Скоро будет шторм

Я впервые понимаю, что одинока. И что я такая не одна. Порой мне кажется, что это они — они не такие, как должны быть. Они и думают не так, как могли бы, если бы вообще думали. И до того, как я вспоминаю, что не могут быть в своих теориях верна… а могу ли я судить их хоть в чём-то? Но наша жизнь и вправду была однообразной, и я не видела этому бесконечному подражанию друг другу конца. Нам не нужен сон, нам зачастую не нужна и еда. Мне не нужен даже воздух, чтобы существовать короткий отрезок времени. Я не нуждалась в солнце. И только одно мне становилось яснее. Единственное, что я не знала и не понимала, были люди — то, что мне нужно острее всего. Мне даже сравнить не с чем было это чувство. Не с чем сравнивать. Оно такое есть одно. Эта потребность. И вот только теперь у меня впервые появились цель и ключ к её осуществлению. Мой единственный шанс — несчастный случай, стечение обстоятельств — был дочкой рыбака, навсегда потерянной в море. Потому что уже один раз она перетерпела шторм и оставила своё сердце там — тому месту, где оно принадлежит. И где оно пригодится. Море держит нас в своих тисках, но оно же и отпускает. И вместе с тем — сводит нас вместе вновь. Я знала, что она обязательно придёт сюда, а она знала, что я буду там… только из-за неё. Это жаркое, безоблачное утро — такое, какое выпадает здесь так часто. И мне неприятно оставаться наверху, в прогретом слое воды, до которого не достаёт течение. Приходится использовать все свои силы, чтобы плыть, потому что бездействие лишь сделает хуже. Я узнаю эти скалы, узнаю щель между ними, которые теперь выглядят совершенно иначе. Осколки камней наклоняются к воде и закрывают меня от солнца. А так же от маленьких домиков на полосе песка и гальки. Я скоро вижу, как тонкий порыв подхватывает её и несёт ко мне. Эту девушку. Эту слишком смелую, любопытную человеческую девушку. Людям пристало бояться всего неизвестного, а значит — опасного. Кажется, с этим правилом она не была знакома, как и я. Я ведь не боялась. Она готовит лодку и толкает её к кромке воды. Первая волна жадно слизывает её с песка и относит дальше. Девушка поздно понимает, что кто-то за ней наблюдает. Что-то меняется в её взгляде, когда она начинает оглядываться. А дальше я впервые могу видеть то, как она толкает лодку, берёт вёсла и начинает работать руками. Теперь мне ничего не мешает и я могу хорошо рассмотреть её. Люди, оказалось, порой умеют удивлять. Она ритмичными толчками быстро отплывает от берега. Останавливается и машет кому-то руками, но я слежу за ними, ведь шлюпку несёт ко мне. Специально или нет, не знаю. Она ведь замечает мою голову, выглядывающую из темноты. И задаюсь вопросом: какой она видит меня теперь? Вместе мы плывём вдоль линии, иссечённой скалами. Мне нравится ход её мыслей: рыбе здесь проще селиться и прятаться в расщелинах; много крабов и небольших рачков, прячущихся в ракушках. А где-то остались и мидии — самые изысканные, самые нежные. И сети оказываются как нельзя кстати. Мне хочется сыграть с ней злую шутку, но я передумываю. О нет, у меня есть идея получше. Мне тоже хочется её удивить. Пока девушка занята поиском удачного места, я погружаюсь на глубину, но не спускаю взгляда с поверхности. Надо мной проносятся целые стаи мальков и более крупных рыбёшек. Но я ищу только одну: я знаю, ей понравится. Скалы — это и место, где любят поохотиться акулы. Не все. У них необычное мясо и необычный вкус, который не похож на вкус рыбы, ни на вкус самых близких сородичей — крупнее в несколько раз, гораздо опаснее. И всё-таки это было удовольствие — делать что-то не для себя. Гадать, как ей такое понравится. Длинное узкое тельце появляется над моей головой. У акулы большие, почти что человеческие глаза. Но и они не спасают её от смерти. Я атакую из её слепой зоны, впиваюсь зубами быстрее, чем она это делает со мной. Кровь опять остаётся на моих губах, путается между пальцев. Всё случается так быстро и яростно. Я возвращаюсь к тому месту, где оставила её одной. Сети уже болтаются в воде. Я прячу в них добычу и тяну к себе, стараясь не порвать. Она должна заметить. И она правда видит это. Видит, когда неподвижное белое тельце вываливается к её ногам. Сомнения быть не может в том, кто это сделал: возле жабр зияют раны, кровь из которых не вымылась до конца. Я опускаю руки на бортик лодки, и та едва заметно скрипит, качаясь в мою сторону. Человек оборачивается и уже ничему не удивляется. В этих глазах и восторг, и что-то большее. Что это? — Подарок? — Я смотрю на неё. — Ты сделала мне… подарок? — Что такое подарок? Девушка моргает и растерянно пожимает плечами. — Это когда… это то, что ты сделала сейчас. Если бы ты только знала, что… — Я знаю. Она вздыхает и выпускает из рук сеть, утирая капли со лба. — Это очень ценный вид. Я всего лишь один раз пробовала белую акулу, и это было… мы могли бы её продать! — Продать? — Ну да, продать. Мы всегда продаём часть своего улова, потому что по-другому нам было бы его слишком много. Мой отец… Я пробую на языке слово «отец», «папа», но оно ничем не отзывается у меня внутри. Ничем знакомым, ни капли теплоты. — Зачем отдавать, если можно съесть самой? Я поймала её для тебя, не для других людей, не для твоего… — Я побоялась произносить это слово. — Для того, чтобы продавать, я могу наловить и того больше. Это легко. — Белая акула хитра, она никогда не попадается в сети. Её сложно поймать. — Она слепа, — говорю я, словно что-то эти слова могут перевесить. И ничего: девушка молчит, начинает теребить теперь свою одежду. — Спасибо, — говорит она. Я моргаю и молча продолжаю на неё смотреть. — Чем я могу тебя отблагодарить? Точнее… что я могу тебе подарить? — Это то, что делают люди? Она кивнула. Да, общение с ними становилось всё более и более сложным и запутанным. Но я не знала, что можно у неё просить. Сети? Лодку? Её волосы? А что ещё у неё было, что я могла забрать? — Кажется… — Её вдруг осенило. Девушка заёрзала на месте и запустила руку куда-то под широкие перекладины лодки. Я подтянулась ещё ближе — ближе уже некуда. Я ожидала чего угодно, но не простой тряпицы, обмотанной вокруг продолговатого и тяжелого предмета. Я взвесила его в руке и недоверчиво сощурилась. — Разматывай. Я всегда беру что-то с собой. Вторая рука с её подсказки послушно прикоснулась к ткани, шершавой и совсем не мягкой на ощупь. Странно представить себя ходящей в этом грубом материале, который только затруднял движение, нежели чем годился на что-то. В тряпице оказался… Я втянула воздух и с трудом разгадала смысл этого предмета — одного из тех плодов, которые я часто видела в корзинах у пристани или на деревьях. Но ни форма, ни запах мне ни о чём не говорили. — Хочешь попробовать? — Нет, — честно ответила я. Девушку почему-то это рассмешило. — Давай. Хотя бы кусочек. Если хочешь, я могу… Она потянула ко мне руки, но я выронила плод на дно лотки. Девушка словно бы не обратила на это внимание, подняла его, вытерла и достала нож. Я с напряжением наблюдала за ней. Но она только разрезала плод на все половинки, а нож спрятала обратно. Протянув мне одну часть, она сама взяла и откусила кусочек от своей. Звук был громкий. — Ты разве не знаешь, что это? — Нет. — Я покачала головой и стала рассматривать его внутренности: совершенно белую плоть с вкраплением какой-то зелени. Посередине — две маленькие выемки для косточек. — Это груша. Всё ещё незнакомо. Я осторожно сомкнула зубы вокруг плода, ожидая от него чего угодно. — Ого… Я вопросительно подняла голову, жуя её грушу. — Твои зубы. Я дожевала остатки и проглотила их. — Да, они есть. А ты что думала? — Ну, как тебе? Я пожала плечами. Сок был слабым по вкусу, похожим чем-то на простую пресную воду. — Я не уверена, что смогу… лучше забирай такой подарок. Девушка не обиделась и только улыбнулась, произнеся загадочные для меня слова: — Дарёному коню в зубы не смотрят. Она опять откусила грушу. Имели ли эти слова какое-то отношение ко мне? К этому странному плоду? Я промолчала. — Кровь вкуснее, — сказала я и протянула ей недоеденную дольку. — Твоя кровь вкуснее. Забирай. Я не смогу это есть. Девушка остановилась. — Откуда ты знаешь вкус моей крови? Я коснулась своего виска. — Твоя голова. Ты сильно ударилась о лодку. Было много крови. — И ты… — Так вышло. Мне не хотелось ещё больше расстраивать её. Я два раза сказала правду и уже уяснила один урок: иногда следует промолчать. — У меня все руки были в твоей крови. Вся вода вокруг тебя. И лодка. Я не могла не проглотить твою кровь. И… — Я сжала свою половинку. — Я не стану ранить тебя. Если это то, что ты хочешь узнать. Я не хочу с тобой ничего делать. — Значит, это ты спасла меня тогда. Я тебе уже… много раз обязана жизнью. — Как это? — Девушка наконец взяла грушу у меня из рук. — Как это… быть обязанной жизнью? — Это сложный вопрос. Ты ведь понимаешь, что ты сохранила жизнь? Что я либо утонула, либо… — Но ты мне за это ничего не должна. Её лицо вдруг заострилось. — Вы убиваете людей. — Вы убиваете рыбу, — парировала я. — Птиц. Других животных. — Но это другое. Это не… — Люди бы сделали со мной то же самое. Твой отец, например. — Я понимала, что этого говорить не стоило, но уже не могла остановиться. — Разве я не та же самая рыба? Не белая акула, которую можно продать? Мы обе смотрим друг на друга. В такие моменты — в паузы, которые невозможно ничего вставить или сделать, — мне порой кажется, что она может подскочить и повести себя так, как любой другой человек. Необдуманно. Трусливо. — Ты особенная, — говорит она. — Тогда ты понимаешь, что не можешь нас останавливать? Попробуй сама не охотиться хоть один день. Что-то происходит с ней в это время. Вместе с тем, как я говорю. — Ты не убила меня. Не бросила. — Это то, что другие никогда не делают. И это правда, которую я произношу и не жалею о ней. Человека нужно было оставить в раздумьях: как хорошо, что они размышляли больше. Они придумывали названия и новые слова. У них существовало больше понятий. Я чувствовала превосходство, когда смотрела на неё и сравнивала с собой. Но в то же время понимала… какое это всё-таки разное. Я совершенно ничего не знала о ней. Это мои последние слова. Я отпускаю бортик лодки. Хвост тянет меня ко дну знакомо, настойчиво. Вода охлаждает разгорячённое, сухое лицо. Волосы снова оживают и ползут в воде, как щупальца. И плыву я обратно, прочь, почти в полной темноте. Отдыхаю от всего того, что нахлынуло на меня внезапно, как волна во время шторма. Ты знаешь, что она будет. Ты ждёшь. Но та всё равно застаёт тебя врасплох.