This looks like a job for me (so everybody just follow me)

      У Хэнка есть пара-тройка любимых способов проснуться. Вершину его личного топа прочно занимает «не проснуться». На второе место он нехотя вписывает «пьяным» и «с огроменной кружкой крепчайшего кофе». «Мой странный приёмный сын-андроид, лихорадочно измеряющий стены» в этот список вообще не входит, но, похоже, теперь это его жизнь.              Ему немного легчает, когда секунду спустя Сумо всхрапывает – так громко, что нечаянно будит сам себя. Он недоуменно вертит головой, и Хэнк успокаивающе чешет его за ухом.              – Утро, здоровяк, – ласково ворчит он.              Коннор оборачивается и взволнованно хлопает в ладоши.              – Рад видеть, что вы проснулись, – приветствует он Хэнка, и, не дожидаясь ответа, бодро продолжает. – Хэнк, вы когда-нибудь задумывались об украшении стен? Думаю, это бы очень оживило комнату! Добавило ярких красок!              Несколько секунд спустя, под выжидательным взглядом Коннора, Хэнк осознаёт, что должен как-то ответить на то, что может описать только как самое гейское заявление, слышанное им от Коннора.              – Нет, – просто говорит он. И, разрываясь между опасением и страхом, ждёт, что андроид скажет дальше.              – А стоило бы об этом помнить, – с полной серьёзностью заявляет тот и, очевидно, собирается продолжить попытки убедить Хэнка сделать ремонт, когда его прерывает (слава богу) дверной звонок. Коннор на секунду тревожно застывает, а потом говорит: «Всё в порядке, Сумо» до того, как пёс начнёт лаять. Сумо озадаченно замирает с открытым ртом, потом снова закрывает его и спрыгивает с дивана, поспешив к двери, а за ним следует и Коннор.              Хэнк пользуется возможностью встать и потянуться без замечаний о том, что он напрягает не ту плечевую мышцу или ещё что-то делает не так. Боже, парень был прав, он действительно не должен был спать на диване. Но и сам Хэнк был совершенно серьёзен, когда сказал, что это того стоит. Увидеть Коннора утром таким вдохновлённым – пусть даже, чёрт её возьми, художественной отделкой стен – стоило тысячи болей в мире.              – Привет, Маркус, – с энтузиазмом встречает гостя Коннор. – Ты раньше, чем я тебя ждал.              – Не мог сосредоточиться на картине, – отвечает ему бесплотный голос Маркуса. Коннор отступает, и андроид заходит внутрь, а Сумо тут же переворачивается на спину с придурковатым выражением морды. – Эй, привет, Сумо.              Пока Маркус отвлекается на собаку (блаженно прикрывшую глаза), Коннор оборачивается к Хэнку с поистине отчаянным (по мнению лейтенанта) выражением лица, но это Коннор и он просто не способен на нормальные выражения. На самом деле, Хэнк даже не уверен, что Коннор отчаялся, поэтому он просто пожимает плечами и немного зачарованно наблюдает за сложной пантомимой, состоящей из резких кивков и движений бровями. Ну и, для разнообразия, пары подёргиваний рук.              Через несколько мгновений Коннору наконец становится ясно, что он абсолютно ничего этим не сообщает (кроме того, что он полный придурок), поэтому он тихо фыркает, и его светодиод на секунду мигает возмущённо-жёлтым. Телефон Хэнка пищит.              У него новое сообщение от «моё имя Коннор», (– Если ты так представляешься, то так и будешь забит в моих контактах. – Я совершенно уверен, что это так не работает, Хэнк, мне кажется, вы просто только что придумали эти правила), и оно гласит: «Я НЕ УВЕРЕН В ТОМ, КАКОЙ ПРОТОКОЛ СОЦИАЛЬНОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ВЫБРАТЬ ДЛЯ ОБЩЕНИЯ С МАРКУСОМ: Я НЕ МОГУ ПРЕДЛОЖИТЬ ЕМУ ВЫПИТЬ ЧАШКУ ЧАЯ, ПОТОМУ ЧТО ОН НЕ ПЬЁТ НИ ЧАЙ, НИ ДРУГИЕ НАПИТКИ, ПОМОГИТЕ, ХЭНК».              Хэнку приходится физически удержать себя от истерики, пока он прячет свой телефон обратно в карман и уже собирается что-то сказать, когда понимает, что Коннор в своей просьбе допустил фатальную ошибку. Коннор может быть неловким, но Хэнк… Хэнк откровенно враждебен. Он не имеет ни малейшего понятия о социальном этикете. Единственный гость, который был у Хэнка за эти три года, вломился к нему через окно и выбил из Хэнка всё дерьмо, а потом едва не утопил.              – Сколько вообще сейчас времени? – говорит он вместо ответа, просто чтобы что-то сказать. Коннор смотрит на него недоверчиво. Хэнк делает вид, что этого не замечает.              Маркус отвечает:              – Шесть сорок семь.              Сумо, обиженный тем, что почесунчики прекратились, неуклюже вскакивает на ноги и несётся на кухню. Он скрывается из поля зрения, но его выдаёт звук когтей на плитке (тик-тик-тик-тик-тик), поэтому Хэнк не волнуется, что он снова застрял в каком-нибудь шкафу.              – Ага, или рань несусветная, – ворчит Хэнк. От разглагольствования Коннора о циркадных ритмах его спасает Сумо, выбегающий из кухни и с надеждой несущий в зубах свой поводок.              – В это время я обычно веду Сумо гулять, – объясняет Маркусу Коннор и внезапно становится очень нервным. – Не хочешь пойти со мной?              Нервозность только усиливается, пока Маркус вдруг не вспыхивает улыбкой.              – С удовольствием, – с энтузиазмом отвечает он и тянется почесать Сумо под подбородком. Похоже, тот расценивает протянутую руку как приглашение отдать поводок, и при этом одаривает Маркуса щедрой порцией шерсти и грязи, слепленных удивительно густыми слюнями. Андроид выглядит на удивление невозмутимым, может, оттого что Коннор тут же достаёт из кармана платок и принимается вытирать его руку. Может, потому что придвигается теснее, чем нужно. А может и потому что он не должен держать запястье Маркуса так… близко.              – Я в душ, – ворчит Хэнк (так, что оба отпрыгивают друг от друга). В его груди нарастает что-то неприятное, что-то защитное, и он хочет, чтобы это исчезло. – Не делай ничего, что не сделал бы я.              – То есть, что-то здоровое? – острит Коннор, прикинувшись невинным, но, надевая пиджак, он ухмыляется. Хэнк только показывает ему средний палец, направляясь в ванную. По крайней мере, там ему не придётся смотреть сериал «Самый неловкий андроид-флирт в мире» с Коннором и Маркусом на главных ролях, серия которого называется: «Когда мой странный искусственный ребёнок поймёт, что влюблён в железного Иисуса?»              Он выглядывает в маленькое окно ванной. Утро уже наступило, но свет до сих пор тусклый и приглушён туманом. Хэнк думает, что это даже романтично, может, у них что-то и выйдет.              Хах. Чертовски вероятно.                     Маркус обеспокоен тем, что их прогулка с собакой станет неловкой. Насколько ему известно, Коннор не сторонник светских бесед – он или спокойно наблюдает, или сразу переходит к цели разговора. Даже если эта цель в последнее время, кажется – раздражать Хэнка. Логично предположить, что они завершат прогулку в полной тишине: Коннор будет играть с Сумо, а Маркус – совсем-не-жутко рассматривать своего друга, а потом, тем же вечером, заполнит ещё несколько страниц в своем альбоме, ожидая, когда Норт неизбежно найдёт его и снова примется дразнить Маркуса.              Но вопреки этому сценарию Коннор разворачивается к нему, стоит им только выйти за порог, и нетерпеливо спрашивает о том, как сейчас дела в Иерихоне: особенно сейчас, когда они наконец обустроились на новом месте – старом отеле, который им выделили власти. Семиэтажное здание немного дооборудовали и места там хватило всем. Это намного лучше, чем на скорую руку разбитые в местном парке палатки, а после – приюты для бездомных, полные враждебных людей.              – Наконец-то всё расчистили, – с улыбкой отвечает Маркус. – Это заняло какое-то время, но теперь там чисто, мы избавились от негодной мебели и всем нашли зарядные станции. Мы разместились все. Иногда бывает тесновато, и многим приходится делить комнату, но, по крайней мере, это на самом деле наше, понимаешь?              – Да, – тихо отвечает Коннор. – Да, я понимаю.              Он на секунду кажется отвлечённым.              – Жаль, что я мало чем могу помочь.              Маркус тихо смеётся, думая, что Коннор шутит, но подняв глаза на друга, он встревоживается, заметив хмурый взгляд.              – Коннор… о чём ты говоришь?              – В последние дни я бываю там нечасто, – объясняет Коннор, по-прежнему хмурясь. – Мне бы хотелось уделить больше времени на помощь нашему делу.              – Коннор, ты работаешь. Полный рабочий день и даже сверх того. Мы все знаем, как долго и усердно ты трудишься для того, чтобы правосудие не было забыто, когда на наших людей нападают… что, должен признать, всё ещё происходит слишком часто. И именно ты помог нам получить этот дом, не думай, что мы этого не знали.              – Я не…              – Нам рассказал мэр, – перебивает его Маркус. – Во время вручении официальных документов на дом нам передали, что это была твоя идея.              Коннор неуверенно дёргает ниточки потрёпанного поводка Сумо. Маркус перехватывает его руку. Они останавливаются посреди улицы, повернувшись друг к другу вполоборота. Взгляд Коннора обегает лицо Маркуса, а потом опускается. Андроид кажется растерянным, отчего сердце Маркуса с силой сдавливает и ему становится тесно в груди.              – Я обратился к властям, – наконец говорит Коннор. Он всё ещё не поднимает глаз. – Они иногда проводят встречи в участке. Я узнал, что они планируют снести отель, и меня словно осенило: это мог быть идеальный вариант для всех нас. Поэтому я попросил аудиенции.              – Наверное, это была великолепная речь, раз они передумали, – осторожно предполагает Маркус.              Коннор качает головой и наконец встречается глазами с Маркусом.              – Это было ужасно. Я этого не планировал, на самом деле я просто вошёл и накричал на них: о правах андроидов, о том, насколько мы уязвимы, несмотря на все принятые законы. – Он слабо улыбается. – Они, наверное, передумали, только чтобы наконец избавиться от меня.              Маркус редко слышит от Коннора шутки. Его сердце подпрыгивает.              – Почему ты не сказал нам? Мне? – быстро поправляется он.              – Я волновался, – честно отвечает Коннор. – Это значит, что я не мог точно рассчитать вероятность успеха и не хотел давать вам ложную надежду.              – А когда нам уже передали отель? Ты пришёл на новоселье.              – Это было бы похоже на хвастовство, – быстро проговаривает Коннор.              Внезапно Маркуса поражает то, что он сказал до этого.              – Подожди… ты волновался? Почему? На работе ты преследуешь и допрашиваешь опасных преступников, почему выступление перед несколькими людьми заставило тебя волноваться?              – Дело не в этом. Я волновался, потому что не хотел подвести тебя, – просто отвечает Коннор. – Я знал, насколько это важно. Я чувствовал необходимость выполнить миссию и боялся, что не смогу. – Диод, который Коннор упрямо отказывается удалить – что намного человечнее, чем он сам, наверное, осознаёт, – на пару секунд вспыхивает яростно-алым. – Боялся… В последнее время я чувствовал это слишком часто. Думаю… Я не всегда могу понять или справиться с тем, что чувствую. – Он выглядит смущённым, напуганным. Уязвимым.              Маркус отпускает руку Коннора и втягивает его в объятия, укладывая одну ладонь ему на поясницу, а вторую – на затылок. Сперва напрягшийся, секунду спустя Коннор повторяет за ним, только обхватывает Маркуса за спину обеими руками и прячет лицо в его плечо.              – Это… Коннор, всё в порядке, – бормочет он в ответ и пытается заставить себя поверить в свои слова, чтобы Коннор тоже поверил. Но ни для одного из них это, если честно, не срабатывает. Он может почти ощутить отчаяние и разочарование Коннора (непониманием собственных эмоций? своей девиацией?) и уверен, что открой они связь, он на самом деле прочувствует всё это и многое другое.              Коннор отстраняется первым. Его диод возвращается к мерцающему безмятежно-синему.              – Прости, Сумо, – серьёзно говорит он. Сумо отвечает ему нейтральным «вуф». Маркусу же Коннор говорит: – Спасибо. Пойдём дальше? – Он указывает через дорогу на большую табличку «Выгул разрешён» у входа в парк. – Это любимое место Сумо.              – Веди.              Коннор кивает и лицо его бесстрастно, но глаза… ну, Маркус понимает теперь, почему их называют зеркалом души. Коннор раздавлен грузом собственных эмоций. Возможно, он решил об этом не говорить, но Маркус уже примечает чуть поодаль пару скамеек. Ему нужно поговорить с Коннором и выяснить, как давно он страдает от этого бремени.              У входа в парк Сумо, нетерпеливо пританцовывая, ждёт, когда Коннор отцепит поводок от ошейника. Почуяв свободу, он бросается вперёд, исследуя каждое растение или дерево, встретившиеся ему на пути. Пока Коннор отвлекается, наблюдая за псом, Маркус берёт его за руку и ведёт к ближайшей скамейке.              – Коннор, как давно это длится? – спрашивает Маркус, как только они садятся. – Вся эта… путаница с эмоциями. – Он не упускает ни позы своего спутника, ни выражения его лица, ни того, как подрагивает его рука: словно ему хочется что-то перебирать в пальцах. Маркус решительно преодолевает возникшую между ними пропасть и накрывает ладонью колено Коннора. Тот сперва вздрагивает, но не уходит от прикосновения, а потом и вовсе расслабляется.              – С тех пор… – Коннор шарит в кармане пиджака и вылавливает четвертак. Он ловко перекатывает его на костяшках пальцев, потом начинает перебрасывать из руки в руку. – С тех пор, как я стал девиантом. – Он не смотрит на Маркуса, только на монету, поэтому Маркус делает то же самое в надежде, что это поможет Коннору немного расслабиться. – Сначала всё было не так уж плохо. Или, может быть, я просто не осознавал, насколько плохо всё на самом деле. В любом случае… Я чувствую себя всё хуже и хуже. Постоянно перегруженным.              – Ты говорил с Хэнком? – Коннор качает головой. – Хоть с кем-нибудь? – Снова качает. – Коннор, ты должен. Люди придумали психотерапию не просто так. И вот для чего нужны друзья. Это помогает говорить.              – Я не думаю, что смогу, – отвечает Коннор с толикой отчаяния в голосе. – Мне кажется, я не сумею даже объяснить, что чувствую. У меня получается распознать некоторые эмоции, когда они очень сильны, но всё, что я могу сказать об остальных… только то, что они не положительные. – Монета подрагивает в его пальцах, и он едва не роняет её, успев подхватить в последний момент.              Маркус сжимает его колено.              – Может, ты сумеешь, если попробуешь, – ободряюще предлагает он. – Но только когда будешь готов. Обещаешь?               Коннор кивает и, наконец, поднимает голову, встречаясь взглядом с Маркусом. Его щёки и переносица слабо окрашены синим. От этого его веснушки выделяются ещё сильнее, привлекая внимание к цвету его глаз. Сам же он выглядит смущённым.              Маркус протягивает ему руку, отогнув мизинец.              – Пинки обещает? – Он улыбается растерянности на лице Коннора. – Так раньше делали дети.              Коннор моргает, просеивая свою базу данных.              – Обещание Пинки не имеет юридической силы, – отвечает он. Тон его лёгкий. Коннор дразнит его, с внутренним восторгом понимает Маркус.              – Может и так, но ещё – это просто весело, – Маркус склоняется к нему, шевеля пальцами и вскинув брови. Это срабатывает. Коннор сдаётся и обхватывает мизинец Маркуса своим, а затем смеётся. Он резко прерывается и выглядит таким шокированным, что Маркус тоже начинает смеяться, и Коннор нерешительно разрешает себе к нему присоединиться. Звуки гармонично сплетаются в неподвижном воздухе.              Сумо со всех ног несётся к ним, любопытный, и за пару секунд превращается в меховой снаряд, не успев затормозить. Он врезается в ноги Маркуса и сбрасывает его на землю, что не столько больно, сколько смешно. К несчастью, даже его продвинутые рефлексы (или куда более продвинутые рефлексы Коннора) не помогают ему вовремя расцепить их пальцы, поэтому он утягивает Коннора за собой. Тот частично заваливается на Сумо, но потом садится на землю (когда собака буквально стряхивает его с себя). Сумо втискивается между ними, награждает их обоих парой неуклюжих поцелуев и принимается яростно вылизывать лапы.              Коннор издаёт странный звук. Маркус вскидывает голову и понимает, что он… хихикнул? Встретив его взгляд, Коннор хихикает снова, а потом хлопает ладонью по рту.              – Прости, – с трудом говорит он, выглядя искренне взволнованным, пока Маркус не начинает снова над ним смеяться.              Коннор в конце концов откатывается, с хрипом хватаясь за живот.              – Мне кажется, на подобные функции мои процессоры не рассчитаны, – борясь со смехом, выдаёт он.              Маркус на мгновение ошеломлён тем, что видит. Румянец Коннора углубился (на щеках красуются пятна океански-синего), его глаза сияют, волосы блестят, переливаясь в лучах солнечного света, и он кажется на самом деле… счастливым. Маркус поражён тем, как резко изменилось его настроение за какие-то минуты, и тем, что к этому причастен и он сам. В груди оседает удовлетворение, лёгкое, как пёрышко, пока он смотрит на Коннора, ввязавшегося в шутливую борьбу с Сумо. В какой-то момент из кармана Коннора выпадает погрызенный теннисный мяч, и Сумо атакует его с триумфальным «БУФ!».              – Он хочет поиграть, – объясняет Коннор, когда Сумо встаёт рядом с мячом во рту, самодовольно помахивая хвостом. – Хорошо, Сумо. Отдай!.. Сумо, мы это уже обсуждали. Я не смогу бросить мяч, пока ты мне его не отдашь. – Коннор терпеливо протягивает руку, а Сумо пятится. Маркус понимает, что они оба через это проходили уже не единожды. Сумо многозначительно глядит на поле, а потом пытается гавкнуть, не выпуская изо рта мяч (что приводит к одному из самых странных звуков в мире, решает Маркус).              – Нет мяча – нет броска, – твёрдо говорит Коннор.              Сумо склоняет голову набок (как часто делает сам Коннор), а потом перебегает к Маркусу и кладёт обслюнявленный мячик ему на колени.              – Думаю, Сумо хочет, чтобы его бросил ты, – улыбается Коннор, и Маркуса посещает нелепая мысль: «Ну, по крайней мере, меня одобряет его собака».              – Да, конечно. – Маркус отталкивается от земли и пару раз подбрасывает мячик, измеряя его вес. Он встаёт рядом с Коннором, стараясь не замечать, как его кожа искрится от их близости. – Как далеко?              – До конца поля.              Маркус рассчитывает траекторию, отводит руку – и мяч летит по идеальной дуге. Сумо с возбуждённым лаем срывается с места в карьер, не успевает мяч даже коснуться земли.              – Часто вы так играете? – спрашивает Маркус, пока Сумо, торопясь к мячу, путается в ногах и падает. Потом вскакивает и несётся дальше, словно ничего не случилось.              – Мы приходим сюда раз в неделю, обычно в выходные, чтобы не волноваться о том, успеем ли на работу. – Сумо возвращается к ним, его уши бешено треплет ветер. – Иногда по вечерам мы играем на заднем дворе. Я устраиваю ему охоту за сокровищами.              Сумо резко тормозит перед Маркусом и топчется на месте, пока тот не нагибается за мячом. Он снова его бросает (на этот раз немного левее) и переспрашивает:              – Охота за сокровищами?              – У сенбернаров очень острое обоняние, – взволнованно говорит Коннор. – Я прячу в саду собачье лакомство и создаю ароматропы, ведущие к нему, чтобы Сумо ориентировался по ним, как человек по карте. – Он смотрит на Сумо (бегущего на другом конце поля), и заговорщицки добавляет: – Собаки не умеют толковать карты.              Маркус серьёзно кивает.              – Это развивает его интеллект и обеспечивает необходимую нагрузку. Мы пытаемся сейчас немного снизить его вес, и всё это ему помогает.              – У него есть лишний вес? – Сумо выбирает именно этот момент, чтобы снова появиться, и Коннор кажется до крайности поражённым тем, что Маркус говорит такое перед собакой.              – Нет, – громко и чётко отвечает Коннор и кивает Маркусу бросить мячик. Как только Сумо отбегает подальше, он поправляется. – У него немного избыточный вес. Это плохо для его костей, особенно если у него разовьётся остеосаркома.              – Остеосаркома… рак костей?              – Да. Пару месяцев назад я нашёл семейное древо Сумо. Там сказано, что его бабушка по отцовской линии и тётя по материнской в какой-то момент своей жизни страдали от остеосаркомы. К сожалению, я не смог определить, сколько им было лет, когда они заболели. Однако я не смог ничего найти о дисплазии бедра или локтя.              – Значит, большинство их проблем – с костями, да? – Сумо возвращается с мячом и выжидающе бросает его к ногам Маркуса. Когда тот подбирает его не сразу, Сумо бросает на него взгляд, равный приподнятой брови человека. Маркус поспешно бросает мячик, на этот раз немного поближе. Сумо издаёт звук (что-то вроде «ХРА!»), и снова разгоняется.              – Даже если сенбернары всю жизнь поддерживают здоровый уровень веса, их ускоренный темп роста – от щенка к взрослому псу – может привести к довольно серьёзному ухудшению состояния костей, особенно если не обеспечен правильный образ жизни, – цитирует Коннор.              – Есть ли ещё какие-то потенциальные проблемы со здоровьем? Или хватит с них? – спрашивает Маркус, пока Сумо, на полной скорости врезавшись в дерево, едва не зарабатывает себе сотрясение мозга.              Коннор, как и ожидалось, не чувствует сарказма.              – Эта порода также подвержена энтропиону и эктропиону, а также экземе. Распространено среди них и сердечное расстройство, называемое дилатационной кардиомиопатией, и у многих сенбернаров к старости развивается эпилепсия. Это случилось с матерью Сумо, поэтому с вероятностью в пятьдесят процентов можно спрогнозировать, что у Сумо разовьётся тот же самый недуг.              – О, бедный Сумо, – Маркус чешет вернувшегося пса за ушами, и это, похоже, активирует какой-то переключатель открытия челюсти. Мяч теперь покрыт не только вязкой слюной Сумо, но вдобавок травинками и грязью. Восхитительно.              – Средняя продолжительность жизни сенбернара составляет от восьми до десяти лет. Поскольку Сумо ещё не исполнилось трёх лет, можно с уверенностью предположить, что ещё несколько лет он ничем не заболеет. А медицина развивается даже сейчас, пока мы говорим.              В этом Маркус не сомневается. В чём он не уверен, так это в том, пригодны ли эти продвинутые технологии для собак и смогут ли они полностью вылечить Сумо, если это так. Обычно он обязательно оспорил бы точку зрения Коннора, чтобы увидеть, как тот оживится, доказывая свои взгляды. Но зная теперь, что он чувствует, Маркус просто меняет тему.              – Разве сенбернары раньше не спасали альпинистов?              Коннор выглядит искренне взволнованным, когда его спрашивают о его интересах.              – Самые ранние записи о сенбернарах, которых привлекали к спасательным миссиям, датируются тысяча семьсот седьмым годом. Намёки встречались и в более ранних записях, но не нашлось ничего, указывающего прямо. – Он косится вбок, чтобы посмотреть, слушают ли его, что, наверное, кажется ему незаметным. Убедившись в искренней заинтересованности Маркуса, он продолжает: – Записи принадлежат монахам, жившим в хосписе Святого Бернарда, названным так потому, что он находился на перевале Большого Сен-Бернара в западных Альпах, на границе Италии и Швейцарии. Был еще один хоспис на перевале Малого Сен-Бернара, на итальяно-французской границе, под управлением того же самого братства. Но там никаких записей найдено не было.              – Тогда как они получили своё название? Я имею в виду породу.              – На самом деле, это случилось не сразу. Первоначально их называли альпийскими мастиффами. Они и выглядели совсем по-другому – немного меньше и не такие длинношёрстные. Зимой тысяча восемьсот шестнадцатого, семнадцатого и восемнадцатого годов прошла серия мощных лавин, и многие собаки погибли. Чтобы избежать гибели породы, монахи скрестили оставшихся собак с породой ньюфаундленд. Так они получили более длинную шерсть, которая сильнее намокала и чаще замерзала, мешая им ориентироваться в Альпах. После этого они стали скорее домашней породой, и их разводили всё больше и больше. Возможно, люди думали, что это мило. – Коннор морщит нос на последнем слове, как будто само понятие ему чуждо, но Маркус знает, что это ложь: для этого нужно только взглянуть на лицо Коннора. Оно просто очаровательно. А это – синоним «милого»… двойное доказательство! Так-то, хейтеры!              – Не одобряешь милое? – легко спрашивает Маркус, поддразнивая, но либо Коннор снова этого не замечает, либо всё равно решает ответить серьёзно.              – Я обнаружил, что люди могут быть эгоистичными, – тихо говорит Коннор. – Когда они хотят чего-то, то добиваются этого, невзирая на возможные побочные эффекты или негативные последствия. Они сделали это с собаками – со всеми животными, на самом деле – и с землей, на которой они живут, они делают это со всем, что считают ниже себя. Они сделали это… они сделали это с нами. – Голос Коннора обрывается. – С андроидами. Потому что это было им выгодно.              – Ты хочешь об этом поговорить?              Он едва успевает договорить, как Коннор выпаливает:              – Нет. Я… нет.              – Всё нормально. – Маркуса почему-то посещает странная догадка, что Коннор не так уж часто делится своими чувствами и сокровенными мыслями, и рушить свои шансы на его доверие в будущем он совсем не хочет. – Я просто хочу, чтобы ты был в порядке, Коннор.               Мир сужается до них двоих, стоящих плечом к плечу, склонившихся друг к другу. Ресницы Коннора легко касаются его щёк, когда он моргает; следуя замысловатым путём, взгляд Маркуса опускается ниже, отмечая каждую веснушку, изучая черты лица, восхищённо замирая на изгибе губ.              Слишком поздно Маркус понимает, что уже несколько секунд пристально смотрит на губы Коннора. Он поспешно концентрируется на глазах Коннора и находит там расплавленную смесь любопытства и… чего-то ещё, что он не может распознать. Раньше он никогда такого не замечал (по крайней мере, не замечал в Конноре), и знай он своего компаньона чуть хуже, то назвал бы это… Желанием.              Маркус открывает рот. Он не знает, что сказать, но ему не оставляют на это ни шанса, когда пристальный взгляд Коннора отслеживает это движение. Маркус отвлекается, потому что, возможно, он просто видит то, что хочет видеть: его собственные эмоции отражаются на (прекрасном) лице Коннора, или, может быть, он просто отслеживает движение в своём стремлении всё анализировать. С Коннором никогда нельзя знать точно: он тайна, загадка даже сам для себя. Может быть, поэтому Маркус так его любит.              Сумо снова не справляется с управлением и на полной скорости врезается в Коннора. Застигнутый врасплох, андроид спотыкается, но когда друг Маркуса оказывается в опасности, его рефлексы внезапно срабатывают в два раза быстрее, и он помогает Коннору устоять на месте, обхватив за талию и придержав свободной рукой за плечо.              Маркуса в тот же миг поражает мыслью, что они сейчас, словно персонажи ромкома начала нулевых, которых Карл любил смотреть, потому что они напоминали ему о лучших временах: когда они с женой еще были вместе, когда ещё не случилось несчастье, унёсшее её жизнь, укравшее его ноги и, возможно, необратимо навредившее его сыну. Маркус отгоняет эту мысль, сосредоточившись вместо этого целиком и полностью на Конноре.              Он выглядит испуганным: широко распахнув глаза и приоткрыв рот. Пытаясь удержаться на ногах, он ухватился за руку Маркуса, и только теперь ослабляет свою хватку, но не убирает ладонь, словно успокаивая себя самим присутствием Маркуса. Коннор делает успокаивающий вздох (Он перегрелся от его прикосновения? Хотя скорее встревожен тем, что Сумо вообразил себя бульдозером), встаёт и поправляет куртку.              – Спасибо, Маркус, – вежливо благодарит Коннор, а потом, развернувшись к Сумо, строго выговаривает: – Сумо, это было глупо и нехорошо.              – Не думаю, что он может тебя понять.              – Он понимает больше, чем кажется, – Коннор с подозрением смотрит на собаку. Сумо реагирует на клевету, бросив грязный теннисный мячик у ног Коннора, а следом – отрыгивает комок шерсти.              – Так я и знал, – бормочет Коннор и вытаскивает поводок из кармана. – Надо возвращаться, если мы хотим успеть вовремя, – проговаривает он, кажется, больше для Сумо, чем для Маркуса, и пристёгивает поводок к ошейнику. Сумо протестующе скулит, но Коннор просто достаёт маленький пакетик (его карманы – бездонны, решает Маркус) и, используя его как перчатку, подбирает мячик.              Сумо умоляюще смотрит на Маркуса. Тот пожимает плечами. Сумо не проявляет понимания и разворачивается спиной к андроиду. Эффект несколько смазывается тем, что его хвост немедленно начинает вилять, задевая ноги Маркуса.              – Готов? – спрашивает Коннор, пристально исследуя поводок Сумо в поисках любых структурных недостатков. Что-то подсказывает Маркусу, что Коннор нечасто вступает в физический контакт, и теперь понятия не имеет, как себя вести.              – Абсолютно, – отвечает Маркус. Его энтузиазм, похоже, смущает Коннора. Тем не менее, они бодро отправляются в путь, и Маркус отчаянно пытается найти тему для разговора, которая разрядит всю эту неловкость.              В конце концов он останавливается на:              – Ты сказал, что пытаешься снизить вес Сумо?              Коннор снова оживляется.              – Да! Сумо недавно потерял полтора фунта, – говорит он Маркусу. – Самцы сенбернара обычно весят от ста сорока до ста восьмидесяти фунтов, и хотя в свой последний визит к ветеринару Сумо весил сто шестьдесят семь фунтов, она рекомендовала ему немного похудеть с учётом его роста и структуры костей. Сейчас наша цель – сто пятьдесят пять фунтов.              – Не сомневаюсь, что вы достигнете этой цели, – честно говорит Маркус. Коннор – решимость во плоти. – Верно, Сумо?              Сумо чихает, когда летящий мимо лепесток задевает его нос, и довольно смущённо отвечает «Ах-ву!». Он оглядывается, чтобы убедиться, что Коннор по-прежнему на другом конце его поводка, и радостно виляет хвостом, заметив, что андроид не исчез.              – Учёные доказали, что собаки помогают при депрессии и тревожности, а также при других нервных расстройствах, – гордо замечает Коннор, улыбаясь Сумо. Пёс практически вибрирует в ответ, а потом снова натягивает поводок, устремившись вперёд.              – Могу понять, почему, – Маркус наблюдает, как собака встречает на своём пути травинку, колышущуюся на ветру, и приседает перед ней, игриво виляя хвостом. Он осторожно её облизывает, решает, что это не друг, а потом внезапно подбегает к новой травинке, привлекшей его внимание, и процесс повторяется.              – До того, как появились андроиды, собаки использовались и в медицине, – продолжает Коннор. – Их преимущественно задействовали как помощников для людей с нарушениями зрения или слуха, но позже их начали обучать помогать инвалидам-колясочникам, людям с эпилепсией и даже выявлять рак до того, как болезнь перейдет в тяжёлую стадию. – Коннор на секунду замолкает. – Я люблю собак, – тихо признается он.              – Никогда бы не подумал.              На этот раз Коннор, кажется, улавливает сарказм и отвечает Маркусу сияющей улыбкой. В ответ его тириумный насос начинает работать на тридцать два процента быстрее.              Маркус так вляпался.                             Как только они возвращаются в дом, Сумо бежит прямиком к своей миске, и они с Коннором оба, кажется, удивлены, обнаружив, что она уже наполнена. В случае Коннора, это, скорее, беспокойство. Сумо просто выглядит восторженным.              Хэнк появляется в дверях, уже принявший душ и одетый (и уже не настолько хмурый). И когда Коннор без слов указывает на миску, над которой чавкает Сумо, лейтенант многозначительно отвечает:              – Я на самом деле знаю, как ухаживать за своей собакой.              Коннор хмурится и спрашивает:              – Вы положили ему правильную порцию? Третье…              – …деление на миске, да, я знаю. Всё как надо, Кон, не волнуйся. Хорошо погуляли?              – Да, мы поиграли в мяч. – Коннор достаёт из кармана пластиковый пакетик и кладёт его в маленькую плошку на подоконнике, а рядом – поводок.              – Может, он не будет так буянить, когда мы вернёмся, – Хэнк дважды хлопает Сумо по боку, проходя мимо. – Нам скоро выдвигаться. Тебе не надо покормить рыб?              – Да. Я буду готов через минуту. – Коннор шагает по коридору и открывает дверь в (как полагает Маркус) свою комнату.              – Повеселились? – спрашивает Хэнк, и Маркусу требуется несколько секунд, чтобы понять, что он обращается не к Сумо.              – Да, было здорово. Думаю, Сумо тоже повеселился.              Уши Сумо при звуке его имени вскидываются, а потом он подбирается к лейтенанту и драматично плюхается на пол у его ног.              Хэнк подталкивает его ногой.              – Эй, а ну-ка, свали, – говорит он, но его голосу недостаёт строгости, и лейтенант слегка улыбается уже задрёмывающему псу. – Ты проводишь с Коннором много времени, – внезапно добавляет он.              Маркус тревожно мечется взглядом между псом и Хэнком, но тот, скрестив руки и по-прежнему прислонившись к стене, совершенно невозмутимо поглаживает Сумо необутой ногой, будто это не он только что едва не устроил Маркусу короткое замыкание.              – Мне нравится Коннор, – осторожно отвечает он, не зная, как много Хэнк уже знает и как много он хочет знать.              Лейтенант издаёт короткий лающий смешок.              – Да уж, это точно, – соглашается он, выглядя самодовольным. – Ты ему тоже.              – Мы друзья, – кивает Маркус. И снова скорость его тириумного насоса повышается на треть от обычной. Это точно нездорово. У андроидов может случиться сердечный приступ? Возможно, именно ему предстоит это выяснить.              – Друзья, – задумчиво тянет Хэнк. – Просто друзья?              От срочного подбора ответа Маркуса спасает Коннор, который выходит из своей комнаты, одетый в свежую пару черных джинсов и темно-болотную рубашку с длинными рукавами, завершая наряд простым чёрным галстуком. На плечи он набросил кожаную куртку, но несмотря на это, Маркус всё равно умирает.              – Хэнк, вы уже пили кофе? – взволнованно спрашивает Коннор. – Кофемашина, похоже, не включена. Я мог бы попробовать.              – Мы собираемся повторить инцидент с тостером? – сухо спрашивает Хэнк, перешагивая через растянувшегося на полу Сумо. Он выпрямляет лацканы куртки Коннора и поправляет воротник. Маркус вдруг чувствует себя лишним, наблюдая за такой домашней сценой. – Господи, самый продвинутый в мире андроид, а не может даже правильно надеть куртку.              – Обещаю не взрывать предохранители кофемашиной, – мягко отвечает Коннор, позволяя Хэнку суетиться вокруг него, не шевелясь и не протестуя.              – Ты придумаешь, как, – хмыкает Хэнк, но отступает, последний раз хлопнув Коннора по плечу. – Тогда поторопись, мне нужен кофеин или алкоголь. Желательно, и то, и другое.              От такого заявления Коннор приходит в ужас и стремительно исчезает в кухне.              Маркус бездумно замечает:              – Вы относитесь к нему как к сыну, – и внутренне морщится, вспоминая, что у Хэнка был сын. Он помнит: Коннор рассказывал ему об этом пару недель спустя после его переезда к лейтенанту, когда волновался о том, не расстроит ли Хэнка воспоминаниями.              (Норт положила конец его тревогам, заставив Джоша взломать файлы полицейского департамента и показать Коннору, что с тех пор, как он переехал к Хэнку, производительность лейтенанта значительно повысилась. Саймон пришёл в ужас от их действий и четыре дня провёл в страхе, что их арестуют.)              – Он мой сын, – грубо отвечает Хэнк. – Даже если его сделали на заводе какого-то мудака с пучком.              – Я рад, – тихо говорит Маркус. Он понимает, почему нежелание Коннора говорить о своих чувствах только возросло в последнее время. – Не за «мудака с пучком», но Коннор заслуживает счастья. Как и вы.              – А, ты ни черта обо мне не знаешь. Иногда я не уверен, заслуживаю ли хоть чего-то из этого. – Хэнк обрывает себя и сглатывает. – Не то чтоб у меня был выбор. Придурок вломился ко мне через окно, и дело с концом.              – Через окно?              Хэнк небрежно отмахивается.              – Долгая история. Начинается с алкоголя, заканчивается Коннором, пощадившим двух андроидов, а посередине – целая туча стриптиз-ботов.              – Звучит как отличный вечер пятницы. – Так порой говорил Карл, и Маркус просто надеется, что это уместно. Хэнк смеётся (а это всегда хороший знак). – Клуб «Рай»? Коннор упоминал, что однажды был там на расследовании.              – Да, там. Это было… стремновато, – Хэнк качает головой. – Сказать честно, будь я одним из вас, я был бы чертовски зол.              Маркус раздумывает над этим недолго.              – Как мне кажется, мы все злимся. Но злость только обратит людей против нас. Мы должны показать, что умеем прощать и быть добрыми, иначе никто не поддержит наше дело. И для нас так будет полезнее. Зацикливаться на ненависти – нездорово.              Хэнк некоторое время ничего не отвечает. А потом с искренним любопытством во взгляде оборачивается к Маркусу.              – Ты хороший парень, Маркус, – говорит он. – Я рад, что ты есть у Коннора.              – И я рад, что у меня есть Коннор, – честно отвечает Маркус. – Знать его – честь для меня.              С кухни доносится грохот, а следом – расстроенное: «моя ложка!» Коннора.              – Да, честь, – сухо говорит Хэнк. – Послушай, я нихрена не смыслю в том, как… быть отцом, по крайней мере, для ребёнка старше шести лет. Но, думаю… у тебя есть моё благословение и всё такое.              – Благословение? – Маркус начинает с неловкостью осознавать, какое направление принимает этот разговор.              – На то, чтобы… не знаю, встречаться с ним? Приударить за ним? Это Коннор, поди его пойми, – вздыхает Хэнк. – Одобрение родителей получить сложно, но моё у тебя есть. Только тебе стоит быть немного… прямолинейнее. Коннор в упор не видит тонких намёков.              – Я заметил.              – Так что просто скажи ему или что-то в этом роде. Поверь мне, ты ему нравишься. Просто у него эмоциональный диапазон вязаного шарфа – он ещё не осознал, что ты ему нравишься.              – Тогда откуда это знаете вы?              – Потому что он Коннор и он никакущий притворщик, – Хэнк выглядит так, будто хочет что-то добавить, но его прерывает крик из кухни.              – Хэнк! Случилось что-то ужасное!              Маркус напрягается, ожидая какой-то катастрофы. Хэнк тяжело вздыхает и направляется на кухню.              – Боже правый, Коннор, ты устроил пожар?              – Не в этот раз! Это кофе. Я что-то сделал не так.               Маркус следует за Хэнком на кухню и находит перед кофемашиной ошарашенного Коннора, всматривающегося в её глубины. Маркуса охватывает желание обнять его и сказать, что всё хорошо.              – Что именно не так? – со странной мягкостью спрашивает Хэнк.              – Он… серый?              – О чём ты, чёрт побери? Как вообще можно настолько испортить кофе? – Хэнк всматривается в турку и делает шаг назад. – Окей, да, он серый. Что за херня, Коннор?              – Я не знаю, что случилось, – печально ответствует Коннор. Он выглядит слишком угрюмо для такой пустяковой ситуации.              – Просто выбрось его и начни сначала, – говорит ему Хэнк, коротко хлопнув по плечу. – Люди не всегда всё правильно понимают с первого раза.              Коннор склоняет голову.              – Фактически, я не человек, я…              – Да, да, знаю, ты из пластика и металла. Кому какая разница? – Хэнк понижает голос. – Коннор, всё в порядке. Если что, я всегда могу выпить кофе в участке, так что не переживай, если чего-то не догоняешь.              Обеспокоенное лицо Коннора немного светлеет.              – Не конец света, – отвечает он, явно стараясь звучать беззаботно.              – В точку. Я пойду собираться… Маркус, не поможешь тут? – В глазах Хэнка появляется озорной блеск.              – Буду только рад, – откликается Маркус, прищурившись на Хэнка, чтобы передать ему: он точно знает, что тот задумал. Обернувшись к Коннору, Маркус невольно смягчается, видя неподдельную радость на его лице. Этот андроид как будто постоянно переключается между полной откровенностью и предельной осторожностью в своих эмоциях и поступках (так, что никто не может сказать, о чём он думает). Этюд в контрастах.              Программирование против девиации.              В конце концов, всё сводится к различиям, думает Маркус, к тому, насколько они заботят людей. И порой настолько, что только из-за этого они рвут друг друга на части.              И Маркус присоединяется к Коннору за стойкой, пока он окончательно не расфилософствовался.              – У Карла была такая. Думаю, смогу разобраться, как её использовать.                            Две чашки кофе (Хэнк), две миски воды (Сумо) и одну безумную проверку того, что все рыбы действительно ещё живы (Коннор) спустя все трое усаживаются в машину Хэнка. Вернее, Хэнк садится на место водителя, Маркус залезает на заднее сидение, а Коннор нерешительно застывает у машины. И Маркус не вполне уверен, чем это вызвано.              – Коннор, поторопись, – ворчит Хэнк, заводя двигатель.              – Я не могу решить, какое место занять, – несчастно говорит Коннор.              – Господи, ты не Ребекка Блэк, просто сядь в проклятую машину.               – Я обычно сижу спереди. Но Маркус – мой друг, поэтому, возможно, в этом случае я должен выбрать заднее сидение. Я не хочу быть невежливым.              Маркус ощущает в груди тепло, что странно, учитывая, что все его терморецепторы функционируют нормально, и он не обнаруживает никаких изменений температуры в окружающей среде.              – Ты не будешь невежливым, – заверяет он Коннора.               Тот кивает, внезапно успокаиваясь, и открывает дверь на переднее пассажирское сиденье.              – Я сяду здесь, – объявляет он без особой необходимости.              – Ты никогда так быстро не соглашаешься с тем, что говорю я, – подозрительно и в то же время ликующе замечает Хэнк.               – Ваши предложения никогда не бывают такими хорошими, как у Маркуса, – быстро отвечает Коннор, и ему удается сохранять ровное выражение лица, пока Хэнк не бросает на него безэмоциональный взгляд – и вот тогда он начинает хихикать. – Хэнк, а кто такая Ребекка Блэк?              Хэнк выруливает на дорогу так, что Маркус всерьёз задумывается о покупке защитного снаряжения.              – Это ты у нас ходячий Гугл, вот и скажи мне.               И, после паузы:              – Объективно, эта песня не очень хорошая. Как и её пение вообще.              Маркус ищет в своей базе данных Ребекку Блэк, слушает пять секунд песни «Пятница» и снова закрывает базу данных. Пожалуй, хватит с него на сегодня. Или на всю оставшуюся жизнь. Когда он возвращается к разговору, то понимает, что Хэнк рассказывает о местах преступления, которые они планируют сегодня посетить.              – …на кухне. Другой парень – Ундал – его нашли в спальне. Так что, шаблона нет. Как и с типом убийств.              – Задний двор, кухня, спальня, – повторяет Коннор, как будто зная, что Маркус не очень-то слушал. – И они погибли от трубы, топора и в результате травмы, нанесённой тупым предметом. Единственная связь – символ птицы?              – Ага. Каждый раз одна и та же срань.              – Есть ли у вас какие-то идеи насчёт этого символа? Почему Лео оставляет его на каждом месте преступления? – спрашивает Маркус, испытав нелогичный порыв, по крайней мере, создать видимость того, что он вносит хоть какой-то интеллектуальный вклад в этот разговор.              Хэнк без предупреждения резко поворачивает налево и показывает средний палец водителю, отозвавшемуся на это недовольным гудком клаксона.              – Свобода? – скучным голосом предлагает он. – Какое-нибудь дерьмовое клише.              – Свобода – самый вероятный вариант, – с энтузиазмом подхватывает Коннор, разворачиваясь к Маркусу. – Особенно, если моя теория верна и андроид убивает, потому что эти люди в прошлом проявляли жестокость. Однако могут быть и другие причины. Во многих культурах птицы символизируют своего рода связь между нашим миром и загробным, некоторые считают их ещё и олицетворением вечной жизни. Например, в индуистской и буддийской мифологии птица по имени Гаруда – птица жизни, солнца и неба. Здесь прослеживается чёткая связь со смертью.              – Звучит довольно… позитивно. Не слишком вяжется с умышленным убийством, по крайней мере, для меня.              – Есть и более негативные представления о птицах. Христиане верят, что чёрные дрозды олицетворяют соблазн плоти, поскольку дьявол однажды явился в этой форме святому Бенедикту. Римляне прибегали к гаданию: они толковали приметы по повадкам птиц. И толкования могли быть весьма неблагоприятными. Тем не менее, я с вами согласен. Вероятнее всего, андроид трактует образ птицы как символ освобождения от угнетателей. Но для более конкретных утверждений нам нужно больше доказательств.              – Я же говорил: дерьмовое клише, – жалуется Хэнк. – Если ты собрался пойти на убийство во имя справедливости, придумай себе хотя бы интересный символ. Не долбаную птицу.              – Вам не нравятся птицы? – спрашивает Коннор.              – Мне нравятся птицы. Когда их не превращают в сраные метафоры, – Хэнк, визжа покрышками, влетает на стоянку участка. Тело Маркуса адаптировалось к стилю вождения, и его уже не швыряет с такой силой на дверцу машины. – Ну, Фред, когда нам ждать твою команду?*              – Он имеет в виду тебя, – услужливо сообщает Коннор.              – Сказали, что будут здесь в половине девятого, – отвечает Маркус, сверяясь с внутренними часами. У них ещё есть сорок пять минут.              – Сбрось им свою телепат-смску и скажи, что мы будем внутри, – говорит Хэнк.              – Уже сбросил, – секунду спустя говорит Коннор, пока Маркус всё ещё обрабатывает запрос Хэнка. Либо процессоры Коннора даже быстрее, чем он думал, либо он действительно отлично предугадывает реакции Хэнка.              Маркус успевает сделать ровно два шага в здании, когда замечает детектива Рида, как его называет Коннор, или этого сраного мудака, как сказал бы Хэнк. И андроид искренне надеется, что он их не заметит, что они просто спокойно пройдут мимо, потому что даже если Коннор во всех стычках ведёт себя невозмутимо и безмятежно, можно точно сказать, что они его всё равно чрезвычайно тревожат.              Но им не везёт.              – Ну надо же, гляньте, разве это не Коннор-андроид? – усмехается Рид, подходя к ним.              – Ну, это я, – отвечает Коннор, сохраняя предельно невинное и растерянное выражение лица.              – Это выражение, – фыркает Рид.               Коннор в ответ сощуривается, а потом провозглашает:              – Твои грязные человеческие трюки на меня не подействуют.              Он делает жест «Я слежу за тобой» и проходит мимо. Хэнк немедленно следует за ним, Маркус, пару секунд спустя, тоже. Рид выглядит совершенно сбитым с толку тем, что здесь только что произошло. Маркус может его понять.              – Хочешь посмотреть на мой суккулент? – спрашивает Коннор, когда Маркус нагоняет их у столов.               – Это не эвфемизм. У него есть кактус, – поясняет Хэнк и рычит на свой терминал, когда тот начинает мигать.              – С удовольствием, – искренне говорит Маркус, а потом удивляется, почему он так радуется кактусу.              А, потому что он принадлежит Коннору. Имеет смысл.               Хэнк нечутко фыркает.              – Держу пари.               Коннор с Маркусом дружно его игнорируют.              – Вот, – говорит Коннор, когда Маркус садится за стол и берёт в руки маленький горшок. – Это кактус.              Маркус кивает.              – Конечно, – соглашается он. – Это… да, это кактус.              Он не знает, что ещё сказать. Это кактус.              – Кактус «морской ёж», – подтверждает Коннор. Маркус снова кивает.              – Блестящий диалог, – говорит Норт за их спинами.              Хэнк подскакивает и опрокидывает стопку папок. Они разлетаются по полу, пара даже оказывается у соседних столов. Хэнк пару секунд разочарованно смотрит на них, а потом качает головой.              – Я тебе доверял, – бормочет он и сосредотачивается на новой кипе бумаг.              – Не подкрадывайся к людям, – отчитывает её Маркус. Она улыбается ему, демонстрируя все зубы. Очень напоминает акулу.               – Можно поглядеть твой кактус, Коннор? – спрашивает она. Коннор передает ей кактус. Она рассматривает его, затем кивает. – Да, это кактус.              – Кактус «морской еж», – повторяет Коннор. Маркус снова кивает.              – Мне кажется, я только что словил диссоциацию, – говорит удивлённый Джош. – Мои поздравления. Вы стали такими странными, что устроили андроиду диссоциацию.              Хэнк бормочет что-то, смутно напоминающее «в какой безумной вселенной я вообще живу» и допивает кофе.              – Точно. Время убийств, – с преувеличенным воодушевлением в голосе сообщает он. – Фаулер дал нам машину. Мы все можем туда поместиться.              – Радостный день, – бесстрастно замечает Норт. – Обожаю проводить время с Маркусом, когда у него отключается мозг.              – А? – интеллектуально отзывается Маркус. Он отвлёкся, наблюдая за тем, как Коннор убирается на столе. Его руки очень, очень красивые. Маркус переводит взгляд на лицо Коннора, замечая, как он хмурит брови, раскладывая бумаги.              – По крайней мере, это вижу не только я, – говорит Хэнк и уходит вместе с Норт, громко обсуждая забывчивость андроидов. Саймон следует за ними с очень неловким видом.              Коннор поднимает глаза и, встретив взгляд Маркуса, замирает на полужесте, так и не подвинув стул к столу.              – Вы идёте или?.. – спрашивает Джош, когда ни один из них не торопится покидать стол Коннора, продолжая глядеть друг на друга.              – Да, конечно, – возмущённо отвечает Коннор. – Маркус?              Маркус вспоминает, что он должен двигаться.              – Да, да… иду.              Джош на секунду страдальчески прикрывает глаза.              – Мы должны сесть в машину, – наконец произносит он и резко уходит.