Гниль тоже может цвести

      Время в больнице текло медленно, заморожено. Сероватые от времени стены невольно давили на СССР, но он привык к этому неприятному чувству давки, это уже в порядке вещей. Комок кишащих мыслей не покидал его накачанную антидепрессантами голову, накрывая ещё одной волной пульсирующей боли. Также раздражала ежедневная перевязка рук и ног, проходящая два раза в день и то, если порезы не открывались. Он не любил туго стянутые свежие бинты и мазь под ними, ускоряющая заживление и убивающая микробы. Мужчина переносил абсолютно все процедуры спокойно, без лишних возмущений и беспокойств, но перевязки терпеть не мог, часто бурча себе что-нибудь недовольное под нос, когда ему в очередной раз разматывали окраплёный в некоторых местах кровью бинт.       Рейх навещал его каждый день, принося с собой что-нибудь вкусное, правда Коммунист это не ел. Насчёт питания: он тоже избегал его под любыми предлогами, несмотря на то, что врач много раз ругал его за это и тогда приходилось впихивать в себя еду. Но наверное полное отторжение у Революционера вызывали походы к психотерапевту. Каждое посещение заканчивалось ровным счётом ничем: Советский молчал, отведя взгляд в сторону, а врач пытался выбить из него ответы, в мягкой форме конечно же.       — Союз, я прекрасно понимаю, что для Вас это довольно болезненная тема, но у меня не получится понять мотивов Вашего отклоняющегося поведения и помочь Вам, если Вы продолжите хранить молчание. Я не хочу, чтобы подобное вновь повторилось с Вами, да и не только я. Например, Ваш постоянный гость, он ведь переживает за вас, не так-ли? — Теряя надежду, повторял уже в который раз психотерапевт, но вновь ответом ему была одна тишина. На это он лишь вздохнул, — Хорошо. Это абсолютно нормально, Вы не обязаны отвечать если затрудняетесь… Давайте я лучше задам Вам другой вопрос: можете-ли Вы ответить, почему Вы не доверяете мне?       Со́ва вновь промолчал, взглядом сверля дырку в кафеле. Он никогда не рассказывал кому-либо о своих проблемам, да и не привык делать это — всегда уходил от вопросов по роду: «Что-то случилось?». Единственный раз, когда мужчина раскрыл свою душу, был когда его отчитывал Дитрих, застав первого за селфхармом. Русский нервно сжал край своего больничного халата, перебирая его пальцами. Всё это неосмысленное лёгкое давление действовало на нервы, хотелось поскорее покинуть ненавистный кабинет и уйти в свою палату, оставаясь наедине с такой желанной на данный момент тишиной. На каждом приёме он только и делал, что отсчитывал время до его конца.       — Время вышло. Я могу идти? — тихо спросил мужчина, поднимая взгляд на врача, что смотрел на него со стянутыми в тонкую нить губами и лицом полным плохо скрытого отчаяния.       — Да. Естественно. Надеюсь, в следующий раз наша с Вами беседа будет более продуктивной и… хоть немного активной с вашей стороны, — психотерапевт потёр переносицу и тяжело вздохнул. Это был первый настолько сложный и нелюдимый пациент за всю историю его работы на этой должности.       Советы соскочил с кресла и выпорхнул из кабинета. «Ну наконец-то, » — с этой мыслью он направился к себе, но в коридоре наткнулся на довольно знакомую фигуру в официальном костюме. Мужчина хотел уже было тихо повернуть и, делая вид, что что-то забыл, уйти, но он не остался не замеченным, и его окликнули. Совет замер на месте и зажмурился. Одним ухом он слышал, как к нему подошли.       — Союз, дурачок! — горе суицидника крепко обняли со спины и поцеловали в макушку, — Я волновался!       — Правда? Я думал, ты этого и добивался. — Коммунист вырвался из чужих объятий и рукой смахнул призрачный след от прикосновения чужих губ с волосами. Не сказав больше ни слова, он вернулся в палату, где расположился на койке в позе лотоса. Мужчина надеялся, что нежданный гость уйдёт, но это оказалось не так, когда тот зашёл следом.       — Союз… Я никогда не хотел, не хочу и не буду хотеть твоей смерти. Я… — но Америку оборвали.       — Уйди, просто уйди, пожалуйста, не приходи сюда больше, — тихо попросил Красный и отвернулся, опустив голову. Он мог бы простить всё, но не убийство, особенно его детей, ведь именно из-за этого мужчина и стал таким, именно из-за этого сейчас он лежит в больнице, посещая психолога и ходя на перевязки.       Капиталист хотел ещё что-то сказать, подойти и обнять сидящего, но он понял, что лучше не стоит, и просто ушёл. Мужчина только сейчас понял, что его план был действительно дерьмовой идеей, что он довёл человека (страну), к которому испытывал огонёк тёплых чувств, до суицида, к счастью неудачному. Мурика решил: больше он не будет ломать и так треснувшую из-за него жизнь Социалисту, не будет докучать ему своим присутствием, приносящее тому боль, оставит в покое в кой-то веки! «Надеюсь, Рейх позаботится о тебе, » — со слабой ухмылкой подумал он, сел в машину и уехал в закат.

***

      Настал день выписки. Для Русского это не было каким-то особым событием, так что он просто собрал вещи, выслушал рекомендации врачей или сделал вид, что выслушал, и теперь стоял в коридоре, ожидая Немца, пока тот забирал выписку и рецепт медикаментов. Единственное, что его немного огорчало, — посещение психотерапевта. Он пытался отказаться, когда услышал эту новость, но врач настаивал на своём и в итоге победил, так что Советский изо всех сил старался смириться с этим. Наконец, Рейх вышел из кабинета и они вместе двинулись прочь из больницы, садясь в машину. Она тронулась с места и поколесила по дороге.       — Таблетки будешь принимать под моим присмотром, а также придётся спать вместе, дабы известного не произошло, а то я тебя знаю, — чётко сказал Наци, не давая Союзу возмутиться или даже вставить своё «но». — Ясно?       Последнему оставалось только слабо кивнуть. В который раз он убеждается, что Тройка тот ещё доминант. Мужчина, решив отвлечься, взглянул в окно, за которым быстро сменялись пейзажи. Тёмно зелёные высокие ели выглядели намного темнее на фоне нежно розового заката с вкраплениями персикового…       Вскоре машина подъехала к дому на пригорке, откуда Русского и увезли на машине скорой. Мужчины вошли в дом и горе суицидник подметил, что пустые пластинки от аспирина так и остались лежать на кофейном столике. Он вопросительно взглянул на Немца.       — За всё это время я ни разу не заезжал домой, а жил на работе, чтобы почаще навещать тебя в больнице, поэтому не мог убрать твоё безобразие, так что не смотри на меня так, — фыркнул последний и, проведя нехитрую уборку, выкинул мусор.       — И правда так волновался? — тихо спросил СССР больше себя, чем собеседника.       — Нет, ни капельки. Просто решил проверить себя на выносливость, — саркастически ответил «Свастика» и закатил глаза. Когда он повернулся к Советскому, до сих пор стоявшему у двери, мужчина увидел, как тот опустил взгляд вместе с головой вниз, стянув губы в тонкую нить, так что он решил смягчить тон, теперь говоря с искренностью: — Конечно волновался, Союз. Места себе не находил, пока над тобой кружили врачи. Я понял насколько лю… привык к тебе и тогда там, на кафеле в больничном коридоре, не мог себе представить, что бы я делал, если бы тебя не смогли спасти. Видишь ли, ты стал очень важным звеном в моей жизни за всё это время. Да, я порой поступал с тобой неподобающе, даже изнасиловал тебя… Но сейчас мне искренне жаль за своё поведение. Прости меня. Скорее всего я тоже виноват в том, что ты выбрал самоубийство, но даю слово поставить тебя на ноги и вернуть в обычную колею.       Наци положил руки на плечи «Серпу и молоту», чуть наклонившись, дабы их лица были на одном уровне, пока тот, чуть ли не со слезами на глазах, смотрел на полное серьёзности и искренности лицо собеседника. Он не удержался и обнял его, утыкаясь в широкую крепкую грудь и ощущая такой же жест в ответ. Дитрих нежно гладил Русского по голове, прижимая к ближе себе. Сейчас он понял, что чуть не раскрыл свою маленькую тайну, которую осознал пока неугодный лежал в стационаре. Он понял свои чувства к нему, понял насколько он ему нужен, насколько он дорожит этим комком горя, что сейчас крепко обнимает его. Понял, что:

Любит его.