Гниль тоже может цвести

      Красные нити медленно окутывали запястья, слегка щекоча кожу на них, принося с собой неприятные, тревожные ощущения. На этих местах она зудела, будто сейчас треснет. Шёлковые пряди, между тем, продолжали опутывать собой тело, создавая вокруг него плотный кокон, но каждое их прикосновение к чувствительной коже вынуждало нервно дёрнуться, шумно выдыхая носом.       Но СССР не дёргался и не сопротивлялся. Подобное снилось ему регулярно, и сейчас мужчина понимал, что это лишь проекция его сознания, но оно такое... Реальное. Чувствует ли он? Абсолютно всё. Ему страшно? Конечно. Но это уже так приелось, стало настолько привычным, что Союз перестал что-либо предпринимать и просто отдавался на растерзание этому, терпя натирание нитей. Иногда ему казалось, что так начинает проявляться ломка или что-то подобное, но он каждый раз откидывал эту гипотезу, не желая забивать голову всяким бесполезным дерьмом. Сон ведь нужен для отдыха, а не для размышлений, верно?       Совет чувствовал, как тонкие красные «змеи» медленно и не спеша опутывают его шею и, закручиваясь вокруг по нескольку раз, усиливают давление. Он замер во внезапном осознании. «Такого раньше не было. Я же не смогу проснуться!» — болезненно громко пронеслось в его голове. Мысли всегда были такими в этом месте, которое мужчина уже ненавидел и старался избегать, но, знаете, запивать антидепрессанты кофе — идея более чем неудачная, да и Рейх не допустит подобного ещё раз.       Социалист задёргался, надеясь, что делает это и в реальном мире, хотя знал, это лишь ускоряет движения нитей. Вот они уже откровенно душат, сжимая горло, из которого слышатся первые хрипы, и всё тело вместе взятых. Рёбра, кажется, вот-вот хрустнут от давления и вонзятся в лёгкие, а вены и капилляры лопнут, вызывая внутреннее кровотечение. Перед глазами начали мерцать чёрные круги, кислорода критически не хватало. Честно, мужчина не боялся, что сейчас умрёт, был этому даже частично рад, но непонятное чувство, горящее внутри, не давало принять возможную смерть спокойно...       — Zu ficken, Union, aufwachest! /Блять, Союз, проснись!/ — раздалось в глухой тишине настолько громко, что Революционер подскочил на месте, чувствуя давление в области горла. Перед ним сидел обеспокоенный Третий Рейх. Мужчина сразу, несмотря на слабое головокружение и расплывчатость картинки, подметил помятость и усталость сидящего, которой прямо таки веяло от него. Внутри всё резко сжалось от чувства вины, ведь из-за него Третий стал таким. — Твою мать, Союз…       Он обнял его. Объятия Тройки Большевику всегда казались какими-то необычными. Они не были похожи на приятельские или дружеские, крепче и намного теплее. Его в последний раз так обнимали дети. Немного помедлив, он обнял его в ответ, прижимаясь к нему всем телом. Совет, наверное, никогда не перестанет удивляться тому факту, что рядом с Рейхом он чувствует себя под куполом спокойствия, хоть и с грузом неловкости и вины. Проблемы будто уходили на второй план, и мир, казалось, даже приобретал пастельные едва видимые краски. Это было… Необычно? Конечно, он не знал что это на самом деле, но был склонен к тому, что это просто крепкая дружба, которая успела образоваться за всё это время. Так или иначе мерзкое чувство тихими отголосками давало о себе знать, а когда Рей всё-таки отпустил горе суицидника, оно стало ещё более ярким, вызывая рвотный рефлекс.       — Думаю, тебе следует написать об этом в дневнике чуть позже, — предложил Фриц, придерживая его за плечи.       — Я вряд-ли смогу. Я смутно помню содержание сна, да и писать об этом кому-то нет желания, — отказался Красный, опуская взгляд. Чёртовы курсы…       — Сов, ты же понимаешь, что подобными действиями ты от этого не отвертишься? Будем сидеть с тобой, как с маленькими в детском саду, пока они не поедят, но в твоём случае напишешь, — старший отпустил мужчину, скрещивая руки на груди. Сейчас он чувствовал себя отцом этого ходячего горя. На данную угрозу Совет лишь вздохнул. — Ты уже взрослая страна, Союз, прекрати вести себя, как дитя малое.       — Прости, — извинился младший. Опять вина выжигала его изнутри, из-за чего он едва заметно поморщился. Чуть погодя, Советский спросил: — почему тебя всё-таки это так волнует, заботит? Я тебе никто, просто головная боль. Так почему?       — Люблю тебя идиота, вот и берегу, — Дитрих сам удивился лёгкости этой фразы. Неловкость и даже некий стыд за самого себя (он рассчитывал признаться чуть позже и в более романтичном месте) вызвали острое желание смыться из этой комнаты, поэтому мужчина перевёл тему, уже стоя в дверном проходе, — если голоден, еда на кухне. — И ушёл, матеря себя на всех языках мира, которые знал.       Советский ССР остался сидеть на кровати, пребывая в шоковом состоянии. «То есть вы хотите сказать, что это всё было… из-за чувств?» — подумал мужчина. На глазах навернулись слёзы.       Осознание того, что он совсем недавно чуть не разбил сердце своим эгоизмом (суицидом) болью и стыдом прокатывалось по сознанию. Вообще, для него было удивительно, что Ариец испытывает к нему что-то подобное, и, казалось, это просто неудачная шутка, но, зная его, эту мысль можно с лёгкостью выкинуть из головы. Он никогда не шутит на тему чувств. И от этого было ещё более тошно от самого себя, от своего поступка, который закончился не так, как он планировал. Совок выдохнул, дабы успокоиться, и встал с насиженного места. Желание подойти к Нацисту то уменьшалось, то наоборот увеличивалось, поэтому он просто не знал, что ему делать.       Тем временем наш горе романтик ходил из стороны в сторону, шипя себе что-то под нос. Опять всё пошло не так, как он хотел. На самом деле наперекосяк пошло всё, когда мужчина влюбился в этот депрессивный красный ком. С самого начала он забрал его для других целей, которые уже забыты, стёрты из памяти. «Круглый идиот, я не знаю, как так можно-то? Держать язык за зубами — очень сложно, да, Рейх?» — ругал сам себя мужчина, — «И что мне теперь с ним делать? Он же теперь, наверное, шугаться от меня будет.»       Лишь спустя минут двадцать Славянин смог собраться с силами и выйти из своих «хором». Крадясь, он перебрался на кухню, где начал поиски еды, хотя особого голода мужчина не испытывал. Мысли, который недавно выедали его мозг похлеще кислоты, покинули его, и наконец Атеист мог вздохнуть спокойно. Конечно, признание осталось, впиваясь, как клещ, но оно лишь вызывало смущение, но особо не мешало. Третьего не было видно на горизонте, поэтому и румянца как такового не было. Русский открыл холодильник, бегло осмотрел его и, не найдя ничего, чтобы он хотел съесть, закрыл. Состояние «хочу что-то, но не знаю что» начинало раздражать, но, кинув взгляд на верхнюю полку, оно пропало. За стеклянной дверцей красовалась баночка кофе, которое Немец отобрал у горе суицидника. Оглянувшись пару раз, он, рассчитывая на то, что сможет достать до туда без стула, попытался достать заветный напиток, встав на полупальцы и вытянувшись настолько, насколько мог. Резко его схватили за плечи и, стащив со стула, прижали к себе, обнимая.       — Нарушаем, товарищ Союз? — с ухмылкой спросил Рей, заглядывая в глаза «нарушителя», который в мгновение ока покрылся лёгким румянцем. Такое чувство, как будто то он и не признавался никому.       — Мф, ну Рейх, я хочу кофе, — Совет перевёл взгляд на одинокую баночку кофеина. Неожиданно и совсем не вовремя вспомнилось признание в спальне. Он немного подумал и, выдохнув, с пылающими щёчками решил ответить на него, ведь, скорее всего, Фриц этого ждёт, хоть открыто и не показывает. Мужчина размышлял над этим вопросом достаточно, чтобы разобраться в себе, — И, это, насчёт того, что было в спальне.       — А, да, ты прости. Я не хотел говорить об этом столь неожиданно...       — Нет-нет, я хотел сказать, — СССР помялся, неосознанно прижимаясь спиной к обнимающему, и зажмурившись воскликнул: — Я-я тоже люблю тебя.