Скоро будет шторм

Никто не знает, откуда берётся каждая из нас. Проходит какое-то время, наступает тот самый день. Новая морская тварь просто появляется, из неоткуда, и мы знаем, где будет находиться эта новая русалка: всё потому, что она кричит. Под водой любой звук может как поглощаться полностью, так и распространяться на мили вокруг. Но этот звук — страшный, истошный — нельзя не заметить. Мы дремлем, ожидая нового шторма, поддаваясь движению волн, балансируем между светом и тьмой, когда новый крик пробуждает нас ото сна. Он выбрасывает нас из этого ленивого состояния, из бреда видений, и мы плывём навстречу ей. И та, кто дотронется до новой девушки первой, считается счастливой — благословенной. Мне никогда не удавалось сделать это. Я и не хотела. Мне интересно было, откуда они приходят, а не что они будут делать потом: совершать чудеса, говорить предсказания. Кажется, это интересовало одну меня. Я обращалась с этим вопросом — непозволительным, неверным вопросом — к самой умной из нас, самой опытной. Она жила дольше всех и видела рождение каждой. Мой вопрос она встретила ледяным молчанием. Я отвернулась от неё тогда и уплыла — чего ожидать ещё? Нечего. Нас не должно интересовать ничего, кроме добычи пищи, веселья в редкие часы после бури и счастливого прикосновения к новой девушке. «Не высовывайся из воды, не показывайся людям, если не будешь уверена, что сумеешь одолеть их. В море полно опасностей, эти мерзкие двуногие твари — одна из них». Мы попадались и акулам, и в сети забредших слишком далеко маленьких судов. Но даже акулы не были всемогущи, их не всегда спасали три ряда острых зубов. Сети так или иначе рвались, суда переворачивались и тонули, а люди неизменно превращались в растерзанные куски мяса, которые доедала привлечённая кровью рыба. Но бывало и так, что кому-то из нас приходилось уходить, уступать дорогу другим. При мне это случилось лишь один раз: далеко от берега было найдено обезображенное, неузнаваемое лицо одной из наших подруг. Той самой, что впервые коснулась меня, ухватила ноготками за запястье и повела за собой. Тёмные чешуйки, длинные тонкие волосы, спутанные с водорослями, всегда неаккуратные, пара холодных, неприятных глаз: всё это было уничтожено, всё это подёрнулось кровавой пеленой. Никто из нас не задал вопроса, не задумался о её судьбе. Мы только вытащили погибшую девушку из расщелины и подтолкнули вверх. Туда, где вилась пара голодных акул. Я хорошо помню, что тогда произошло. Это был уже второй раз, когда я собиралась плыть к берегу, пока другие пребывают в неведении, и третий раз, когда она пыталась меня остановить. Я была уже на поверхности, когда холодные и цепкие руки впились в мои. Они были очень неприятными на ощупь и словно покрытыми толстым слоем слизи. Я смотрю на эти самые руки и узнаю ноготки. Выныриваю на поверхность, потому что понимаю: она хочет со мной поговорить. - Тебе туда нельзя, - говорит мне девушка. - Правда? - Нельзя! - повторяет она. - Но почему? - Тебе туда нельзя. - Ты разучилась говорить. Знаешь только, что нельзя? А что мне можно? Ты это знаешь? Может, расскажешь? - Хватит… - выдохнула она. Её всё склизкое тело вынырнуло наполовину, балансируя на поверхности. Я увидела, как в нетерпении задрожали её жабры на боках и сморщились, почти прирастая к коже: это означало, что она стала дышать лёгкими. - Просто возвращайся. - Мне некуда возвращаться. Я не должна этого делать, чтобы ты знала. - Но есть то, что ты должна делать. На берегу люди. Ты видишь? Солнце. - Она ткнула пальцем в небо. - Поэтому я и плыву туда. Пара внимательных глаз долго смотрят на меня не моргая. - Я расскажу остальным. - Рассказывай. Но вместо этого ты можешь поплыть со мной. Увидеть, что там происходит. Разве тебе никогда… не было интересно? Но ей не было интересно: она не понимала значения этого слова, не понимала, к чему я клоню. Мне одно только важно было: поскорее выбраться из её острых ноготков, которые, впиваясь в кожу, только ранили меня и не отпускали. - Ты принесёшь с собой беду… Не плыви туда снова. - Я поплыву, - упрямо продолжаю я. - И ничего страшного не случится. Но она так не считает. - Тогда я не пущу тебя. Я вижу, как от ноготков на моих руках выступают капли крови, которые тут же вымываются потоками воды. Я дёргаюсь, бью её хвостом по хвосту и пытаюсь оттолкнуться. Но она держит меня крепко, ощеривается и показывает мне свои ровные зубы. Один ряд — от этого не менее опасный. Мы погружаемся под воду. Здесь ничего не отделяет нас друг от друга, в месте, где совершаются самые страшные вещи. Я не могу не признать, что вышла из этой схватки победителем. Она не знает, что у меня тоже есть зубы. Что мои ногти острее её, что моё желание жить сильнее. Что моё любопытство может побороться с её чувством долга. Что я извернусь и прокушу ей твёрдую, но жилистую шею, она не может понять до сих пор. Но я делаю это, я делаю и свыше. Я рву её зубами и ногтями, я ударяю её, чтобы она затихла и замолчала. Постепенно тело обмякает. Облако крови кружит вокруг нас. Я пробую воду на вкус и понимаю, что она не такая, как обычно. Она не похожа на вкус той крови, которой я обычно питаюсь. Я выплёвываю эту гадость, слишком солёную и жидкую для меня, будто разбавленною с пресной грязной водой. Я прячу её недвижимое тело. Я плыву дальше как ни в чём ни бывало. У меня были сомнения, что моё отсутствие окажется замеченным. Да и то, что произошло с изуродованным мной телом. Но нет: никто и слова больше не сказал об этом, словно… А кому она вообще была нужна? Я чувствую прилив сил и эмоций, потому что отныне никто не узнает о моём отсутствии, о тайных вылазках далеко в море, которые становятся всё чаще, всё наглее. Я не топлю корабли. Я только наблюдаю за ними. Потом я начинаю следовать к берегу. И издалека, насколько хватает зрения, вижу чью-то мирную жизнь. Это не могло продолжаться вечно. Тайны для моих сестёр и подруг — да, но тайны для существ, не умеющих плавать, не знающих, как дышать, уродливых, не похожих на нас… я и сама понимала, что в этом была моя вина. Я знала, где находятся обломки кораблей. Что-то, разбившись о скалы или перевернувшись вверх дном, не прибивало к берегу, а тонуло и навсегда оставалось заключённым на дне. Оно обрастало водорослями — новый шторм сносил их, и водорослям приходилось расти снова. Дерево гнило, переставало походить на себя. Металл покрывался запёкшейся коркой. И только настоящие жемчужины — мелкие, но красивые кусочки металла, которые носили на себе люди, оставались прежними. И я не могла отказать себе в удовольствии перебирать их, собирать и прятать в одно и то же место. Создавать ещё один секрет. Я, казалось, изучила всё, что было в воде. Я знала каждый изгиб береговой полосы, где рыбы было больше, а где чаще всего ставили сети рыбаки. Чтобы не попасть в беду, я выплывала только в самую ясную погоду, когда на море стоял штиль. Я видела больше впереди и не сбивалась с пути. И именно тогда я стала понимать, что мне этого мало. Мало еле различимых движущихся фигурок, похожих на цветной планктон, крохотных корабликов — просто рыбок, которые можно было поймать одной рукой. Я подплывала ближе. Я таилась там и следила за движением солнца: тогда, когда оно садилось во второй раз, я понимала, что мне пора. Мне стоило только руку протянуть и дотронуться до золотистого сухого песка, на котором оставались следы от людей. Казалось, вот-вот — и я смогу выйти оттуда, как они, ступить на столь ненадёжную, рассыпающуюся прямо под тобой поверхность. Остаться совсем без поддержки. Вода же, наоборот, заботится о тебе и подталкивает в нужном направлении. Не то что эта земля, этот тяжёлый, непривычно пустой воздух. Всё это, конечно, были только эмоции, не настоящий опыт. По ночам, когда город гас, я подплывала к берегу и держалась там, высунув свой нос из воды. И странно: я чувствовала им то, что не умела делать под водой. Запахи — таково было их новое название — напоминали вкус. Но не вкус рыбы или скрип на зубах песка. Они были таких же резкие, как вкус крови. И привлекательные — в той же степени. Я начала больше понимать людей и то, что они делали. Они почему-то всегда резали на рассвете птиц: маленькие деревянные убежища строили близко к воде, потому что море и для людей предоставляло пищу; я хорошо порой видела, что происходит внутри. Лучше, чем следовало бы. Я видела, как падали на землю головы и пернатые тушки. Как кровь плещет на свежие брёвна, истекающие крепкими и жёлтыми каплями особой, древесной крови; я видела, как обезглавленные тела дёргаются в своём последнем танце, машут уродливыми обрубками крыльев. Меня осеняло: они пытаются взлететь. Я продолжала мысль, но та сама по себе как-то сходила на нет, таяла. Море было для нас. Земля — это то, с чем справлялись люди. А небо… Но мне не интересно было небо, оно казалось недоступным. Земля была ближе. Я могла долгое время замирать неподвижно, впадать в известную только нам, русалкам, дрёму, и качаться на волнах, прислушиваясь к едва слышимому, ласковому шёпоту моря. Ты слышишь меня? Ты слышишь? Конечно… В такие минуты я становилась им, забывала о себе. В такое время я теряла осторожность. И именно это почему-то заставляло меня чувствовать лучше. До тех пор, пока из бормотания моря меня не вырвал истошный крик. Я распахиваю глаза, щурюсь от резкого света, пронзающего меня, и вместо воды втягиваю в себя воздух. Я захлёбываюсь, я не могу сразу привыкнуть к этому ощущению. Я продолжаю слышать этот крик — набор из гласных и согласных звуков, кашу во рту. Я хочу нырнуть и успеваю заметить краем глаза фигуру, стоящую по пояс в воде. Набор из звуков начинает для меня складываться в слово. - Гуэ-э-эна-аэл-ль… - слышу я, но от этого мне не становится легче. Меня заметили. Женщина с влажным, изнеможённым лицом протягивает мне свои руки. Чёрные длинные волосы развеваются на ветру, мешают видеть её лицо. Я не могу ошибаться: она обращается ко мне. Но вот прохлада опускается мне на грудь, тянет к заветной глубине. Глаза не режет свет, в ушах — приятный гул и лёгкое постукивание камешков. Может быть, далеко. Может быть, ближе… Больше я не подплываю так близко к берегу. Они были правы: от людей стоит держаться подальше.