Гниль тоже может цвести

      Наци остался сидеть на кухне, сверля взглядом какую-то точку в пространстве. На душе было очень совестно и гадко. Как он мог? В голове не укладывалось. Да, он хотел этого, но не таким отвратительным способом. Он хотел всё сделать мягко и нежно, чтобы удовольствие получил каждый из них. А в итоге один с трудом передвигает ноги и боится другого, которого, в свою очередь, не перестаёт мучить совесть. Вздохнув, мужчина потёр руками лицо и тяжело вздохнул — всё-же, никому ещё не удавалось избежать последствий.        Он решил отвлечься от тяжёлых мыслей и, поднявшись со стула, направился вверх, в библиотеку. По пути его ноги сами привели его к комнате Союза. Смотря на закрытую дверь, он чувствовал, как сильно ему хотелось постучать и, может даже не дожидаясь ответа, войти и крепко обнять хозяина этой комнаты, прижать к груди, без конца прося прощения сквозь слезы, но увы, рука, поднесённая к дереву, остановилась в ничтожном миллиметре от него и лишь трусливо провела по ручке. Отпрянув от двери, Дитрих развернулся и продолжил путь в библиотеку.       Внутри приятно пахло книгами и веяло уютом. Подойдя к нужному стеллажу, он, проведя рукой по переплётам книг, остановил свой выбор на том самом произведении Кормака Маккарти, оно очень напоминало ему тихий бархатный голос и те умиротворенные глаза, где всё ещё оставались нотки беспокойства, Третий сел в кресло, стоявшее неподалеку, и принялся за чтение.

***

      — Нож? Крыша? Верёвка с мылом? Утопиться? А может под машину? — рассуждал в пол голоса Коммунист, лёжа на полу. — Мх… Наглотаюсь… Вроде, самый безболезненный вариант.       Сейчас ему казалось, что лишь суицид скинет с его сердца этот тяжёлый груз и наконец избавит от всего этого дерьма, которое уже комом стояло в горле. Мужчина судорожно выдохнул, намечая дату своего «освобождения». Пусть он и знал, что суицид не выход, ведь это так глупо, знал, что всё можно пережить, главное не опускать руки, но сил «не опускать руки» после всего, что было, просто-напросто не было.       Союз, встав с пола, подошёл к календарю, висящему на стене, и отметил на нём дату — 14 марта, день, когда умер Россия. Мужчина был настроен серьезно, чего он сам от себя не ожидал. Мысли о собственной смерти конечно не раз промелькали в его гнилой голове, но так далеко он ещё не заходил. Впрочем, это уже не так важно. Способ есть, дата тоже, осталось лишь немного подождать и совершить задуманное. Сейчас его даже не волновал Нацист, стало всё равно, что тот скажет, подумает или сделает, просто плевать. От одной лишь мысли об этом и грустных воспоминаниях того дня, обведенного красным карандашом, становилось невероятно тошно от самого себя.       — Тряпка, — шикнул сам себе СССР и облокотившись спиной о стену, съехал по ней на пол и сразу же ощутил острую боль в районе таза. Он забил на это и обнял себя за колени, прижимая их к своей грудной клетке. Противное чувство осознания своей беспомощности со слабостью грязью ложились на сердце и душу. Коммунист залип в одну точку и даже не заметил, как провалился в дрёму прямо на полу.

***

      Дитрих тем временем, с неким раздражением захлопнув книгу, откинул её на рядом стоявший столик. Мысли о Союзе вместе с волнением полностью оккупировали его голову и не хотели её освобождать — это мешало читать и начинало раздражать. Он не выдержал и, буквально подбежав к запретной для него на месяц двери, робко постучал в неё.       — Союз… Я могу войти? — приглушенно произнес Фюрер, чувствуя как к горлу подступает ком вины и некой неловкости. В ответ он получил лишь подозрительную для него тишину. Тогда мужчина повторил свою просьбу и вновь ничего. Выдохнув, он решил зайти без разрешения и уже готовился к крику с подушкой или чем-то по тяжелее, что обязательно должно прилететь в его лицо.       С ноткой волнения Рейх открыл дверь и облегченно выдохнул, когда заметил спящий комочек, который хмурился во сне. Он знал, у Совета сонный процесс всегда проходит тревожно, ведь сам не раз заставал его спящим не на кровати и приходилось доносить Русского до неё, что сейчас Националист и собирался сделать вновь. Мужчина аккуратно взял сожителя на руки, стараясь не причинить лишней боли и не разбудить эту «красавицу», но та тихо промычала и открыла глазёнки.       — Р-рейх? Я же просил не лезть ко мне, — сонно и едва слышно пролепетал он.       — Я знаю, Со́в, я знаю. Ты прости, но мне правда жаль, и я не могу смотреть, как ты спишь на холодном полу, — оправдался Наци и положил того на кровать. Ответ, конечно же, был очевиден, но признавать это было трудно, тем более говорить в открытую.       Совет сейчас был готов, вновь разрыдавшись, броситься ему на шею и, крепко обнимая, простить за всё зло, что тот ему причинил, но что-то мешало это сделать. Страх? Осторожность? Всё может быть, так что он просто отвёл взгляд. Мужчина не мог на него долго обижаться и уже простил, но пока что ему необходимо было держать расстояние, поэтому он слегка оттолкнул Нациста от себя.       — Спасибо, конечно, но не надо, пожалуйста, — прошептал Русский. Он слез с чужих рук. Было больно до сих пор, и это Фюрер видел, но пострадавший даже бровью не повёл, полностью забивая на жгучую боль. Насильник вздохнул и вышел из комнаты, оставляя его наедине с собой, но волнение никуда не пропало. Красная дата неприятно мозолила ему глаза, пока он был в комнате. Последующие дни мужчина видел Совка лишь, когда тот выходил в ванную или на кухню за стаканом воды, и вид у него был не из лучших: каждый раз красные опухшие от слёз глаза, бледное лицо и отчётливо видимые чёрные круги под органами зрения, руки дрожащие, как и губы, а ноги… Он хромал. Дитрих однажды увидел на них глубокие порезы, но не стал говорить с ним об этом.

***

      Март пришел быстрее, чем ожидалось. За окном 13.03, что напоминало Союзу о завтрашнем последнем дне своей жизни. Он уже всё продумал и решил никому не писать прощальных писем, всё-таки умирать в тишине со спокойной душой легче, чем если ты будешь знать, что сейчас может кто-нибудь приехать и остановить тебя. Сегодня мужчина был чуть веселее обычного и даже не стал засиживаться в своей комнате, решив провести время в зале с кружкой тошнотворного кофе. Такая резкая смена настроения не обошла стороной внимание Немца, который посчитал это странным, но скинул это на просто хороший настрой с утра.       — Эй, как ты себя чувствуешь? Я вижу ты сегодня в настроении, — он пристроился рядом с Русским на диване и нежно улыбнулся ему.       — А… Это…да, нормально вроде, — помялся тот, отводя взгляд. Сомнения всё-таки иногда пробирались в его голову, когда Рейх проявлял заботу, но они быстро исчезали без ведомой тому причины.       В один миг Наци, аккуратно обняв, уткнулся ему в плечо, вдыхая чужой запах. Он хотел так сделать уже ровно месяц, но не мог из-за запрета. Сейчас эта преграда разрушилась, и Тройка наслаждался объятиями и приятным запахом. Как же ему этого не хватало… Не хотелось отпускать это теплое хрупкое тельце и сидеть так вечно. Но разорвать столь сладостные обнимашки все-таки пришлось, ведь работа не ждет. Фюрер встал с дивана и, одевшись, обувшись, посмотрел на Союза, встречаясь с его пристальным взглядом. Блеклые голубые глаза пронизывали своей прохладой и тоской, как бы прося остаться, но Немец прекрасно знал, что это не так, но в то же время они дарили ему частичку приятного тепла, греющего душу. Этот взгляд пробирал насквозь, входя через грудь и выходя где-то в спине, возможно из самого позвоночника, и заставлял чувствовать приближающуюся угрозу чьей-то жизни. Вздохнув, Нацист покинул дом, не громко хлопнув дверью.       Коммунист продолжил смотреть на то место, где совсем недавно стоял ушедший мужчина. В голове уже в сотый раз прокручивалась схема, состоящая из последующих шагов того, как он будет совершать суицид. Революционер усмехнулся. Он всегда считал самоубийство глупостью, фактором слабости, кнопкой game over, а теперь сам совершит его уже завтра. Смешно. Союз откинулся на спинку дивана, откидывая голову назад. Перед глазами предстал белый потолок, чистый и нетронутый. Уже завтра, это не покидало его голову, уже, сука, завтра он перестанет видеть, чувствовать, слышать, осязать, перестанет существовать. Жизнь так быстро прошла, и Совет этого даже не заметил. От этого хотелось плакать, плакать без эмоций, с пустым взглядом. Самому прекратить свое же существование, когда испытываешь к подобному некое отвращение — высшей степени идиотизм. Ждать осталось недолго, и это радовало в какой-то мере, но в то же время скребло душу.       — Эгоист, — почти по слогам пролепетал Социалист. Не думаю, что стоит разъяснять, почему он сделал такой для себя вывод — это понятно абсолютно всем, кто знает суть всего этого. Хотелось просто посидеть в тишине, не думать, не двигаться, а просто сидеть и слушать, слушать свой разум, слушать, что он говорит. Но он давно вышел из исправности и окончательно запутался в нитях прожитого и мыслях. Всё слишком сложно.       Сколько Союз так просидел? Час? Два? Или больше? Он не знал, да и имеет ли это какое-то значение? Сидел и сидел, какая разница сколько, это не важно. Но мужчина точно знал, скоро придёт Рейх. Всё-таки ядовитая змея-мысль сомнения умудрилась пробраться в черепную коробку Русского — а что же всё-таки будет чувствовать Третий Рейх? Будет жалеть или просто забьет? Сидевший мотнул головой. Нет, нельзя думать об этом, надо выкинуть это из головы. Он не играет главную роль в чужой жизни, и по нему не будут скучать всерьёз, а лишь для того, чтобы не казаться бесчувственной мразью и не терять свою репутацию. Это же для всех важно, верно? Для всех важно место в обществе, что о них подумают, и им нет никакого дела до тех, кто нуждается в помощи и висит на нитке жизни. СССР никогда не понимал такие вопросы от окружающих как: «Зачем ты режешься?», «С тобой всё в порядке?», «Почему ты думаешь, что никому не нужен?», «Почему ты хочешь умереть?» — он не понимал, зачем спрашивать, если тебе всё равно? Им же это не интересно, спрашивают лишь из вежливости, а так они в любом случае, при любой причине, будут придерживаться одной своей мысли — «какой же он ЧСВ идиот, думает только о себе и привлекает внимание. Разве можно думать и делать что-то подобное по другой причине?». Конечно же, если ты скажешь это им в лицо, они начнут это отрицать, но мы же все знаем, что это всё чистейшей воды правда.       Когда Наци вернулся, то они вновь сидели в объятиях и тихо переговаривались, почти шептались. Это придавало умиротворение всей обстановке, затишье перед грозной бурей. Союз Республик позволил себе обмякнуть в чужих руках и даже насладиться нежными поглаживаниями по голове. Всё-таки последний раз как никак. Хотелось на секунду остановить время и просто окончательно поверить, что это реальность, а не иллюзия, созданная его подсознанием. Подумать только, почти вчера они готовы были сцепиться и начать серьезных масштабов войну, а сейчас жмутся друг к другу, как пингвины. Вечером решили идти на боковую, но оба не хотели спать и сверлили потолок, будто ища на нем ответы на все мучающие вопросы, но их не было и не будет. Завтра им обоим будет нелегко.