Гниль тоже может цвести

      Всю ночь СССР не мог уснуть. Он ворочался из стороны в сторону, смотрел в потолок, считал овец — попробовал всё, что может помочь уснуть без снотворного, но, увы, безуспешно. В очередной раз мужчина убедился, что нет вещи страшнее, чем ожидание чего-то. Эта мука, когда кажется, что каждая секунда равна часу, а минута — столетию. Вздохнув, он оставил попытки провалиться в мир Морфея, обняться с младшим братом смерти, и поднявшись с постели, подошёл к окну и расположился на подоконнике. На улице стояла тишина, нарушаемая лишь звуками ночных зверей, доносившихся из открытого окна, небо покрыто белыми мерцающими точками-звездами без лунного диска, вдали тёмный лес, почти напротив окна блестело озеро, отражая ночной купол. Может стоит искупаться в нём напоследок? Дальше взгляд побежал куда-то вглубь рядов деревьев. В памяти всплыл Америка.       — О да, как вовремя, — прошептал мужчина себе под нос, кладя руку на лицо. Это была последняя страна, о которой он хотел бы вспоминать в свои последние часы, но видимо мозг был обеими руками за, чтобы воспроизвести все моменты, связанные со Штатами.       В голове очень быстро замелькали воспоминания, начиная с похищения. Лес, снег, голос, транквилизатор, провал. Темнота, подвал, верёвка, руки, голос, Америка. Комната, кровать, страх, удар, пощёчина, ошейник. Кабинет, кресло, папка, аббревиатура. Союз зажмурился и встряхнул головой, пытаясь отогнать болезненное воспоминание. Ознакомление, осознание, дрожь, слёзы, срыв. Вновь Америка, разговор, удар током, провал. Дальше размыто. Рейх, Штаты, удары током, боль, освобождение. И всё по кругу, по кругу, по кругу, не останавливаясь. Мужчина тихо всхлипнул, облокачиваясь лбом о стекло. Он думал, что уже забыл про все подробности, стёр навсегда и у него осталось лишь упоминание о том случае, видимо ошибался. Совет открыл глаза и вновь взглянул в лес. На миг ему показалось, что там кто-то есть, тень, мелькнувшая среди деревьев, но он не придал этому особого значения, скидывая всё на «игру» воображения и отсутствие нормального сна. Стрелки на циферблате показывают два часа ночи. Мужчина огорчённо вздохнул, почему время так медленно идёт? Покинув подоконник, а следом и комнату, он тихо спустился и прошёл на кухню. В горле пересохло и неприятно першило, так что стакан воды ему бы не помешал. Выпив желаемую жидкость, СССР хотел было поставить стеклянную ёмкость на место и услышать характерный этому тихий звон, как сзади послышался шорох. «Рейх бы вряд ли проснулся в это время, даже если бы я его разбудил, ведь шкафчики с ножами под замком, » — промелькнуло в голове, но поворачиваться он не стал. Шорох сменился на тихую поступь по направлению к нему, но мужчина не смел и двинуться. Давняя никтофобия вместе с воспоминаниями о поступке Немца начала медленно проявлять свою силу, вызывая мелкую дрожь, когда на его плечо упала рука, обрамленная чёрной кожаной перчаткой, и в шею ударило горячее дыхание.       — Давно не виделись, — знакомый голос, до боли знакомый. Этот тембр Коммунист узнает из тысячи. Почему именно сейчас сработала поговорка «вспомнишь солнце, вот и лучик»?       — Америка, — зажмурившись прошептал он, всё-таки поставив стакан на стол, — Что тебе нужно?       — Я скучал, Союз, — Мерика обнял его, утыкаясь куда-то в макушку, и вдохнул чужой запах, по которому он так тосковал. Обнимающий провел по талии мужчины, спускаясь ниже, — Рейх такой негодяй, тебе надо было со мной остаться.       — Идиот, — Социалист выбрался из хватки крепких рук и отошёл чуть дальше от Капиталиста, — Я не сомневаюсь, ты сделал бы то же самое только с трезвой головой на плечах.       — Ох, так ты простил его. Какой же ты идиот. Такое простить нельзя, honey, а тем более говорить обо мне такие ужасные вещи, — усмехнулся тот и оскалился. Даже сквозь солнцезащитные очки наш суицидник смог увидеть блеск некой злобы, — Интересно, интересно.       США дёрнулся с места и стремительно приближался к нему. «Серп и молот» оказался вжат в стенку. Неприятное дежавю прошлось по телу дрожью, на лбу появилась испарина. Вновь этот сукин сын заставляет его испытывать страх. На удивление нежданного гостя прижатый мужчина не сопротивлялся, только прожигал его взглядом. Почему? Ответ на этот вопрос знал лишь сам Союз: нет смысла. Хотя, когда это он в последний раз вообще задумывался над этим самым «смыслом» и искал его?       — Кхм-кхм, а я вам не мешаю? — разрезал тишину, если её можно таковой назвать, раздражённый голос Рейха, включившего на кухне свет и стоящего опираясь плечом о косяк.       — О, какие люди (страны). Давно не виделись. Я и забыл, что ты тут не один, СССР, — Америка уткнулся в чужую шею, поглядывая на Немца, и ждал реакции. Она не заставила себя долго ждать и выразилась в сжатых до белых костяшек кулаках, но более менее спокойном лице.       — Слушай, давай ты сейчас мирно отпускаешь его и уходишь, позабыв дорогу сюда, — Фюрера сейчас больше нервировало бездействие Большевика. То есть его тут со стеной сравнивают, а он не реагирует, хотя он отчасти понимал его.       — Ох, Рейх, ты до сих пор продолжаешь строить из себя защитника, даже после того как получил, что хотел? — Штаты всё-таки отпустил Русского и повернулся к своему оппоненту. Последнему наверное показалось, но он точно видел молнию, блеснувшую между этими двумя. Казалось, сейчас будет драка, но те будут драться далеко не на кулаках или пистолетах, а на настоящих клинках-языках, что они точат на протяжении всей своей жизни.       Сколько прошло времени? Час? Советский ССР не знал, да и это не было так важно. Немецко-американская перепалка медленно текла своим чередом, каждый старался сломить своим острым словом противника, но они шли на равных. Русский, сидевший всё это время на полу у той самой стены, обхватывая голову руками, был отчасти ангрофобом и боялся гневных ситуаций, похожих на эту (по задумке у него фобия на ссоры, но я не нашел, как она называется). В горле ком, перед глазами, влажными от слёз, неприятные флэшбеки из детства. Слова обоих мужчин, явно успевших позабыть о третьем в этой комнате, эхом отдавались в голове и звучали куда громче, чем есть на самом деле. Страх, казалось, сковал мышцы и не позволял двигаться, а лишь нервно глубоко дышать, успокаивая себя. В памяти всплыл тот самый день, когда у Русского и появилась эта фобия: тоже кухня, тоже перепалка словами, тоже ночь и только вместо дома Рейха поместье Российской империи и маленький Союз. Это была очередная ссора его отца и матери, которую уже не в первый раз лицезрел совсем юный Совет, но в этот раз все закончилось иначе, совсем другой конец. РИ выкинул женщину на улицу без капли сожаления в глазах. После слышались крики и вроде бы лай собак, но будущий Коммунист уже не слышал их, понимая, что остался один. И сейчас он боялся такого же исхода событий, хотя со стороны это выглядело смешно — взрослый мужчина боится, что кого-то выкинут на улицу и скормят псам. Но бояться же это вполне нормальный процесс, верно? Некоторые и жёлтого цвета бояться, так что мы не можем судить нашего суицидника.       — Хватит, — тихо, еле слышно, пролепетал он, но Рейх и Штаты его не услышали. Красный кое-как встал, опираясь о стену, и уже чуть громче повторил, — Хватит!       На этот раз разговоры затихли, заменяясь тишиной и недоумевающими взглядами в сторону катализатора сия стычки. Тот смотрел куда-то в пол, опустив голову, и восстанавливал дыхание. Повисла тишина, и никто не решался её нарушить. Немец с Американцем подошли к нему и аккуратно обняли с двух сторон, как бы извиняясь за их детскую ссору. Вскоре Аме ушел, точнее его спровадил хозяин дома, и Союз остался с Фюрером, который любезно уложил его в кровать, пожелав спокойной оставшейся ночи. Но только ушедший смог вновь уснуть.       Утро. Дитрих уже ушел на работу, оставляя Коммуняку, что даже крепко обнял его на прощание, одного. Когда дверь за его спиной закрылась, на душе повис тяжелый камень плохого предчувствия, но «Свастика» опустил это на второй план и уехал. Союз увидел отдаляющуюся вдаль машину через окно и улыбнулся, но улыбка была с ноткой грусти: последний контакт, последние объятия, последний вдох его запаха, последняя встреча. «А может он будет волноваться? Может станет таким же, как ты после? Будет страдать. А не слишком ли ты эгоистичен?» — рой сомнений уже начинал надоедать, и мужчина лишь отмахнулся от них вновь. Он ему не нужен и не важен. Оглядевшись вокруг Союз Республик решил напоследок прибраться, хоть какая-то польза будет. Наверное, он пробрался в каждый уголок этого дома и избавил его от пыли с грязью. Мужчина заглянул даже в ту кладовку, пересмотрел все письма и фотографии с Немцем вновь. Через некоторое время он закончил, успел даже прочесть небольшую книгу, и глянул на часы — ровно час дня. СССР судорожно выдохнул, даже не зная почему, и направился за аптечкой, где лежал его «каратель» — аспирин. Банально? Похер. Какое сейчас ему дело до оригинальности? Сейчас главное результат. Мужчина никогда не боялся смерти, всё равно умер бы когда-нибудь, как и свойственно всему живому, больше его настораживала и пугала сама мысль о ней.       Он вернулся в зал, где расположившись на диване с пачкой таблеток в руках, закрыл глаза, прислушиваясь к себе внутреннему и внешнему. Боль… Она билась везде: голова пульсировала, раскалываясь на кусочки, руки и ноги жгло огнём от не заживших порезов на них (забавно, совсем недавно Советский ССР беспощадно наносил их…на последний раз), сердце будто кто-то пронизывал длинными микроскопическими иглами, медленно и мучительно, заставляя корчиться, но он терпел, оставаясь непоколебимым и спокойным. Внутри же бушевала буря потухших эмоций и затупленных чувств, ударявшим по внутренним стенкам сознания. Распахнув веки, Советский подвел итог — готов, абсолютно готов. Он посмотрел на упаковку — 25 таблеток, 500 мг — после попытался вспомнить свой вес, вроде 50 кг.       — Недостаточно, — подметил тот и отправился за еще одной упаковкой. Если ему не изменяла память, для человека (страны) с весом 50 кг смертельной дозой будет 100 таблеток по 250 мг или 50 таблеток по 500 мг. И вот всё готово. Весь аспирин из двух пачек был у него в руках. Он глубоко вздохнул. Со стороны это скорее всего выглядело жалко, но кого это сейчас волнует? Союз Советских Социалистических Республик начал быстро проглатывать одну таблетку за другой, и горстка становилась все меньше и меньше. Когда она закончилась, оставляя после себя лишь фантомное присутствие, мужчина лег на диван, даже не убирая пустые пластинки, и сомкнул пальцы в замок на груди. Отныне всё решает время. Голова забилась мыслями, но уже слишком поздно для этого и как-то не важно. Они навязчиво звенели и их было достаточно много, чтобы погрузить мужчину в некий вакуум, не дав ему услышать скрип двери.