Гниль тоже может цвести

      И вновь, СССР сидел в кресле в ненавистном ему кабинете перед психотерапевтом, который сидел в похожем кресле с блокнотом в руках и что-то говорил ему, но мужчина его не слушал. Он уже в который раз проклинал себя за то, что ошибся со способом суицида. Союз, погрузившись в свои мысли, осматривал интересную, как ему казалось на данный момент, мозаику на полу, покрывавшую плитку. Казалось, его глаз превратился в маленький микроскоп, улавливающий каждую мелкую трещинку на застывшей глине, из которой состояла плитка. Каждая ниточка небольшого разрыва собиралась в огромную паутину, покрывающую поверхность. Это выглядело так завораживающе и притягательно, что пациент слишком увлёкся гонками по трещинам взглядом и даже не услышал, как его уже целых пять минут зовёт врач. Когда тот выкрикнул имя мужчины, тот вздрогнул от неожиданности и резко поднял голову и посмотрел на специалиста.       — Совет, — психотерапевт чуть раздражённо выдохнул, успокаиваясь, — Я прекрасно понимаю, Вам не нравятся моменты посещения моего кабинета, но Вы тоже поймите, что продолжительность этих визитов зависит только от Вас. Вам придётся ходить сюда до тех пор, пока мы не узнаём всё необходимое, а мы, в конце концов, обязательно узнаем, будьте уверены. Понимаете?       Коммунист стянул губы в тонкую нить, отводя глаза. Он точно не хотел приходить в это место, но и рассказывать о своих проблемах тоже особым желанием не горел. Мужчина сжал край своего свитера, ощущая нервозность психотерапевта, витающую в воздухе в виде неуютной атмосферы, которая заставляла пациента чувствовать вину и сильный дискомфорт, от чего тот съёжился. Врач, подмечая это, вздохнул.       — Хорошо. Я Вас понял, — он устало потёр глаза, проводя рукой вниз по щеке, — Тогда ответьте хотя бы на один мой вопрос, пожалуйста. Почему Вы так упорно отказываетесь идти со мной на контакт?       — А какой в этом смысл? По сути Вам, как и всем остальным, плевать, что я здесь расскажу, — Социалист чуть нахмурился, принимая более серьёзный вид, но взгляд с пола не поднял, — Вы запишете и сдадите это всё глав врачу, который, после нескольких таких сеансов, выпишет меня из больницы, заверяя, что я теперь полностью здоров, а на деле же я просто буду вновь и вновь страдать от воспоминаний. Мне очень неприятно, когда они забивают голову и не дают вздохнуть без кома в горле и слёз.       — А, не могли бы вы сказать, что именно Вы вспоминаете? — доктор незаметно встрепенулся и даже слегка воодушевился, что наконец-то смог расколоть сложного пациента на продвижение их диалога, который, до недавнего времени, больше походил на монолог. Впервые за всё время сеансов он смог услышать голос своего подопечного.       — Много чего, — кратко кинул Революционер. Его недавние слова, как ему показалось, были озвучены ближайшей стене, а не собеседнику.       — Что ж, наше время вышло. Вы можете идти, — выдохнул терапевт, поняв, что дальнейший разговор умрёт так и не родившись до конца. Большевик со скрытой радостью встал и быстрым шагом направился к двери, попрощавшись, — Но, пожалуйста, попросите зайти ко мне вашего спутника, с которым Вы пришли сюда. Нам необходимо поговорить.       Мужчина кивнул, не поворачиваясь, и вышел из кабинета, натыкаясь на Третьего Рейха, который сразу же вскочил с места. Передав ему просьбу психолога, пациент опёрся о стенку плечом, провожая своего сопровождающего взглядом. Третий, недоумевая, вошёл в кабинет, первым делом обнаруживая психотерапевта, стоявшего возле своего стола к нему спиной.       — Здравствуйте… — мужчина повернулся лицом к вошедшему и поприветствовал его, сделав остановку, дабы тот мог представиться.       — Рейх. Третий Рейх. Ближе к делу, пожалуйста, — попросил Тройка, приближаясь к врачу.       — Да конечно, я хотел бы поговорить с Вами по поводу моего пациента, СССР. Я не могу добиться от него никакой информации, он молчит каждый раз, как приходит и садится в кресло, — врач вздохнул, прикрывая глаза, — Я много думал по этому поводу и пришёл лишь к одному решению. Союз мог бы писать о своём состоянии в тетрадь, в конце недели приходить ко мне и отдавать мне её, а после уходить. Так мы сократим его время пребывания в данном кабинете, ему не придётся говорить вслух о своих проблемах, и мы сможем выяснить причину его попытки суицида и селфхарма.       — Что ж, — Рейх обдумал всё сказанное мужчиной, прокручивая в голове, — Идея, конечно, хорошая, но я не думаю, что он захочет писать об этом.       — Я знаю, но он доверяет Вам, так ведь? Вы с ним общаетесь гораздо дольше меня. Может у Вас получится уговорить его? Я просто уже не знаю, как мне его разговорить, — психотерапевт взглянул на Рея умоляющим взглядом.       — Я попробую, но обещать не стану. Со́ва слишком непредсказуем, — усмехнувшись мужчина вздохнул, — Это всё?       Когда он получил кивок, то покинул помещение и вместе с Союзом вышел из больницы. Мужчины сели в машину, но отъезжать от здания не спешили, точнее Фриц не спешил. Он, как только разместился на водительском месте, упёрся лбом о руль, выдыхая. По сути, на него просто переложили обязанности психолога. Мужчина даже не представлял, как можно уговорить упёртого мазохиста на просьбу врача, если учитывать то, что он может сорваться и заставить насильно, в этом мужчина не сомневался. Водитель погрузился в свои мысли, позабыв, что в машине он далеко не один, и они всё ещё стоят у больницы. Наверное, прошло минут десять или двадцать, а они так и не сдвинулись с места. Красный начал беспокоиться. Он не знал, о чём эти двое говорили, но, видя столь задумчивого Арийца, темой разговора явно был он. «Опять ты приносишь ему проблемы. Тебе стоило повеситься в лесу, чтобы не мешать ему нормально жить. Тянешь его вниз к себе, на дно, умница, » — щебетал противный липкий голос подсознания, с которым мужчина стал одним целым. И сейчас он более чем согласен с ним, хотя раньше почти всегда противился ему, отвергал так называемую вторую сущность.       — Рейх… Всё в норме? — подавив колкость в носу, аккуратно, боясь спугнуть, спросил Советы. Конечно, данный вопрос был довольно несуразым, было видно, что это не так, но убедиться стоило. Нацист вздрогнул, поднимая взгляд на своего собеседника.       — М? Ах, да, хах, всё в порядке. Я просто задумался. Прости, — ответил он и завёл мотор, наконец трогаясь с места и выезжая на дорогу.       — И… О чём вы говорили? — тихо спросил пассажир, опуская голову. Дорога сейчас, как и всё остальное в принципе, не имела значения и не так привлекала его внимание.       — Ну-с, одно могу сказать: доигрался ты со своим протестом. Ходить туда ты больше не будешь, — услышав это Советский даже улыбнулся. — Рано радуешься. Тебе придётся вести что-то по типу личного дневника, который в конце каждой недели должен будешь относить врачу.       На это неудавшийся суицидник промолчал, вздохнув. Такая новость и радовала, и бесила одновременно. То есть, да, он больше не увидит лицо своего психолога, не услышит его голос и не будет сидеть в том чёртовом кабинете, но писать о своих мыслях и прошлом… Это звучало ещё более омерзительно, чем было на самом деле. Остаток дороги они ехали в тишине, нарушаемой лишь звуками мотора и другими проезжающими машинами. Каждый сидел, погрузившись в свои мысли, которые переплетались, путались, обрывались, не желая ждать, пока каждую из них детально разберут и распутают.       Когда машина наконец подъехала к дому, Совок пулей вылетел из неё и вбежал в здание, направляясь в свою комнату и, следовательно, запираясь в ней. Хотелось… А чего ему хочется? Наверное, оглохнуть, ослепнуть и стать немым сейчас было бы самым подходящим. «Твой эгоизм так и не выветрился, » — вновь скрипящий голос в голове. Слишком громкий и болезненный, но омерзительно правдивый. Устав от всего, от врачей, больниц, мыслей, голоса и таблеток, «Серп и молот» упал на кровать и, сомкнув тяжёлые веки, провалился в небытие, такое же тёмное и противное, как и его душонка.