Мулан, прекрасный цветок по имени магнолия

Если я выйду замуж за птицу, я должна летать за ней; если выйду замуж за собаку, должна следовать за ней всюду, куда она побежит; если выйду замуж за брошенный комок земли, я должна сидеть подле него и оберегать его. Древнее китайское присловье

У Мулань металлический привкус на некогда румяных и нежных губах, что подобны лепесткам пионов — до крови прикусила. Вчерашним безлюдным и тихим вечером уснула на плече страны, не человека, что напрочь вытеснила из своей головы правду жизни — Сыну Неба и смертной никогда не быть вместе, ибо сойдёт та дева с ума спустя несколько лет. А сегодня капельки крови катились по болезненного вида запястьям, расползаясь после маковыми полями на шёлковых одеждах Мулань, пока страх окутывал всё тельце девицы. Льдом застыли некогда ласковые очи милого возлюбленного; исподлобья да недовольно всё глядел на жену, не крича почему-то. А точно ли это её Яо? Тусклый свет луны освещал венозно-голубым светом отчего-то бледную, как у трупа, кожу юношеского лица и болезненную голубизну вен на висках. Тут же подумалось Хуа, что ошиблась сильно в нём, слепо доверившись, и вот, теперь она здесь с не человеком. — Мулань, — нахмурившись сильно, начал как-то обречённо Ван, протянув руку к личику девицы, но та лишь отвернулась. — Мулань, у тебя кровь на одежде, давай… помогу умыться. Это не звучало как вопрос или даже просьба, скорее как приказ, сказанный мягким, приглушённым тоном с этими бездонными очами, в коих поселилась печаль. И Мулань, как кроткая и послушная жена, позволила. Каким-то саваном тьмы уже больше месяца, думает она, пока Ван помогает ей с ранами, бережно окутано сознание Хуа, и она не в силах разгадать эту загадку. А Яо всё сшивал воедино жеманным движением и своей незримой иглой нити, окутанные вокруг шеи, запястьев и стоп Мулань. Она не свободна. Пойманная в сети птаха, чьё сердце стучит под его рукой, отчаянно пытается вырваться, ибо небесные дали манят своей свободой, но Ван лишь сильнее сдавливает горло златыми нитями. В переносном смысле. Всё, что может сделать Мулань, устало положить голову на колени Сына Неба и прикрыть глаза, притворившись спящей. Этот привкус крови теперь жжением словно бы отзывается на бледных устах, а у Ван Яо улыбка по изящному изогнутая и по-своему безупречная, нет в ней ни единого изъяна. Как же это претит. Его мягкий смех и взгляд, полный обожания и теплоты, которую не нашла в семье, стали мёдом для сей израненной души, но всё давно в прошлом. Столько горьких, пресных слёз было пролито из-за него и за него, и всё напрасно, ибо не достоин их лживый Сын Неба. — Что ты сделала, Мулань? Ну же, скажи мне, — спрашивает он, поглаживая девушку по смольным волосам да стиснув недовольно зубы. — Я пыталась убить себя. Сердце неспокойно бьётся, его преисполняет тоска и желание убежать, скрыться иль утонуть, только бы сбежать от этих очей, что впиваются иглами в спину. — Верно, ты пыталась… убить себя, — говорит печально, с растраченной страстью, не веря, что и впрямь могла на такое пойти. — Почему, Мулань?.. Я бы мог понять, если бы обижал и наказывал тебя, как другие мужья своих жён, но я ничего такого не делаю. Так почему ты возжелала упорхнуть от меня? Хуа из тех, кого не лечат беспощадные удары палками; сколько разговоров ни веди, исправит мятежный дух только смерть, пришедшая за душой Мулань, а пока разум её в тисках зажат. — Состригли однажды друг у друга пряди волос, теперь храним их вместе в знак установившихся супружеских отношений, — высохшими губами пробормотал Яо, так и не дождавшись ответа от жены. Вновь и вновь эти чувства вгрызались в грудную клеть, не давая покоя юноше. — Я хочу сказать, что отныне мы едины и ты не должна ничего от меня таить. Так что тебя гложет, Мулань? Утратив при вступлении в брак всякую связь с родной семьёй, тем самым утратила и прежнюю жизнь в глазах и улыбке. Покорность, покорность и ещё раз покорность — такова была главная добродетель женщины в их обществе; раньше подчинялась во всём отцу, а теперь после замужества мужу. Хуа Мулань обязана была стать чистой тенью и простым отголоском, но взамен этого Ван получил отравленную безразличием к нему и рвущуюся в небо птицу, которую залили дёгтем и смолой, дабы привязать к земной юдоли. И у них это получилось. Беззлобное ехидство Скорбная улыбка застыла изваянием на не божественном лике Поднебесной, а Хуа всё пыталась убежать от гнёта собственных мыслей, чувствуя нежные поглаживания по волосам. «Что меня гложет? Вы, Ван Яо…»