What There Isnt

***

Все вокруг горело. Страницы попадали в огонь и превращались в пепел, тлеющий грудами на земле. В воздухе плавало еще больше бумаги, обуглившейся по краям и уносимой клубами дыма и поднимающимся горячим воздухом. Все горело, и было жарко, слишком жарко, и Кроули кричал до хрипоты. — Илай! Илай, где ты, идиот? — он бежал, размахивая горящими страницами и плавающими в воздухе угольками, задыхаясь от дыма и совершенно не заботясь о себе. — Я не могу тебя найти! Огонь разгорелся ярче, горячее, хуже от звука его слов, но он продолжал идти. Спотыкаясь, он пробирался через лабиринт книжных полок, которые теперь пустовали, как скелеты, а шлакоблоки того, что когда-то было книгами Илая, рассыпались серо-оранжевыми кучами по краям полок. Кроули чувствовал, как жар обжигает его кожу, чувствовал запах дыма и слышал потрескивание пламени, когда они ели все подряд, не отдавая предпочтений. Но все это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме как найти Илая, найти его и вытащить отсюда. А потом Кроули обогнул последнюю полку, его легкие наполнились черным дымом, который заменил воздух в магазине, и его сердце остановилось. Мелькнула шотландка, кремовое пальто местами почернело, копна некогда белых кудрей. На полу, не двигаясь, не взывая о помощи. Лежал. Тихий. Ушедший. Сквозь шипение дыма и рев пламени раздался новый звук. Он был пронзительным и ужасным, громким, оглушительным и отвратительным, и Кроули потребовалось мгновение, чтобы понять, что это он. Его собственные крики агонии наполняли уши, бессловесные, неразборчивые и непоправимо надломленные. Как только он понял, что это за звук, он остановился, подавив стон, застрявший в горле. Все еще горело, но это уже не имело значения. Медленно, слишком медленно Кроули пересек горящий пол и опустился на колени, его руки зависли в нескольких дюймах над дымящейся тканью плаща Илая. Когда он снова заговорил, его голос был хриплым от дыма и криков, и он едва слышал себя. — Илай. Ничего. — Илай, пожалуйста. Позади него пламя превратилось в демонические языки, которые смеялись над его несчастьем, поэтому Кроули согнул свое тело пополам и обвил его вокруг Илая. Он не хотел уходить. — Я люблю тебя, — сказал Кроули, и голос его дрогнул от правды. Почему он не сказал этого раньше? Почему он не сделал этого, когда у него был шанс, когда Илай мог слышать его? Из-за отчаяния, боли и страха Кроули схватил покрытое шлаком тело любимого человека и прижал его к себе. Затем, поскольку он не сделал этого тогда, когда должен был, он всхлипнул нескончаемым потоком слов, пока его легкие не отказались дышать, а рот не отказался сформировать слова. Когда он закрыл глаза, Кроули все еще чувствовал их форму на своем обожженном языке. Они чувствовались сами: я люблю тебя, я влюблен в тебя, пожалуйста, не оставляй меня, вернись ко мне. Слова все еще звучали, когда он проснулся, хватаясь за горло, задыхаясь и извиваясь на мокрых от пота простынях. Его зеленые глаза были широко раскрыты, и он задыхался от чистоты воздуха, когда делал вдох за выдохом. Сердце Кроули билось у него в груди, словно вминая ребра. — Это был сон, — сказал Кроули дрожащим и слабым голосом. — С Илаем все в порядке. Он в порядке. А потом раздался вой сирены, донесшийся с улицы, и Кроули мгновенно вскочил на ноги. Он не помнил, как выбежал из своей квартиры, но вот он бежит по пустому лондонскому переулку в четыре утра в середине декабря. Должно быть, на улице было холодно, но он этого не чувствовал. Он просто позволил своим длинным ногам нести себя через Сохо, следуя за воем сирен и молясь Богу, в которого он не верил, чтобы успеть вовремя. Пока он бежал, в его голове проносилась одна мысль: я не потеряю его. «Перо и чернила» стояли там же, где и всегда, — темные, пустые и совершенно беспламенные. Сирены пожарных машин исчезли, но они все еще звенели в ушах Кроули, поэтому он продолжал бежать, пока не смог положить руку на прохладное дерево входной двери магазина. С тяжело вздымающейся грудью и угрожающими подогнуться ногами Кроули прижал ладони и лоб к двери, а затем, наконец, наконец, он отдохнул. Его худое тело скользнуло вниз, руки оставили за собой потные следы, колени подогнулись, и он рухнул на землю. Кроули сидел, прислонившись к дверному косяку магазина своего приятеля в начале пятого утра, и плакал. А потом дверь открылась, и Кроули сморгнул слезы с глаз, достаточно прояснив зрение, чтобы увидеть Илая, стоящего в дверном проеме. — Энтони? Кроули никогда не думал, что кто-то может вместить столько беспокойства и беспокойства в три слога, но каким-то образом Илай сделал это. Он заставил себя подняться на ноги и вытер слезы со щек, ломая голову над тем, как объяснить, почему он оказался за пределами магазина Илая в такой поздний час. Он не мог придумать ни одной причины, поэтому просто выдавил из себя слабую улыбку и сказал: — Я просто… прости. Пожалуйста, ложись спать. Илай закатил глаза и, схватив Кроули за руку, потащил его в магазин. — Ты глупый, глупый человек. Я не спал — когда же я вообще сплю? — в певучем голосе Илая послышались дразнящие нотки, но тревога все еще присутствовала, вплетенная, как нить в гобелен. Стоя в фойе магазина Илая, Кроули понял несколько вещей. Во-первых, ему было холодно. Во-вторых, на нем были только боксеры и домашний халат, и он был босиком. В-третьих, Илай был одет в какую-то пижаму из двух частей, застегнутую на пуговицы, и еще была… о, почему? — одна из этих мягких ночных шапочек сидела на его кудрях. Именно эта последняя вещь окончательно сломила самообладание Кроули, и он разразился хриплым истерическим смехом. Руки Илая обхватили его за талию, и Кроули обнаружил, что его подняли в воздух и понесли через магазин к лестнице в задней части дома. Однако он не мог удержаться от смеха, поэтому продолжал фыркать и хихикать, уткнувшись в плечо Илая. К тому времени, как они вошли в квартиру, дыхание Илая уже выходило из его тела клубами, и когда Кроули удалось перестать смеяться достаточно долго, чтобы посмотреть на него, его мягкие щеки покраснели от напряжения. Кроули попытался вырваться из объятий Илая, но тот не позволил ему этого сделать. С тяжелым вздохом (и легким жалобным скрипом мебели) Илай плюхнулся на диван, все еще баюкая длинное тело Кроули, как мать ребенка. — Энтони, — мягко начал Илай, зарывшись одной рукой в темные, влажные от пота волосы Кроули. — Не мог бы ты объяснить мне, что происходит? Страх камнем лег в желудок Кроули. Как он мог начать объяснять это? Ему приснился кошмар, в котором Илай был мертв, и это повергло его в такую панику, что, услышав сирены пожарной машины, он побежал через Сохо, чтобы убедиться, что с Илаем все в порядке. — Я сошел с ума, — пробормотал Кроули, уткнувшись носом в грудь Илая, и его голова легла на бедро Илая. Он хотел продвинуться еще дальше, хотел сесть и восстановить свое достоинство, но руки Илая удерживали его на месте. — Это все. Прости, мне так жаль. — Этого недостаточно, — рука в волосах Кроули все еще двигалась мягкими поглаживающими движениями, но слова были ровными. — Пожалуйста, дорогой, скажи мне правду. Тишина висела низко и тяжело над ними, пока: — Ты не ушел. — Что? — Мне приснился сон, — Кроули зажмурился, не желая видеть выражение отвращения на лице Илая, когда тот поймет, что рассудок Кроули далеко не в порядке. — Кошмар, правда. Я был в книжном магазине, и все горело, а ты… — он замолчал, не в силах заставить себя произнести это слово. Итак, он заикался о целой куче ничего на мгновение, прежде чем замолчать. — Я был мертв, верно? — голос Илая был мягче, чем когда-либо слышал Кроули, что было настоящим подвигом для того, чей голос и без того самый мягкий, какой только можно себе представить. Кроули кивнул. — Да. — Значит, ты пришел проверить? Пришел убедиться, что со мной все в порядке? — как будто он уже знал. — Сначала услышал сирены, но да. Я просто… извини. — Перестань извиняться, дорогой. — Извини, — машинально сказал Кроули, и тело Илая над ним затряслось от смеха. Затем в комнате воцарилась какая-то другая тишина, и Кроули стал ждать. Напряжение в его теле не ослабевало, поэтому он просто сидел неподвижно и ждал, что Илай скажет что-нибудь о разрыве или отмене отношений. Илай не сказал ничего подобного. — Мне так жаль, что я оставил тебя. — Что? — Кроули дернулся назад с колен Илая, пытаясь найти какую-нибудь опору на краю дивана, прежде чем упасть на пол. При других обстоятельствах это могло бы показаться забавным, но на этот раз они оба знали, что это не так. — Мне жаль, что я оставил тебя, — повторил Илай. — Во сне. Прости меня. Если бы он обладал хоть каплей своего обычного остроумия, Кроули, вероятно, заметил бы иронию в том, что Илай велел ему перестать извиняться и тут же начал извиняться сам. Но это было не так, и он просто сидел на полу и смотрел. — Могу тебя заверить, что я не хотел оставлять тебя, — продолжал Илай, протягивая руку к Кроули в знак помощи. Слова слетели с губ Кроули прежде, чем он успел их поймать и запихнуть обратно. — Но когда-нибудь ты захочешь. Ты захочешь уйти, и ты сможешь это сделать. — Возможно. Но я так не думаю. — Ты не можешь этого знать. Ты еще не всего меня видел, но я не очень хороший, ясно? Я пытаюсь быть, я пытаюсь быть лучше для тебя, но я не хороший. Я плохой, да? И… и я сломлен, и когда ты это увидишь, ты уйдешь. — Я действительно не думаю, что смогу это сделать. — А следовало бы, — Кроули не был уверен, в какой момент он проглотил пузырек сыворотки правды, но это определенно подействовало. — Тебе лучше уйти. Ты должен уйти — я не хочу, пожалуйста, не надо, — но ты должен. Илай медленно спустился с дивана на пол. Он откинулся на подушки, повернулся лицом к Кроули и снова протянул руку. На этот раз, поскольку он не видел другого выхода, Кроули воспользовался ею. — С чего бы это? Я не хочу, — большой палец Илая медленно описывал круги по тыльной стороне ладони Кроули. — Потому что я погублю тебя, — и вот она, эта ужасная правда, которую Кроули так долго хранил в себе. Он был влюблен в Илая, и Илай был далеко не прекрасен, но какая-то извращенная часть его всегда напоминала ему о непостоянстве вещей. Он не хотел терять Илая — на самом деле он боялся потерять Илая, и боялся с тех пор, как рядом был Сиган, — но часть его была уверена, что он это сделает. — О, мой дорогой, — тихо сказал Илай, его темные глаза встретились со светлыми глазами Кроули. — Ты никогда не погубишь меня. — Я не в порядке. — Так и есть. — Я очень нехороший. Смех. — Да, немного, но разве не все мы такие? — Я ломаю все, к чему прикасаюсь. Илай поднял дрожащую руку Кроули и поцеловал костяшки его пальцев. — Нет, мой дорогой, это не так, твои руки делают красивые вещи, и я никогда не видел, чтобы они хоть что-то ломали. Кроули любил, но проиграл, и сегодня он сделал и то, и другое. Он потерял Илая в том сне, потерял его в огне, которого никогда не было, и теперь он сидел здесь и любил его всей душой. Ну, он думал, что любит Илая всем сердцем, а потом Илай заговорил снова и заставил его осознать, как много еще от себя он должен отдать. — Ты лучшее, что есть в моей жизни, разве ты не знаешь? Звук, который издал Кроули, был такой же смесью рыданий и всхлипываний, как и в ту ночь, когда Илай затащил его в ванную и назвал красивым. Та ночь была очень давно, и с тех пор многое изменилось, но осколки Кроули все еще оставались в том событии. Теперь их стало меньше, потому что он держал Илая за руку в Шордиче и сказал своей лучшей подруге, что любит ее. В некоторых трещинах между его уже не разбитыми кусками блестело золото, потому что он вернул себе свое имя и потому что влюбился, и он был менее сломлен, чем был раньше, потому что у него была куча хороших вещей в его жизни. Но Кроули обнаружил, что иметь меньше осколков — это не то же самое, что быть целым. — Ты, черт возьми, самое лучшее существо на этой планете, — это прозвучало отрывисто и ужасно романтично, но Кроули не мог этого не сказать. То, что он хотел сказать (и что, учитывая сон, он, вероятно, должен был сказать), было «я люблю тебя», но он чувствовал себя неправильно, чтобы сказать это здесь. Ему почему-то казалось кощунственным говорить что-то столь прекрасное, сидя на полу в окружении осколков собственной души. Он не мог точно сказать, что заставило его осознать это, но, возможно, на лице Илая отразилось лишь легкое сомнение, прежде чем он расплылся в радостной улыбке, которую так полюбил Кроули. Это была тысячная вариация на тему улыбок, которые Илай дарил ему по сто раз на дню, но на этот раз Кроули заметил момент колебания. Илай, Кроули понял за четверть секунды, что сомнение окрашивает самую красивую улыбку в мире, тоже разбился вдребезги. Сидя на ковре Илая в тот момент, когда было уже около пяти утра, Кроули решил, что расскажет Илаю все хорошее, что он когда-либо думал о нем. Откуда он набрался смелости, можно было только гадать, и то, что он нашел эти слова, было настоящим чудом, но Кроули говорил так, потому что должен был. Он не говорил их раньше, не так, как сейчас, но ему нужно было это сделать. Сегодня он уже потерял Илая, и он никогда не рискнет потерять его снова, не сказав ему всего. Поэтому он судорожно вздохнул, собрался с духом и начал говорить. — Ты… ты красивый, — сказал Кроули, слегка запинаясь на первых слогах. — Я всегда так думал, с того самого дня в парке. — Нет, — недоверчиво ответил Илай, и его улыбка стала шире. — С того дня? — Да. И голос у тебя тоже красивый — я мог бы послушать, как ты читаешь мне список покупок, если бы ты захотел, — и я так ненавижу твою одежду, но она мне тоже нравится. И твои руки — моя любимая форма чего-либо, когда-либо. И ты даришь самые лучшие объятия, тебе кто-нибудь об этом говорил? Илай смотрел на него широко раскрытыми от шока глазами. Кроули никогда не говорил так много о вещах, которые имели значение, но сейчас он говорил, как Илай, разглагольствуя о новой книге стихов, и это явно застало Илая врасплох. — Мне нравятся твои шрамы, — продолжал Кроули, продолжая идти вперед, несмотря на напряжение, поднимавшееся в груди. — Тот, что у тебя на руке, похожий на нимб? Он красивый, и я думаю, что ты будешь выглядеть как ангел даже без нимба, но это делает картину более ясной. И… и я никогда не хочу переставать целовать тебя. И я хочу нарисовать сто тысяч вариаций тебя, потому что мне нравятся красивые вещи, а ты самая красивая чертова вещь во всей этой гребаной Вселенной. Шок несколько поутих, и на губах Илая снова появилась тысячеваттная улыбка. — Ты действительно так думаешь, да? — Да, — у Кроули перехватило дыхание, но он не возражал, потому что наконец-то все сказал, а Илай улыбался ему так, словно никогда не найдет достаточно веской причины, чтобы остановиться. Это был ужасный кошмар, панический бег без обуви по Лондону и несколько ободряющих слов со стороны Илая, но Кроули открыл свой глупый рот и сказал то, что хотел сказать уже несколько месяцев, так что все было хорошо. — Я… спасибо, Энтони, — а потом Илай обхватил одной из своих прекрасных рук шею Кроули сзади и притянул его к себе, целуя, пока у них обоих не кончился кислород. К тому времени, как взошло солнце, они вернулись на диван и проспали там несколько часов. Темноволосая голова Кроули каким-то образом снова оказалась на коленях у Илая, и Илай провел пальцами по волосам Кроули, образуя гладкие прямые линии. — Илай, — произнес Кроули хриплым голосом, в котором слышалось что-то похожее на сон, а может быть, и отсутствие сна, — я не спрашивал, как ты узнал, что я снаружи. — Я что-то писал и услышал, как мимо пронеслись сирены. Я подошел к окну, чтобы посмотреть, что происходит — я даже не знаю, зачем я это сделал, на самом деле, я обычно просто игнорировал их — и как раз когда я собирался сесть обратно, я увидел, что ты выбежал на середину улицы. — Повезло, — рассмеялся Кроули. — Не столько удача, сколько божественное провидение, мой дорогой. Кроули приподнял бровь. — Я не верю в Бога. — Я знаю, но верю я. Возможно, Кроули не следовало удивляться этому, но он был удивлен. Он просто предположил, что Илай, как и большинство его друзей, был атеистом (или, по крайней мере, агностиком). — Каким образом? — это был очень упрощенный вопрос, но он правильно передал его чувства. Смех Илая эхом отозвался в его груди. — Причин много, мой кариад, но я уверен, что большинство из них ты уже слышал. — Ты молишься? — Каждый день. Бровь Кроули поднялась так высоко, что почти исчезла в линии волос. — О чем же? — Много о чем, — просто ответил Илай. — О том, за что я благодарен, том, чего я хочу, том, по поводу чего у меня есть вопросы. — Н-да, — сказал Кроули, но это не было пренебрежением. Это было разрешение продолжать разговор. — Я молюсь за тебя, ты знаешь. Каждый день. — Почему? — Потому что я… я забочусь о тебе и молюсь за тех, кто мне дорог. — Почему? — Потому что я хочу, чтобы ты был в безопасности, — Илай смотрел на Кроули сверху вниз с несравненной нежностью, и Кроули почувствовал, что его щеки и уши горят под силой этого взгляда. — Ты пришел сюда сегодня, потому что не хочешь потерять меня, верно? — М-м-м. — А ты не подумал, что я тоже не хочу тебя потерять? Кроули, по сути, не подумал об этом, поэтому он ответил, тупо моргая на Илая и становясь еще более темным оттенком красного. Илай снова рассмеялся. — Конечно, не думал, ты просто смешон, честное слово. — Вовсе нет, — запротестовал Кроули, но все равно не смог удержаться от легкой улыбки. — Значит, ты просишь то, что тебе нужно? — Да, то, что люди на Земле не могут мне дать. Кроули думал об этом и не мог придумать ничего такого, чего бы он хотел, что люди на Земле не могли бы ему дать, но он отпустил это. У Илая на все были свои причины. — Ты хочешь знать, чего я хочу? Не от Бога, а от… жизни. Илай улыбнулся ему. — Конечно. — Я хочу когда-нибудь стать лучше. Меньше бояться, понимаешь? И я хочу попытаться быть милым с парнем Ан — я не думаю, что он достаточно хорош для нее, но он ей нравится, поэтому я хочу быть милым. Я хочу переехать из маленькой квартирки над магазином и, не знаю, купить дом или что-то в этом роде. Но чего я действительно хочу, так это продолжать быть счастливым. — Ты счастлив? — Илай говорил так, словно не верил Кроули, но после событий того вечера (утра?), Кроули не мог его винить. — Больше, чем раньше, да. Из-за тебя. — Можно тебя кое о чем спросить? — Мм-хм-м. — Чего ты хочешь от нас? От меня? Все, подумал Кроули, но промолчал. Я хочу, чтобы ты любил меня в ответ, ты можешь это сделать? — Я хочу, чтобы ты оставался собой, — этого было достаточно. Пока этого будет достаточно. Рука Илая все еще расчесывала волосы Кроули, и часть этих волос была в глазах Кроули, но он не упустил красивого розового румянца, залившего щеки Илая. Через минуту или две (и, как с удовлетворением отметил Кроули, после нескольких неудачных попыток начать предложение) Илай нашел нужные слова, чтобы задать вопрос. — Ты хочешь знать, что я хочу с тобой сделать, мой дорогой? — М-пх, — Кроули промямлил: — Что? — Я хочу сидеть с тобой, пока ты будешь набрасывать свои новые идеи, и хочу, чтобы ты рассказывал мне, как ты их придумал. Я хочу, чтобы ты когда-нибудь научил меня готовить, и я хочу, чтобы ты носил фартук с оборками, потому что это смешно. Я хочу разделить с тобой бутылку моего лучшего красного вина, а потом попробовать его на твоих губах, — Кроули слегка пошевелился, пытаясь спрятать свое быстро краснеющее лицо в жилете Илая. — Я хочу поцеловать тебя утром, и я хочу увидеть тебя до того, как ты выпьешь свой кофе. Я хочу пойти с тобой на ужин и представить тебя как моего партнера, как моего парня, как человека, с которым я так счастлив быть. Я хочу танцевать с тобой — мне все равно где, я просто хочу это сделать. И я хочу быть здесь, когда ты будешь нуждаться во мне, и я хочу, чтобы ты хотел поговорить со мной. Я хочу тебя, правда. Я хочу посмотреть на тебя и увидеть твой чудесный ум, твою прекрасную улыбку и все твои сомнения, и я хочу, чтобы ты знал, что я буду хотеть тебя из-за всего, кто ты есть. — Илай, — прошептал Кроули. Его горло опасно пересохло, и он ругал себя за то, что не смог сохранить самообладание, когда Илай говорил такие вещи. Прошло уже несколько месяцев, но он все еще чувствовал себя так, словно его ударили дубинкой в живот, и это было более чем немного неловко. — Я не могу дышать. — Я могу, — сказал Илай и подтянул Кроули так, что их носы почти соприкоснулись. — Позволь мне помочь тебе. А потом Илай поцеловал его, и больше ничего не имело значения. Может быть, Кроули все еще не мог услышать слишком много из этих вещей, не беспокоясь, что он потеряет их, прежде чем они у него появятся. Возможно, он все еще не мог смириться с мыслью, что Илай думал о том, чтобы проделать с ним все это. Возможно, Кроули все еще не был готов ко всему этому, даже спустя столько времени, и, возможно, он все еще был слишком ошеломлен, чтобы дышать нормально. И, возможно, все это было хорошо, когда Илай был рядом, выталкивая кислород из своих легких в легкие Кроули, запечатывая их губы вместе с мыслями о вещах, о которых Кроули никогда и не мечтал.

***