называть меня… так, если хочешь. Потрясенный смешок Илая грохотал в груди и бился в ушах Кроули. — Нет, кариад, я не хочу. Я никогда не хочу причинять тебе боль. — Боль уже есть. Это не из-за тебя, ясно? Я думаю, что ты исправляешь ее. — Кроули… — начал Илай, его руки замерли в волосах Кроули, но он не успел закончить, потому что Кроули стиснул зубы и поправил его. — Энтони. — Мой дорогой, я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня. — Я не хочу, чтобы ты продолжал называть меня Кроули, — и все изменилось с тех пор. Давным-давно, год, месяцы и целая жизнь назад, Кроули вытащил свою руку из-под руки Илая и попросил, чтобы его называли Кроули. Однажды он захлопнул дверь перед носом Илая, когда тот складывал кирпичи в стены. Когда-то он убегал от него. Но не сейчас. Теперь у него есть Илай, и будь он проклят, если когда-нибудь отпустит его. — Мы найдем что-нибудь еще, — мягко сказал Илай, не шевеля руками. — Какое-то другое имя. Кроули понимал, что на этот раз ему придется быть прямолинейным. Не отвлекать Илая поцелуями, чтобы взять его за руку. Никаких грубых комплиментов, заканчивающихся улыбками и смехом. Ничего из этого типичного избегания. Не сейчас. Поэтому, слегка дрожа, Кроули повернулся, чтобы прижаться лбом к щеке Илая, а затем сказал: — Пожалуйста. И Илай сдался. — Хорошо. В следующий раз, когда Илай назвал его Энтони, это все еще было больно, но гораздо меньше. Это было просто по-другому, просто лучше, услышать это имя из уст первого мужчины, о котором он когда-либо осмеливался так заботиться. Чем больше Илай говорил, тем меньше Кроули чувствовал боль, и в конце концов он даже улыбнулся, услышав, как слово «Энтони» обвилось вокруг языка Илая. В ту часть Кроули все еще впивались иголки, но Илай сдвинул камни, которые его раздавливали. И с иголками он тоже что-то сделал: привязал их к ниткам. Илай неосознанно сшил то, что Кроули считал безнадежно распоротым.

***

В первый раз, когда Энтони Кроули понял, что любит Илая Фела, абсолютно ничего не изменилось. Это случилось через три месяца и четыре дня после их первого поцелуя и первого свидания, и это было совершенно обычным делом. Они сидели в той же кофейне, куда часто заходили, когда были просто друзьями, и Илай украдкой бросал через стол косые взгляды на Кроули. Кроули рисовал, а Илай писал стихотворение, и они не разговаривали. Они просто были вместе, просто пили очень разные напитки и делали свои собственные вещи, и это было совершенно обычным. Он не был уверен, что именно заставило его осознать это. Возможно, из-за улыбки Илая, когда он смотрел на страницу, на которой писал. Возможно, дело было в том, что они находились в знакомом месте, но в совершенно другой ситуации. Может быть, из-за того, что свет в магазине отражался в волосах Илая, подобно серебряным лентам. Или, может быть, все было не так. Может быть, Кроули просто пора было узнать. Независимо от причины, Кроули посмотрел на Илая и обнаружил, что может думать только об одном: я люблю тебя. И это должно было быть по-другому, но не было. Это должно было быть по-новому, но не было. Это было ново, конечно, потому что он, вполне возможно, был влюблен в Илая с того самого дня, как встретил его в Сент-Джеймсском парке. Учитывая все предыдущие свидетельства, Кроули должен был быть в ужасе. Ему следовало впасть в панику, придумать какой-нибудь предлог, чтобы уйти и напиться до бесчувствия. Ему следовало хотя бы выйти на улицу и позвонить Анафеме, чтобы разобраться в своих чувствах. Это вещи, которые должны были произойти, но ничего из этого не произошло. Несмотря на все трудности, Кроули был глубоко и неумолимо влюблен, и он понял, что это хорошо. Причина этого хорошего состояния сидела напротив, бормоча себе под нос стихи и заправляя карандаш за ухо, совершенно не осознавая, что происходит в голове Кроули. Илай поднял голову и поймал на себе пристальный взгляд Кроули. — У меня что-то на лице, дорогой? Кроули улыбнулся ему. — Нет. Я просто… ты мне нравишься. Если бы существовала награда за преуменьшение слов, Кроули просто выиграл бы ее без всякого конкурса. Сверкая темными глазами, Илай перегнулся через стол и поцеловал Кроули в кончик носа. — И ты мне нравишься, Энтони. Стояла ноябрьская суббота, шел дождь, было пасмурно, и для большинства людей это было совершенно непримечательно. Но в маленьком кафе в Сохо, в Лондоне, бывший любитель неромантики татуировщик сел напротив светловолосого букиниста и, наконец, позволил себе влюбиться, и это было действительно замечательно.

***