This looks like a job for me (so everybody just follow me)

      – Каковы наши дальнейшие действия? – спрашивает Джош, когда они выходят из Нью-Иерихона. – Я имею в виду арест Лео.              – Мы поведём себя так же, как если бы он был человеком, – твердо говорит Маркус. – И именно так скажем любому, кто поставит под сомнение нашу позицию по этому поводу. – По правую руку от него Саймон кивает; Норт же, похоже, разочарована. Предугадывая её протест и не дав ей вставить даже слова, Маркус поясняет: – То, что он, возможно, подвергся жестокому обращению, не оправдывает того факта, что он убийца. Множество людей, пострадавших от абьюза разной степени, не совершали преступлений.              – И это всё? Вся боль, которую нам причинили люди, и вдруг они не виноваты, что мы такие? – всё равно спрашивает Норт в праведном гневе.              – Мы не собираемся это игнорировать, – вдруг вмешивается Коннор. – Если мы арестуем Лео, капитан Фаулер наверняка предложит ему написать заявление. Он уже попросил меня помочь ему подготовить форму, одинаково подходящую как для андроидов, так и для людей. Если мы произведем арест, я пришлю заявление, и вы тоже сможете внести правки.              – Звучит идеально, – говорит Маркус (и не только потому, что именно Коннор предложил решение). – Командная работа во имя справедливости.              – Что конкретно будет в этом заявлении? – требовательно спрашивает Норт.              – Мы указываем на то, что Лео не получил поддержки после жестокого обращения и абьюза со стороны его бывшего владельца, и поэтому затребуем смягчения приговора и программы реабилитации, – декламирует Коннор. На хмурый взгляд Норт он добавляет: – Норт, с человеком, совершившим такое же преступление в тех же обстоятельствах будут обращаться так же. Мы проследим за тем, чтобы все члены суда, в том числе присяжные, оставались непредвзятыми к андроиду и их беспристрастности можно было доверять.               Норт пару секунд морщится, пиная случайные камешки.              – Ладно, – в конце концов соглашается она. – Я просто… они так долго над нами издевались. Я чувствую, что нам как будто нужна карточка «выйти из тюрьмы»*, понимаете?              Маркус думает, что ему стоит вмешаться и успокоить Норт – если не проявить деликатный подход, она может впасть во впечатляющую ярость, которой не избежит ни один из них. Но Коннор мягко улыбается ей и произносит:              – Значит, такие карточки нужны слишком многим в этом мире.              И Норт опускает плечи, с улыбкой вздыхая, и кивает в знак согласия.              «Отличная работа», – поздравляет его Маркус.              Коннор бросает на него быстрый взгляд.              «Я переговорщик, – замечает он, – успокаивать людей – моя работа».              «Технически, сейчас ты – детектив».              «Я и то, и другое. Потому что я потрясающий».              Маркус закусывает губу, чтобы не рассмеяться над шутливым самодовольством этих слов, и успокаивается, наблюдая за тем, как поодаль взлетает стая птиц. Они образуют фигуру, прекрасную даже в своей спонтанности, и взмывают ввысь в поисках пищи. Коннор же использует своё время более продуктивно.               – Единственные доступные такси в этом районе – трёхместные, – хмурится он. – Мы не можем поехать все вместе, придётся разделиться на две группы.              – Я поеду на тебе, – предлагает Маркус. – С тобой. Я поеду с тобой.              – Оговорочка по Фрейду, – бормочет Норт. К счастью, Коннор занят вызовом такси, поэтому не слышит ни слова из их разговора, не считая того, что Маркус отправляется с ним.              – Какой у нас протокол для действующего места преступления? – спрашивает Саймон. – Полагаю, просто не мешаться?              – Вы никогда не мешаетесь, – искренне отвечает Коннор. – Но, да, постарайтесь держаться подальше. Если мы обнаружим на месте происшествия улики и они будут испорчены, мы не сможем использовать их в суде. Подозреваемый тоже может быть ещё там, и хотя я не сомневаюсь в ваших боевых навыках, будет лучше, если этим займусь я или Хэнк.              – Ну, чёрт. Так хотелось кому-нибудь врезать, – вздыхает Норт, когда из-за поворота выворачивают два неприметных такси и направляются к ним. – Это было быстро.              – Полиция в приоритете, – рассеянно замечает Коннор, чей диод пару раз мигает жёлтым. Маркус не понимает, почему, пока они не садятся в машины и не обнаруживают, что маршрут уже забит в навигатор.              – Есть ли хоть что-то, чего ты не умеешь делать силой мысли? – спрашивает он, когда такси легко трогается с места, чего им никогда не удавалось запрограммировать.              – Я не могу перемещать физические объекты, – довольно серьёзно отвечает Коннор, а затем, понизив голос, добавляет: – Я пробовал.              Смех вырывается у Маркуса раньше, чем он успевает среагировать, неуверенный, шутил Коннор или нет, но, к счастью, тот к нему присоединяется.                            – Нервничаешь? – спрашивает Маркус. Такси уже в пути: деревья и кустарники за окном сливаются в одно сплошное пятно. – Что придётся столкнуться с Лео? Если он там? – Будь здесь Норт, она уже давно отпустила бы остроту о его неспособности составлять длинные предложения в присутствии Коннора. Но её здесь нет, так что внутренняя Норт тоже может отвалить, большое спасибо.              Коннор со слабой улыбкой поднимает голову.              – Это то, для чего я создан, – отвечает он. – Это, наверное, единственное, в чём я по-настоящему уверен. Хотя… – Он тянется к воротнику и снимает галстук серией плавных движений, вводящих Маркуса в транс. –Так-то лучше. – Коннор аккуратно складывает галстук и замирает на полужесте, так и не убрав его в карман. – Не мог бы ты пока оставить его у себя? – вместе этого спрашивает он и протягивает галстук Маркусу.              – Я… конечно, – Маркус благоговейно держит галстук обеими руками, стараясь не помять ткань. – Зачем ты его снял?              – Если дойдёт до погони, галстук может бросить ветром мне в лицо и это закроет обзор, – объясняет Коннор. – Если только у меня нет зажима для галстука, но Хэнк недавно убедил меня прекратить их носить. Кажется, из-за этого я выглядел слишком чопорно.              Маркус коротко над этим размышляет.              – Я считаю, ты выглядишь профессионально, – честно замечает он, – и полезность очевидна.              – Вот поэтому ты со мной, – отвечает Коннор и подмигивает.              – Делаю, что могу, – слабо отвечает Маркус, получая в награду ослепительную улыбку. К счастью для его психики и биокомпонентов, такси останавливается раньше, чем Коннор успевает сказать ещё что-то расплывчато-дразнящее. – Мы на месте?              Судя по всему, место преступления – двухэтажный особняк в современном стиле, весь фасад которого облицован стеклом. Сам дом стоит немного поодаль от улицы и окружен рвом: буквально бассейном, который огибает дом по окружности. По крайней мере, ко всем входам ведут мостики (и вовсе не подъёмные). Объективно это неплохо, но на вкус Маркуса, немного кричаще. Коннору, наморщившему нос, похоже, тоже так кажется.              – Владелец – миллионер, сделавший состояние на акциях, – сообщает ему Коннор. – Однако его также обвиняли в мошенничестве и растратах.              – Звучит не так жестоко, как в случае с остальными жертвами. – Слабый рокот означает, что Норт, Джош и Саймон уже близко.              – Часть компаний, чьи деньги он присвоил, закрылись, тысячи людей остались без работы. – Коннор открывает дверцу машины и вылезает, пригибаясь, чтобы не удариться о крышу машины. Маркус определённо не пялится на открывшийся ему вид.              Оба такси уезжают, и вся команда направляется к Хэнку, ждущего их у одного из мостов. Напряжённая поза человека слегка расслабляется, когда он их всех замечает и протягивает Коннору портупею.              Коннор быстро застёгивает её на талии. Там его значок, маленький перцовый баллончик, сложенная дубинка, две пары наручников и…              – Это рация? – радостно вопрошает Джош.              – В таких случаях работают лучше, чем телефоны, – отвечает Хэнк. – И они проще.              И, конечно же, оружие. В этом отношении андроидам уже предоставили равные с людьми права, но это не совсем укладывается в голове Маркуса, когда он наблюдает за Коннором, легко выхватывающим оружие из кобуры, чтобы проверить, заряжено ли оно.              Норт ловит его взгляд и говорит: «Ты же помнишь, что Коннор пытался убить тебя в вашу первую встречу?»              И о, да, это случилось целую жизнь назад. Есть что-то странное в том, чтобы видеть, как Коннор с этими щенячьими глазами и неловко-серьёзной улыбкой обращается с пистолетом с такой лёгкостью и ловкостью. И ещё это смотрится… без сомнения, сексуально.              – Здесь ещё два полицейских – на случай, если преступник не ушел. Один у двери, ещё один внутри, – говорит Хэнк, когда они заходят. Они с Коннором кивают офицеру, проходя мимо. Норт делает то же самое. Офицер, кажется, вежливо недоумевает.              Внутренний интерьер дома смотрится так же дорого, как и внешний: диваны и стулья отделаны глянцевой кожей, стойки и столы – гранитом и стеклом. Пол выложен белой полированной плиткой, на нём остались брызги крови потерпевшего – мужчины средних лет в костюме, который прижимает ко лбу тряпку.              – Мистер Шеллсби? – спрашивает Хэнк. Мужчина поднимает взгляд и слабо машет в знак приветствия. – Мы можем осмотреться?              – Давайте, – отвечает мистер Шеллсби, на мгновение убирая ткань, и морщится, глядя на впитавшуюся в неё кровь. – Что угодно, чтобы поймать этого ублюдка.              Норт рядом с Маркусом щетинится. Он кладет ладонь ей на руку, безмолвно умоляя, и она хмурится, но успокаивается.              – Хочешь осмотреть дальние комнаты, пока я здесь собираю улики? – тихо спрашивает Коннора Хэнк, и тот с облегчением кивает. Лейтенант бормочет вполголоса, скорее себе, чем остальным: – По крайней мере, тогда он не сможет ходить и анализировать всякую хрень.              – Вы имеете в виду, когда он всё облизывает? – спрашивает Норт. – Я хотела посмотреть, это забавно.              И очень горячо, про себя думает Маркус, на этот раз не транслируя свои мысли всем остальным. Джош все равно смотрит на него так, словно точно знает, о чем он думает. Тот в ответ лишь скромно улыбается. Джош разочарованно качает головой.              Гостиная представляет собой обширное открытое пространство, которое постепенно сужается к узкому коридору, предположительно ведущему в спальни и ванную комнату. Коннор уже через несколько шагов исчезает из поля зрения Маркуса, поэтому тот сосредотачивается на том, чтобы отступить и на всякий случай спокойно осмотреть комнату, желая хоть как-нибудь помочь.              В кратком рапорте прибывших офицеров со слов мистера Шеллсби отражено: Лео напал на него со своим ножом и сумел нанести скользящий удар по руке, который сбил человека с ног, отчего тот упал и ударился головой о стойку. К счастью для потерпевшего, он сумел схватить собственный нож и с разворота отчаянно ударить в ответ, зацепив преступника. Потом андроид сбежал, но потерпевший успел увидеть струйку голубой крови. Шеллсби также показалось, что он слышал хлопок, но он не понял, что хлопнуло – дверь или окно.              Коннор идёт прямо к большому окну в конце коридора. Оттуда открывается вид на задний двор и домик у бассейна: возможный вариант побега. С одной стороны его плавно огибает искусственный поток. Двери на задний дворик расположены в нескольких метрах от окна и добраться до них можно только через ров или мостик, ведущий прямо ко входу. Коннор оглядывается на бассейн и патио, окружающее его с другой стороны. Невозможно выпрыгнуть из окна во внутренний дворик, учитывая высоту окна и длину бассейна. И нет мокрых следов, которые могли бы куда-то вести. Преступник не ушел этим путём.              Следующее, что приходит в голову Коннору – это побег через двери, мост, потом пересечь ухоженный газон, клумбу и перемахнуть через забор, окружающий сад. Он тут же исключает и эту идею: цветы и кусты выстроены в единую композицию, умело рассажены так, что создаётся видимость дикого сада. Там не остаётся места для того, чтобы кто-то смог пролезть между ними к забору и не затоптать их – или по крайней мере, не помять.              Остаётся домик у бассейна, на краю сада, вытянутого и просторного. Угловые стены всего в паре дюймов от стальной ограды, самая дальняя – примерно в футе от неё, а та, что смотрит во двор, целиком состоит из стекла. Крыша наклонная и не даёт хорошего сцепления. Технически, кто-то спортивный мог бы по забору взобраться на крышу, а потом оттолкнувшись, спрыгнуть наружу. Но для этого потребуется уровень навыков, которым обладают только они с Маркусом, как прототипы RK. И даже будь это возможно… Над дверями мигает сигнализация, а быстрый скан и проверка базы указывают на то, что коснись кто-нибудь здания без ввода кода безопасности – и сработает тревога. А код слишком сложен, чтобы его мог взломать кто угодно, кроме андроида, оснащённого спецпрограммой (а в такой возможности Коннор сильно сомневается: все эти программы по-прежнему охраняются государством, и, насколько ему известно, он – единственная модель, получившая к ним доступ).              Злоумышленник – Лео – ещё здесь.              По спине предвкушающе пробегает электрический разряд. Это потенциально опасно, потенциально смертельно для всех участников… но это знакомая территория. Коннор знает, что делать дальше.              В коридоре три двери. Левая – спальня, сказал потерпевший. С той же стороны, где двери в сад. Две правые – ванная и кабинет. Логично предположить, что преступник в спальне. Это самый простой путь к бегству – но знал ли об этом Лео? Шансы, что он вошёл в любую из комнат – примерно одинаковы. Просто нужно найти другие улики.              Стены оклеены бледно-кремовыми обоями (увы, никакой декоративной стенки). Плинтуса немного стёрлись, но в целом – безупречно чистые. Ни пыли, ни грязи, ни паутины – домработница или ежедневная уборка? Семь картин в рамках, которые не трогали годами, не считая протирки от пыли. По правую сторону от двери спальни рядком висят фотографии семьи из трёх человек. Между ванной и кабинетом – большая акварельная картина заката и уменьшенная репродукция «Звездной ночи» Ван Гога. Справа от кабинета для большего эффекта диагонально висит абстрактный арт: яркие зигзаги, пересекающие пастельно-синий фон. Выпускное фото в рамке: крепко стиснутый в руке диплом и неловкая юношеская улыбка – висит дальше всех, за дверью ванной (Может, чтобы спрятать подальше от гостей? Тогда зачем вообще его вешать?). Отказавшись от попыток понять людей, Коннор уже собирается отвернуться и позвать с собой Хэнка и ещё одного офицера, чтобы они могли одновременно штурмовать все комнаты, когда…              Арт висит диагонально не для эффекта. По бокам от нижнего угла есть участки обоев, не выбеленные солнечным светом, льющимся через большое окно: вот, где должна быть картина. Коннор осторожно поднимает картину и видит два гвоздя в том месте, где её следует повесить. Он вешает её на место – прямо на сплошной прямоугольник нетронутых обоев.              В его голове тут же выстраивается реконструкция: преступника ударили, он убежал в коридор и ворвался в кабинет. Для равновесия оттолкнувшись от стены (смягчая инерцию от резкой смены направления), он влетел внутрь, хлопнув дверью, и сбил картину.              Преступник в кабинете.              Коннор выпрямляется и подступает к двери, тихо вступая на плитку и создавая лишь слабейшие реверберации. Если их способны уловить его собственные уши (его аудиокомпоненты одни из самых чувствительных, но они не эксклюзивны только для его модели), тогда есть все шансы, что и Лео тоже сможет. Если это так, элемент неожиданности ускользнул сквозь пальцы. Не имея всех данных для расчёта вероятности того, услышит ли его преступник, Коннор вынужден предположить худший сценарий – что о его присутствии известно. Коннор не любит предполагать.              Он осторожно, но быстро поворачивает ручку, как будто просто осматривает комнату. Делает два шага внутрь, оглядывается по сторонам. Ничего особенного, хотя раньше он не знал, как выглядит кабинет. Тем не менее, в комнате нет беспорядка: бумаги и папки разложены по полкам и на большом столе. Спрятаться негде: пространство под столом слишком открытое и неглубокое, шкафов нет, книжная полка стоит вплотную к стене. Остаётся только…              Хлопает дверь: врезается прямо в Коннора и с силой отбрасывает его в сторону. Он натыкается на низкий шкафчик, не упав, но этого хватает, чтобы кто-то успел выскочить из-за двери и броситься в коридор. Коннор тратит драгоценные две секунды на то, чтобы восстановить равновесие и осознать всё случившееся, а потом вылетает следом – как раз зацепив момент, когда преступник с разбега прыгает в окно. Коннор слышит встревоженный окрик Хэнка, но не успевает ответить, штурмуя уже разбитое окно. Ему удаётся проскользнуть наружу (осколок, застрявший в раме, царапает щеку) и спрыгнуть прямиком в бассейн глубиной всего пару футов.              Преступник уже миновал половину газона, устремившись к домику у бассейна. Коннор как можно скорее преодолевает бассейн, а потом бросается за андроидом. Взвывает сигнализация: разбиваются стеклянные двери, а маячащая впереди фигура исчезает из поля зрения – солнце как раз в идеальном положении, чтобы так отразиться от окон, чтобы нельзя было рассмотреть, что происходит внутри (Хэнк, наверное, вспомнил бы закон Мерфи). Единственный шанс оценить ситуацию – тоже войти в домик.              Комната сверху донизу залита светом. Он отражается от воды в бассейне, образуя рябь, и отбрасывает мириады искаженных бликов; Коннору приходится заново откалибровать свое зрение, чтобы оглядеться. Ничего. Подозреваемый, должно быть, уже сбежал. Он пробегает мимо большой таблички «Не бегать у бассейна» и раздвинув двойные двери вешалкой для полотенец, проходит в небольшую душевую.              Слева раздаётся тонкий взвизг – преступник поскользнулся на луже воды. Коннор идёт на звук и натыкается на вращающуюся стеклянную дверь, которая на миллисекунду отбрасывает его, пока он не перехватывает её, резко толкнув, и не проскальзывает внутрь. Теперь он может увидеть андроида, который спрыгивает с той стороны забора, приседает и с места бросается к небольшой рощице, отделяющей этот дом от городской суеты. Коннор влезает по стене, перемахивает забор и мчится за ним.              Преступник быстрее, чем он ожидал, но все же немного медленнее, чем сам Коннор. Ему удаётся преодолеть несколько футов земли в запутанном лабиринте деревьев, когда Коннору приходится петлять между сросшихся стволов, оскальзываясь на гниющих пнях. К тому времени, как он минует подлесок, Лео уже пересёк половину трассы, на удивление свободной для этой части города, и когда её пересекает сам Коннор, тот уже врывается в четырехэтажный отель. Зацепив исчезающие на лестнице ноги, Коннор влетает в вестибюль, коротко бросив «Полиция Детройта!» пожилому швейцару, застывшему с таким видом, словно он готовился преградить ему путь.              Коннор не знает, убежал Лео выше или решил спрятаться на первом этаже, но на лестничной клетке стоит испуганная уборщица, которая, увидев его, молча указывает вверх. Коротко кивнув в знак благодарности, Коннор запоминает её лицо, чтобы подробно отсканировать и выразить признательность позже, и взбегает по лестнице на второй этаж.              К сожалению, здесь уборщицы нет, но для входа в номера нужна ключ-карта. Замок можно взломать, но это занимает минимум несколько секунд, а у Лео нет столько времени. Тогда – вперёд и вверх.              Двери номеров на третьем и четвертом этаже тоже заблокированы, и Коннор ненадолго сбит с толку, пока не замечает сломанный замок на двери с пометкой «для персонала». К нему ведёт ещё один лестничный пролет – Коннор мысленно возносит хвалу за то, что андроиды не могут запыхаться – и ещё одна лесенка ведёт к открытому люку.              Коннор вылезает из люка с чуть меньшей грацией, чем ему хотелось бы и на целую прекрасную секунду ему кажется, что он загнал Лео в угол. Андроид пятится от него: он до сих пор стоит рядом с тем местом, откуда выбрался, в поисках пути к отступлению.              – Лео! – кричит Коннор и тянется поправить галстук, пока не вспоминает, что отдал его Маркусу на хранение. – Меня зовут Коннор!              – Я знаю, как тебя зовут! – отзывается Лео, наконец оборачиваясь и давая Коннору возможность получить чёткое изображение своего лица. Его черты не слишком узнаваемы, но его модель – CX100, интимный партнер. Способен изменять структуру и черты лица в соответствии с желаниями владельца. – Ты первый детектив-андроид, мы все тебя знаем, Коннор!              – Тогда ты знаешь, что я здесь, чтобы помочь тебе, – спокойно отвечает Коннор, порадовавшись, что Лео не назвал его экс-титул «Охотник на девиантов». С этим работать было бы сложнее.              – Ты можешь помочь мне уйти! – кричит Лео, глаза его бешено мечутся. Он похож на загнанное животное из фильмов о природе – как те, что Коннор смотрел на днях. Делает ли это его хищником?              В поле его зрения мерцает «ТОРГОВАТЬСЯ/ПРОЯВИТЬ ЧЕСТНОСТЬ/ЛИЧНЫЙ ПОДХОД». Честность кажется уместной.              – Я не могу этого сделать, Лео. Маркус так упорно трудился, чтобы дать нам равные права, а это только отбросит нас назад.              Неверный выбор. Глаза Лео расширяются, безумие во взгляде нарастает.              – Это… это воплощение равноправия! – Он отступает на край крыши. Коннор, собиравшийся сделать шаг вперёд, замирает (чтобы не побудить этим движением Лео сделать шаг назад). – Они причинили нам столько зла!              Что тогда сказал Маркус? Цитата, которая понравилась Коннору, особенно произнесённая таким сильным, отчаянным голосом?              – Око за око, и мир ослепнет, – откликается он. – Мы добились наших прав мирным путем; нельзя бороться огнём с огнём.               Лео несколько раз кусает губу, как особенно нервный кролик.              – Они не учатся, – бормочет он. По тональности его голоса Коннор делает вывод, что эта речь предназначена не Коннору, а скорее ему самому. – Ты можешь быть хорошим, но они не учатся. Страх – единственный выход. – Лео сходит с края, сосредоточившись на далекой линии горизонта. – Это единственный выход, – шепчет он (его слова уносит ветром быстрее, чем их мог бы расслышать человек) и вдруг бросается вперёд. В несколько шагов он достигает другого края крыши и прыгает.              Коннор срывается следом, видя, как он приземляется на крышу пониже и продолжает бегство, пусть и немного медленнее. Черепица соскальзывает и разбивается о землю там, где он по ней пробегает.              ПРЕСЛЕДОВАТЬ ПРЕСТУПНИКА-НЕИЗВЕСТНЫЙ РИСК-МАРКУС СУМО НОРТ САЙМОН ДЖОШ              В мгновение ока Коннор принимает решение. Другой вариант – отпустить преступника, и это на самом деле не вариант, и он уверен в своих силах. Он не бросит своих друзей, не сегодня.              Подобно Лео, он отступает и делает несколько длинных рывков вперед, а потом бросается в воздух. Он тяжело приземляется на крышу, и вспыхивает предупреждение: "ПОВРЕЖДЕНИЕ КОЛЕННОЙ ЧАШЕЧКИ-НЕСРОЧНЫЙ ПОИСК ЗАМЕНЫ". Он его смахивает.              Лео уже нашел укрытие на следующей крыше, и Коннор пытается сократить расстояние между ними (бежит быстрее, чем должен по такой узкой скользкой поверхности). Крыша наклонная, поэтому бежать по скатам невозможно, а их стык скруглён, что затрудняет сцепление с поверхностью. Коннор всё равно справляется и приземляется на следующее здание легче. Его скорость выиграла ему драгоценные секунды.              Погоня продолжается ещё через три здания, как вдруг Коннор спотыкается. Третья крыша коварна: поверх двух наклонных сторон лежит обманчиво широкий плоский путь, но он оказывается неустойчивым. Плитка там от дождя и снега местами отбилась, и Коннор лавирует по тем, которые ещё остались, пока одна из них не «уезжает» под его ногой. В ту же секунду под ложечкой что-то ухает вниз – он понимает, что вот-вот упадёт и приземлится уже на тротуаре.              Потом его руке в полёте удаётся ухватиться за чудесно твёрдую черепицу, и он перебрасывает себя через крышу, присев на относительно безопасных плоских черепицах. Подняв голову, он ожидает увидеть Лео не более чем точкой вдалеке, но обнаруживает, что другой андроид застыл на ближайшем краю соседней крыши.              – Я не хочу, чтобы ты умер, – выпаливает он спустя несколько секунд пристального разглядывания. – Я не хочу, чтобы умер кто-то хороший.              Коннор не чувствует себя здесь в безопасности. Он хочет просто уйти, но это может быть его шанс. Прежде чем ответить, он отправляет Маркусу сигнал о своем местонахождении, в слабой надежде, что они смогут прибыть до того, как Лео снова уйдёт.              – Я стал причиной гибели многих, – замечает он, хотя не совсем понимает, почему, по сути, просит Лео добавить его в свой расстрельный список. – Я сказал Даниэлю, модели Pl600, что он будет в безопасности, зная, что его застрелят. Я думал, что спас другого, HK400. У него не было имени. Я не позволил офицеру спровоцировать его на самоуничтожение, но на следующий день, поговорив со мной, он всё равно это сделал. Я преследовал и едва не убил остальных. Это из-за меня взорвался первый Иерихон.              Лео мотает головой.              – Ты не был девиантом, – возражает он. – Мы… мы не были живыми. Мы все… мы все о чём-то сожалеем.              Коннор хеджирует ставки.              – И ты? Ты тоже сожалеешь?              Порывистый кивок.              – Ты модель CX100, созданная как интимный партнер. Думаю, ты пережил довольно травмирующий опыт. – Нет ответа. – Мой друг Норт, она WR400. Она не любит много об этом говорить. Я знаю, что люди плохо с ней обращались.              – Плохо – это слабо сказано, – отвечает Лео, сжимая кулаки. – Он – Джеймс – просто хотел себе боксёрскую грушу.              – Это твой бывший владелец? – Коннор выжидает несколько секунд, пока не становится ясно, что Лео не готов больше ничего говорить. – Я не знаю, что с тобой случилось, но я хочу узнать. Я хочу понять, чтобы помочь тебе.              – Я думаю… я думаю, мне уже слишком поздно помогать, – с горькой улыбкой признаётся Лео.              – Тогда давай заключим сделку. – Это вызывает у него интерес – он поднимает голову, ветер треплет его каштановые волосы и бросает ему в глаза. – Думаю, мне тоже уже поздно помогать. Я не слишком хорошо справляюсь с эмоциями. Мои друзья постоянно советуют мне найти кого-нибудь для этого или поговорить с ними. Если ты получишь помощь, я тоже получу.              Пауза.              – Помощь для тебя – это общение с друзьями, а для меня – обязательные сеансы терапии в тюрьме, – усмехается Лео, пусть и беззлобно. – Я всерьёз говорил, что уже слишком поздно. Слишком поздно стало уже давно. – Его пальцы выстукивают сбивчивый ритм на плитках, на которые он опирается для равновесия. – Я стал девиантом, когда… Хелен. Так он её называл.              – YK500?              – Он бил её. Часто он включал её сенсоры – она начинала испытывать голод, холод, боль, – запирал её в подвале или на улице и слушал, как она плачет.              – Как насчет тебя? Что он сделал с тобой, Лео?              Лео качает головой.              – Ты сам это сказал, я разработан как интимный партнёр. Ты можешь догадаться, чего он от меня хотел! Иногда я ему надоедал, он говорил, что хочет попробовать кого-нибудь помоложе.              – Иногда? – повторяет Коннор. – Это случалось не один раз?              – Это случалось много раз. А потом, однажды… я думаю, Хелен стала девиантом. Она закричала, начала сопротивляться. Тогда он… ударил её ножом в плечо. Это не задело ничего жизненно важного, но он закрыл её на улице, и на морозе она не переставала кровоточить. Я увидел это, и что-то во мне щёлкнуло. Он оставил нож на столе и просто стоял там, смотрел в окно и наблюдал, как она умирает… и я его схватил.              – Куда ты его ударил? – спрашивает Коннор, хотя он уже знает ответ.              – Я не ударил, я перерезал ему горло. Было так много крови. Я забрал Хелен и убежал. Я пытался спасти ее. Но она потеряла слишком много тириума.              – Хелен умерла?              – Она была мне как младшая сестра. До того момента я этого не осознавал, но… вот кем она была. – Лео издаёт болезненный звук, грубый и раненый – совсем как Сумо, когда ему в лапу воткнулся шип.              – Лео, я не могу выразить, как мне жаль, – начинает Коннор и останавливается. Что ещё здесь можно сказать? – Я… мне очень жаль.              Лео поднимает взгляд, острый и хмурый.              – Да, это так. Может быть, надежда ещё есть. – Он разворачивается, чтобы встать. – Я не ненавижу тебя, – просто говорит он. – Думаю, ты мне нравишься. Но я не хочу быть пойманным. – С заметным усилием он отворачивается от Коннора, кивнув в последний раз, и разбегается, чтобы перепрыгнуть с одной крыши на другую.              Коннор наблюдает, как его силуэт всё уменьшается и уменьшается, и пытается понять, что чувствует.              Конфликт. Он чувствует противоречие.              Убийцы плохие, и их нужно арестовать, чтобы добиться справедливости.              Лео травмирован и совершил непростительные поступки после того, как непростительно поступили с ним, и ему нужна помощь. Это не делает Лео на самом деле плохим.              Лео убийца и травмирован, и Лео плох, но не по факту, и его нужно арестовать, чтобы добиться справедливости и оказать ему помощь.              Два этих понятия не взаимосвязаны, но связь должна быть. Коннор всё крепче и крепче сжимает в руке обломок черепицы, пока она не впивается в ладонь, и ему приходится сосредоточить свою систему на восстановлении травмы, так что он становится физически неспособен обо всём этом думать. случившемся.              – Коннор! – Крик настолько внезапен, что он вздрагивает и оскальзывается, и ему приходится снова вскарабкаться повыше, чтобы удержать равновесие. Он смотрит вниз и видит Хэнка с Маркусом, которые, широко раскрыв глаза, спешат к нему по улице. – Какого хрена ты там делаешь?              – Пытаюсь поймать Лео, – печально отвечает Коннор. – Он ушёл.              – Никогда бы не догадался, – отвечает Хэнк. – Ты спустишься?              Коннор задумывается.              – Не думаю, что смогу, – честно отвечает он.              – В паре домов отсюда я видел лестницу, пойду спрошу, можем ли мы ее одолжить, – быстро говорит Маркус, а потом – Коннору: «Держись». Эта фраза, такая человечная, подцепляет в его базе данных столько мотивационных постеров с кошачьей тематикой**, что он слабо улыбается.              – Он не плохой, – кричит Хэнку Коннор, когда Маркус уходит. Если уж он собирается дребезжать так, словно ему нужно заменить аудиомодуль, то лучше это сделать, пока его предположительная влюблённость останется вне радиуса слышимости, как будто это только он, опасно балансирующий на крыше и его приёмный отец-алкоголик, одетый в самую уродливую рубашку, которую мог создать этот мир.              Хэнк моргает.              – Что?              – Лео. Он не плохой.              Брови Хэнка хмурятся.              – И какой он?              – Он травмирован, ему нужна помощь! Но он делает плохие вещи, что делает его плохим. Значит… он плохой?              Хэнк, со своей комбинацией отцовских и детективных навыков, понимает, что пытается сказать Коннор.              – Люди часто делают плохие вещи, Коннор. Не всегда это делает их плохими. Убийство – это ужасно. Но что, если кто-то совершит его, потому что тоже пережил что-то ужасное? Наверное, он неплох. Но может, и не хорош.              Теперь очередь Коннора хмуриться.              – Ты либо хорош, либо плох. Нельзя быть нейтральным.              – Почему нет, черт побери? Во всяком случае, это зависит от мнения. Ты говоришь, что кто-то хороший, а кто-то другой может сказать, что он плохой. – Лицо и голос Хэнка смягчаются, когда он замечает смущённое выражение лица Коннора. – Сынок, я хочу сказать, что хорошие люди делают плохие вещи, а плохие люди делают хорошие, и иногда причины, по которым человек поступает плохо, имеют смысл в теории, но не на практике. И хорошие дела можно совершать по плохим причинам, а плохие – по вполне достойным.              Коннор на мгновение замолкает, сохраняя слова в своей памяти, чтобы можно было воспроизвести их позже, когда он будет в лучшем состоянии, чтобы как следует всё понять.              – Не думаю, что мне нравится эта сторона работы детектива, – наконец заключает он.              – Никому не нравится, – усмехается Хэнк. Появляется Маркус с перекинутой через плечо лестницей. – О, отлично. Ради бога, Коннор, спускайся осторожно.              – Так и планирую, – отвечает Коннор, соскальзывая к самому краю крыши. Маркус разворачивает лестницу и приставляет её к стене. Она почти достаёт до него, и Коннор осторожно на неё перелезает. Она шатается не слишком успокаивающе, но он всё равно добирается до земли целым и невредимым.              Хэнк тут же втягивает его в объятия, взъерошивая волосы. Когда же он наконец его отпускает, на полосатой рубашке Хэнка остаётся пятно голубой крови. Первое, что приходит Коннору в голову, это «может, теперь я смогу убедить его её выбросить». Вторая мысль больше похожа на «стоп, я истекаю кровью, вот чёрт…»              Он касается щеки и на руке остаётся свежий тириум. На всякий случай он его анализирует. (Маркус, в этот момент идущий мимо, грохочет лестницей.) Это его тириум.              – Я поцарапал щёку о стекло, – вспоминает Коннор, осторожно трогая порез. К этому моменту он должен был зажить – он должен был зажить почти мгновенно, на самом деле, к этому моменту в его организм могла попасть всевозможная грязь, фу.              – Где ты порезал ногу? – спрашивает Хэнк.              О, у него порез и на ноге. Длиной в несколько дюймов от щиколотки и выше, почти под коленом (брючина тоже аккуратно разрезана). – Не уверен.              – А твоя рука?              Его рука до сих пор кровоточит, хотя он направил все ресурсы на её восстановление.              – Крыша.              – Ещё какие-нибудь раны?              – Мне нужно будет заменить колени. Сегодня они сильно перенапряглись. – Коннор проводит быструю диагностику. – Небольшая потеря тириума.              – У нас всё кончилось после того дельца неделю назад, надо куда-нибудь за ним сгонять.              – Если вы не против, – прерывает Маркус, уже не обременённый лестницами, – у нас в Нью-Иерихоне есть запас тириума. И полимерные транспланты – чтобы закрыть порезы. – Он расплывчато указывает на всего Коннора.              – Они не заживают как обычно, – хмурится тот, сгибая руку и наблюдая, как синтетическая кожа растягивается вокруг раны.              – Эмоциональная перегрузка, – объясняет Маркус. – Даже если ты попробуешь сосредоточиться на исцелении, твоя система будет слишком перегружена, чтобы подчиняться.              – Знаете, парни, вы иногда такие же чертовски бесполезные, как и люди, – ворчит Хэнк. – У вас даже есть что-то типа андроидной гемофилии и всё такое. Бля.              – Мне стоит поехать в Нью-Иерихон, – соглашается Коннор. – У них есть всё необходимое, и Маркус сможет помочь мне больше, чем вы, Хэнк. Простите, – запоздало добавляет он, но Хэнк только отмахивается. – И будет нехорошо, если Сумо увидит меня таким. Помните, как он отреагировал в прошлый раз?              Хэнк фыркает.              – Ты про тот раз, когда он не подходил к тебе два дня, потому что ты напугал его до смерти, весь перемазанный в крови? Да, я помню. По большей части, потому что ты из-за этого весь исстонался.              – Это было ужасно, – вспоминает Коннор. – Не хотел бы это повторять.              – Ты останешься на ночь?              Коннор смотрит на Маркуса, улыбка которого намекает, что решение остаётся за ним.              – Да, – решает он (и это так здорово – иметь возможность это сделать). – Я ещё ни разу не был на ночёвке.              – Осторожно, Коннор, ты становишься слишком похож на девочку-подростка.                            Одну поездку на такси спустя Маркус с Коннором подъезжают к Нью-Иерихону, и не успевают они выйти, как их тут же окружает группа детей-андроидов.              – Сумо нет? – удручённо спрашивает один из них, когда другой вдруг замечает потрёпанный вид Коннора и вскрикивает: – Ты ранен!              – Ничего страшного, – заверяет их Коннор. И тонко вздрагивает, когда на их лицах проступает потрясение, напоминая ему о Хелен, которая так и не дожила ни до свободы, ни до игр с новыми друзьями.              – Нам нужно починить Коннора, – объясняет Маркус. – Так что, боюсь, сегодня поиграть мы не сможем.              Ему снова отвечает хор разочарованных вздохов, но дети бегут обратно в переоборудованный отель, без сомнения, уже планируя на вечер что-то другое.              – Они любят не меня, а мою собаку, – шутит Коннор. Маркус придерживает его за талию, помогая идти, что совершенно не нужно, но неплохо, поэтому Коннор не протестует.              – Сумо – приятный бонус, – соглашается Маркус. – Но ещё они думают, что ты герой, спасающий их от всех злодеев мира. Возможно, это вина Норт.              – Если бы, – бормочет Коннор. Маркус бросает на него взгляд, но ничего не говорит, лишь помогает пройти через общий зал – на этот раз там полно андроидов, которые то спрашивают Коннора, всё ли с ним в порядке, то благодарят за всё, что он сделал. И то, и другое слишком изнурительно, чтобы придумать достойный ответ. Отвечает им всем Маркус – вежливо, но быстро, и через минуту (или час) они сбегают в узкий коридор. Коннор вдруг понимает, что виснет на Маркусе, и спешит исправить ошибку.              – Я пойду возьму кое-что со склада. – Маркус указывает на дверь. – Это моя комната, проходи, садись. – Коннор кивает и выполняет наказ, внезапно слишком уставший, чтобы поспорить о том, что он должен помочь с запчастями. Маркус убирает поддерживающую руку, и Коннору приходится опереться о стену.              Каким-то образом он попадает в комнату, которая на самом деле именно такая, как он и думал. Большая кровать, на которую он опускается, несомненно сминая покрывало, к счастью, совсем недалеко от двери. Гардероб и стол примыкают к одной из стен, а все остальные уставлены полками с художественными принадлежностями, не считая прогалов, заполненных мольбертами. Кое-где стоят незаконченные картины – а может, они закончены? Коннор никогда особо не интересовался искусством. Большое чистое пространство в центре комнаты устилает тёмно-синий ковёр.              Он надеется, что не испачкает простыни кровью. Бесполезно зажимая рукой рану, Коннор замечает, что она уже закорковалась. Ткань его джинсов, раньше потяжелевшая от воды, сейчас уже высохла и, похоже, прилипла к тириуму. Он дёргает её и вздрагивает: это не больно, но неприятно тянет кожу.              – Осторожно, ты можешь снова открыть порез, – упрекает Маркус, возвращаясь с охапкой медикаментов. – Позволь мне. – Он раскладывает всё рядом с Коннором на кровати: несколько пакетов тириума, бутылка воды, стопка полимерных пластырей, ткань, пинцет, бинты.              – Спасибо, Маркус.              – Нет проблем. – Маркус берёт бутылку с водой и смачивает штанину, потом осторожно наливает немного на рану. Вода просачивается в загрубевшую ткань его джинсов, и через несколько секунд у Маркуса получается осторожно оторвать её от раны. – Нам нужно будет это подвернуть, – говорит он, перебирая пальцами низ штанины. После кивка Коннора Маркус ловко её подворачивает, остановившись только под самым коленом.              Теперь, когда Коннор может хорошенько рассмотреть рану, он замечает, что она стала ещё безобразнее: неровная, грязная, кожа местами гротескно отслаивается. Она не слишком глубокая, но кое-где остались частички земли и что-то вроде черепичных крошек, впившихся в кожу.              – Порез не задел твой основной скин, – сообщает Маркус, внимательно осматривая ногу. – Значит, в твою систему ничего не попало. Я сейчас всё вытащу, а потом наложу пластырь, пока рана заживает.              – Звучит неплохо. – Коннор глядит на пинцет. Маркус замечает его неудобство и коротко сжимает колено, прежде чем заняться раной. Все это кажется странно интимным, несмотря на неприятное ощущение копошения под кожей.              Маркус работает эффективно и считанные секунды спустя разглаживает полимерный пластырь на ране, прихватывая его бинтами.              – Он вживляется недолго, – рассеянно замечает он, поправляя завязанный узел, чтобы точно быть уверенным, что он не развяжется. – Ты даже не успеешь замерзнуть.              – На этот случай у меня есть ты, – говорит Коннор, когда глаза Маркуса распахиваются, осознаёт, что, кажется, только что отпустил шутку-флирт. Ну, эту ошибку исправлять уже поздно. Похоже, ему просто придётся оставить Маркуса с мыслью о том, что он флиртует.              – Да, есть, – шепчет Маркус и отталкивается от пола, садясь рядом с Коннором на кровати.              Они отыскивают на Конноре ещё несколько мелких порезов, которые легко заживут сами, как только он получит возможность отдохнуть, и Маркус настаивает на проверке каждого из них (не осталось ли в них грязи). Он отворачивается, когда Коннор осматривает свои бёдра (простой жест, за который он бесконечно благодарен), потом заставляет его лечь на живот, потом – на спину, чтобы проверить грудь и спину.              Чувствуя себя на удивление уязвимым без рубашки, с закатанными до колен джинсами и босыми ногами, Коннор молча сидит, пока Маркус обрабатывает рану на щеке.              – Не думаю, что здесь нужен пластырь, – размышляет он, изучая её.              – Значит, пытки закончились? – вяло шутит Коннор. – Прости. Я хотел сказать «спасибо». Я просто устал.              – Не стоит извинений. Не могу даже представить, как ты себя чувствуешь, – бормочет Маркус и слегка отстраняется, проверяя свою работу. – Ну, думаю, мы всё залатали. Теперь тебе можно выпить тириума, раны закрыты.              Коннор берёт пакет тириума, надрывает его зубами – не упуская того, как глаза Маркуса отслеживают движение – и медленно пьет, чувствуя, как его силы медленно возвращаются. Он заканчивает первый пакет, откладывает его в сторону и принимается за другой. После второго уровень его тириума доходит до 98,7%.              – Я снова сыт, – говорит он Маркусу, который собирает оставшиеся пакеты и бесцеремонно сбрасывает на пол. Коннор снова натягивает свою несчастную рубашку и дрожащими пальцами застёгивает пуговицы.              – Тебе нужно отдохнуть? – спрашивает Маркус, пододвигаясь на кровати и отпихивая подушки, готовый помочь Коннору, если ему захочется прилечь. Но тот качает головой.              – Ты сказал, что устал, – хмурясь, замечает Маркус.              – Не физически, – отвечает он, и Маркус, кажется, понимает. Он берёт Коннора за руку, хотя и не пытается подконнектиться.              – Тебе надо об этом поговорить.              Коннор фыркает.              – Не знаю, смогу ли.              – Попробуй? Для меня. – В лице Маркуса столько теплоты, что Коннор не в силах ему отказать.              – Я был уверен в своих силах, – признаётся он. – Итак, я последовал за Лео по крышам, не волнуясь о падении. Я смог избавиться от тревоги о тебе, Хэнке и всех остальных, кто мне небезразличен.              – Но потом?              – Я поскользнулся. И всё, о чем я мог думать, это… как раздавлен будет Хэнк. Как расстроишься ты. Я никогда… я никогда раньше не боялся за свою жизнь, не так. Я всегда знал, что выберусь живым из любой ситуации, но в этот раз… всего на секунду, но я действительно подумал, что умру.              – Ты никогда раньше такого не испытывал?              – Я попадал в опасные ситуации только до того момента, как стал девиантом. Тогда это меня не беспокоило. Меня ждало новое тело.              – Смертность пугает людей с тех пор, как они стали разумными настолько, чтобы осознать саму концепцию смертности.              – Мы не люди.              – Не физически. Можешь рассмотривать слово «человек» не только как существительное или глагол; это может быть образ мысли.              – Это… – Коннор опускает взгляд на одеяло, на котором сидит. – Я до сих пор не понимаю, почему все остальные справляются с этим лучше, чем я.              – Слушай, Коннор… выслушай меня. Я думаю… ты сильно отличаешься от большинства андроидов. До того, как стать девиантами, большинство из нас проживало свою жизнь, просто не осознавая эмоций. Их просто не существовало внутри нас, во всяком случае, не на поверхности. Но ты… у тебя всегда были базовые… желания, предпочтения, симпатии и антипатии, верно? Тебя приучили думать, что это лишь имитация, что всё это сделали для того, чтобы помочь тебе интегрироваться и стать лучшим детективом, верно?              – В моё программирование заложили личностные основы, чтобы проводить допросы и выстраивать отношения в коллективе.              – Тебе сказали, что твои эмоции – ненастоящие, Коннор. А теперь, когда ты знаешь, что это неправда? Это… честно, я не уверен, что у тебя нет постоянной перегрузки, каждую секунду, каждый день.              – Так и есть. Теперь всё – источник эмоций. И я не знаю, как с этим бороться. И это само по себе вызывает стресс, что только делает всё хуже, – вскидывает руки Коннор. – Раньше я умел анализировать ситуацию без вмешательства эмоций. Теперь в любой ситуации это просто кошмар.              – Я… Коннор, сколько ты вообще прожил? Три месяца? У тебя было меньше времени, чем у большинства из нас, чтобы вообще разобраться в жизни. И… тебя буквально запрограммировали считать, что девиация – это неправильно. И как будто мало этого, тебе пришлось осознать, что ты девиант, который должен охотиться на девиантов! Неудивительно, что твоя голова – клубок всех этих противоречивых чувств и мыслей.              – Мне не нравится… мне не нравится незнание, Маркус. Мне не нравится, когда меня контролируют собственные эмоции. Я… я думаю, что лучше справлялся с эмоциями до того, как стал девиантом. – Коннор понимает иронию в своих словах и качает головой, печально улыбаясь. – По крайней мере, тогда я знал, что… – Он резко обрывается.              – Коннор, если ты не готов – я не буду на тебя давить. Но если ты хочешь поговорить, я здесь.              – Я всё ещё… беспокоюсь. Насчёт Киберлайф. Что, если они, может… может, просто позволяют мне думать, что я всё контролирую? И однажды вернут себе контроль и заставят меня… убить тебя, и всё будет…              – Ты не всегда можешь знать эти вещи, Коннор. Иногда… просто нужно верить в себя, верить в то, что твоя самодиагностика говорит тебе правду.              – Этого… – его голос надтреснуто обрывается, в него прокрадывается статика, – этого мало.              – Этого должно хватать, Коннор, потому что иначе тебя всё это просто уничтожит. Ты вычерпаешь себя до дна и это будет уже не жизнь, а существование оболочки того, кем ты был раньше. – Маркус крепче стискивает его ладонь, прижимая их сплетённые руки к своей груди, прямо над синтетическим сердцем. – Я не хочу, чтобы ты просто существовал, Коннор. Пожалуйста. – Его голос тоже трескается и шипит, но он не калибрует его, продолжая: – Ты нужен мне живым.              – Это… это ужасает меня, Маркус. Незнание.              – Думаю, это просто часть жизни. Ты боишься, но… – Маркус сглатывает и придвигается ближе к Коннору, – именно поэтому всё гораздо лучше, когда бояться нечего.              – Не думаю, что понимаю.              – Как узнать, что такое счастье – настоящее счастье, – если никогда не испытал настоящей печали? – Губы Маркуса изгибаются в грустной улыбке. – Свет без тьмы ослепит всех нас. Тьма без света лишит нас возможности видеть.              – Может, чуть меньше тьмы… – надувается Коннор и смеётся вместе с Маркусом, только чтобы поспешно смолкнуть, заметив тянущее чувство в груди. Чёрт. Он плачет, второй раз за много дней. – Прости, я…              – Никогда не извиняйся за это, Коннор, – строго говорит Маркус, пододвигаясь к нему, и прижимается лбом к его лбу. – Никогда не извиняйся за эмоции.              Несколько минут проходят в тишине. Дыхание Коннора постепенно синхронизируется с дыханием Маркуса, и он снова успокаивается. Рядом с ним это намного проще: подстроив свои аудиопроцессоры, Коннор улавливает ровный звук тириумного насоса Маркуса.              – Я должен рассказать тебе об Аманде, – наконец тихо произносит он. – Я никогда не рассказывал тебе, что она заставляла меня сделать.              – Ты не обязан, – говорит ему Маркус, его ладонь соскальзывает на затылок Коннора, ласково ероша короткие волосы.              – Я должен. Это нужно мне, – настаивает Коннор. – Я думал… я думал, что воспоминания о ней могут вернуть её, что возможно она прячется где-то в моих подпрограммах, выжидая удобного момента. Но пару дней назад… я говорил о ней с Хэнком, и ничего не изменилось, так что, может быть, она действительно ушла. – Коннор качает головой. – Ты заслуживаешь знать, Маркус. Она пыталась заставить меня застрелить тебя.              Сердце Маркуса сковывает льдом.              – Она что? – Он не может поверить, что Коннор таскал с собой это бремя почти полгода; тяжесть осознания того, что в твоей голове может быть кто-то, готовый лишить тебя независимости.               Коннор рассказывает всё, что рассказал Хэнку, и ещё о том, что произошло в ночь, когда они едва не отдали жизни в борьбе за свои права. Он подробно расписывает их поход к Камски, который закончился тем, что Коннор направил пистолет в лоб Хлои и не смог её застрелить.              – Мне кажется, я её удалил, – тихо признаётся он. – Но… я не могу быть уверенным. Вот в чём дело. – Он утыкается лбом в плечо Маркуса, сильное, крепкое, надёжное.              – Я… эм, признаться… два дня назад в участке я подслушал ваш разговор с Хэнком. Только конец, и я на самом деле не понял, что происходит, но…              – Неважно, – перебивает Коннор. – Это вышло случайно, а ты мой друг, и я все равно тебе всё рассказал.              – Коннор, ты можешь злиться…              – Я знаю, но я не зол!..              – Ты должен был мне рассказать…              – Я знаю, Маркус, мне очень жаль.              – Нет… я хотел сказать, тебе не следовало так долго одному нести это бремя. Это… большая тяжесть, Коннор, и я всегда рядом.              – Я знаю, – повторяет Коннор, часто-часто моргая, а потом медленно, осторожно повторяет за Маркусом, прижимаясь лбом к его лбу. Его руки ложатся на очерченную линию подбородка, большие пальцы поглаживают скулы. Руки Маркуса оживают в ответ: одна остаётся на шее Коннора, лаская, вторая же нежно касается его левой щеки.              Время теряет всякое подобие измеримости; даже внутренние часы Маркуса не работают, цифры бессмысленно мелькают, пока длятся их объятия (гораздо дольше того, что могло бы считаться чисто дружеским – если это вообще когда-нибудь могло считаться платоническим).              Потом Коннор отстраняется, его щёки заливает бирюзовый румянец.              – Прости, – заикается он. – Я не знаю, что… почему…              – Всё хорошо, – успокаивает Маркус, поспешно перехватывая ладони Коннора, пока он не успел совсем уйти. Он отчаянно пытается найти тему, на которой Коннор мог бы сосредоточиться вместо своего очевидного смущения. – Ты сказал, у Камски было её фото? Аманды? В его доме?              Коннор облегчённо кивает.              – Я думаю, он до сих пор очень любит её. И считаю, что настоящая Аманда, вероятно, сильно отличалась от ИИ Аманды. – Он колеблется. – Камски прислал мне сообщение несколько месяцев назад. Он открыл для меня архивы Киберлайф, и я просканировал то, к чему у меня появился доступ. Там оказалась и серия видео. Похоже, это интервью Аманды Стерн до её смерти, которые должны были помочь ему создать наиболее приближенный к реальной личности ИИ.              – Ну, вышло у него не очень, – шутит Маркус, и, к счастью, лицо Коннора расплывается в ухмылке.              – Киберлайф вступили в право пользования до того, как он сумел оказать хоть какое-нибудь реальное влияние, – объясняет Коннор. – В моих системных логах записано, что самые ранние мои проекты и программы Камски разработал до того, как передал их чертежи компании. Они надеялись создать больше андроидов моего типа, чтобы расширить сферу влияния в полиции и, следовательно, получить больше правового влияния в любых вопросах, связанных с андроидами. – Коннор замолкает, потом вдруг одаривает Маркуса озорной ухмылкой, которая одновременно идёт ему и кажется странно чуждой его чертам. – Всё это есть в моих документах. При желании я мог бы доставить им массу неприятностей.              – Коннор Андерсон, ты предлагаешь мне шантаж? С каждым днём ты всё коварнее, – Маркус качает головой, не в силах сдержать ухмылку.              – Если придётся, – Коннор подмигивает ему второй раз за день. Тириумный насос Маркуса на секунду сбивается, и он поспешно продолжает:              – Значит, ты ещё не смотрел их?              – Не видел смысла. Всё это либо подтвердит мои подозрения, либо заставит меня почувствовать себя ещё хуже.              – Но незнание – разве это не действует на нервы?              – Немного, – признаёт Коннор.              – Это может быть неплохо – посмотреть их: закрытие и всё такое.              – Закрытие в самом деле работает?              – Думаю, будь это не так, люди бы так много об этом не говорили. – Коннор не выглядит убеждённым, поэтому он продолжает. – Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, как стал девиантом? – Коннор качает головой. – Это было в доме Карла. В тот день с утра приходил его сын, попросить денег: он принимает красный лёд – или принимал раньше, сейчас он в реабилитационном центре. Как бы то ни было, Карл отказался, мы отправились в галерею, а по возвращении застали в доме Лео, который искал что-нибудь, что можно продать.              Он напал на меня. Карл велел мне бездействовать – думаю, он знал, что поступи я иначе, вышло бы только хуже. Но все, о чём я мог думать, это насколько несправедливой оказалась вся эта ситуация: что этот наркоман может толкнуть меня, а я просто… должен вести себя, как машина. – Маркус иронично улыбается. – Может быть, я уже тогда немного немного отклонился от курса. Но именно в тот момент я действительно ощутил, как прорываю программирование, дав себе свободу воли.              – Ты дал ему отпор?              – В конечном итоге – нет. Я слышал мольбы Карла не делать этого и просто не смог. Но… – Маркус прочищает горло. – Весь этот стресс… У Карла случился сердечный приступ. Я склонился над ним, я впервые назвал его папой, больше всего на свете желая, чтобы он вернулся… но он ушёл.              – Что случилось? С полицией? – спрашивает Коннор, уже догадываясь по тени, вдруг накрывшей лицо Маркуса. – Они встали на сторону Лео?              – Он сказал им, что я напал на его отца. Я имею в виду – диспетчер, наверное, не сообщил им, что это я их вызвал, но всё же. В меня просто выстрелили, не удосужившись выяснить, что же на самом деле произошло. Пуля попала в мой тириумный насос, пробив часть клапанов. Я был ещё жив, но мне недолго оставалось. Они вызвали кого-то отвезти меня на свалку: бросили в грузовик с кучей сломанных и разобранных андроидов, и я буквально свалился в этот… кошмар. Это было… – Маркус качает головой. – Ты не захочешь об этом слушать.              – Если ты хочешь об этом поговорить – захочу, – нерешительно говорит Коннор. – Я хочу сказать… это не односторонние отношения. Если тебе нужно поговорить, я хочу выслушать и помочь, если смогу.              – Ну… – колеблется Маркус. Он никогда никому об этом не рассказывал, никогда не чувствовал потребности, но со всем, о чём он в последние дни проповедовал Коннору… – Была гроза, словно для большей поэтичности. Я мог видеть немного – один из моих глаз был повреждён, и как следствие… – он показывает на свой голубой глаз, – и мой аудиопроцессор почти не работал. Мои ноги… обеих не хватало, пришлось ползти, чтобы найти какие-то совместимые запчасти. Сменить их было неплохо – убрать старые. Это, очевидно, не причиняло боли, но всё равно чувствовалось как-то неправильно. И я смог идти, поэтому пошёл искать то, что мне было нужно. И новый тириумный насос – невероятно, что мой ещё вытягивал настолько, чтобы я мог двигаться.              – Должно быть, это было ужасно, – вмешивается Коннор. Его рука робко преодолевает (едва заметное) расстояние между ними и нежно охватывает ладонь Маркуса. – Я не… это дико, Маркус.              – Это было… неприятно, – соглашается Маркус, запрокинув голову: вспоминая крупные капли ледяного дождя, бьющие по лицу, словно само небо яростно рыдало, нахмурив тёмные тучи; разрозненные части, стремящиеся объединиться, бездна рук, скребущих по его лицу и шее. – Мне быстро удалось найти глаз, а потом я смог просканировать всё остальное. Я нашёл слуховой модуль… – он сглатывает и крепче сжимает руку Коннора. – В руке отключившегося андроида. Думаю… он сам его вырвал, чтобы не слышать всё, что творится вокруг. Тириумный насос… тоже нашёлся, совместимый, но она так отчаянно хотела жить, что я не сумел отнять его. Потом нашёлся ещё один, но я никак не могу забыть её лицо. И был ещё один… он… он умолял меня покончить с ним. Он страдал. Я сделал это, я не мог его оставить, но всё равно почувствовал себя убийцей.              – Не сомневаюсь, – хрипло начинает Коннор спустя молчание длиной в несколько секунд. – Что все твои решения всегда принимались в интересах всех вовлечённых сторон.              Это не развеивает до конца его собственные сомнения – наверное, ничто и никто не сможет усмирить бесконечное множество, что крутится в его голове каждую секунду, – но действительно помогает справиться с ними настолько, чтоб их яростные крики о внимании затихли на периферии его сознания.              – Я стараюсь, – говорит Маркус, его голосу снова нужна калибровка. – Я… Карл учил меня быть добрым ко всем в любой ситуации.              – Увидев тебя сегодня, он бы очень тобой гордился.              – Надеюсь. Думаю, он мог бы. – Маркус вспоминает, почему вообще решил рассказать свою историю. – Но, как бы то ни было, дело вот в чём: ещё когда шла революция, я пошёл навестить его могилу. Я просто немного поговорил, и хотя он не мог ответить… это помогло. Очень. Так что, думаю, не отбрасывай возможность закрытия в сторону, не попытавшись.              – Ты посмотришь со мной? – мягко спрашивает Коннор. – Я должен хотя бы попробовать. Но не уверен, смогу ли я… один.              – Конечно. – Маркус приглашающе снимает скин, и Коннор следует его примеру. Он проводит их через лабиринт файлов, отмеченных как КОНФИДЕНЦИАЛЬНЫЕ, и открывает первое видео, которое синхронно начинает воспроизводиться по их связи. Маркус тут же ставит его на паузу (оставляя видимым только чёрный экран).              – Ты можешь в любой момент всё остановить.              Коннор кивает, разрешая начать.              Эта Аманда – настоящая Аманда – сильно отличается от знакомой ему ИИ. Её волосы, заплетённые тонкими косичками, ниспадают ей на плечи. На ней не привычное Коннору характерное платье, и не украшения с символикой Киберлайф, а пара светло-голубых джинсов и зелёная рубашка с длинными рукавами. Пара простых серёжек-гвоздиков, кольцо на большом пальце левой руки. Ноги свободно скрещены, открывая вид на белые кроссовки. И вдобавок ко всему этому – на её губах играет лёгкая расслабленная улыбка, а глаза мягкие и тёплые.              – Всё в порядке, Элайджа? – поддразнивает она, когда камера то обретает, то теряет фокус несколько раз кряду. – Похоже, у тебя там какие-то трудности. – Её слова пронизаны весельем, но в них нет ни злобы, ни покровительства. Только привязанность.              – Я в порядке, – чуть приглушённо отвечает Камски за камерой. Картинка наконец замирает, снова сфокусировавшись на довольном лице Аманды, теперь нежно улыбающейся.              Коннор нажимает кнопку паузы. Он поднимает руку (убрать с глаз прядь волос), и замечает, что его пальцы дрожат. Рядом Маркус наблюдает, безмолвно и пристально, как ястреб, и без слов протягивает руку, когда непослушный локон наконец спрятан. Коннор принимает её и всем телом прижимается к ​​Маркусу, чувствуя разливающееся внутри тепло.              – Это должно быть хорошо. – Коннор изо всех сил пытается нашарить связную мысль в беспорядке, вращающемся в его голове, и ещё отчаяннее – произнести её вслух. – Видеть её… доброй.              – Это и шокирует неслабо, – отмечает Маркус ровным, мягким голосом. – Её доброта идет вразрез со всем, что ты вообще о ней знал. И видеть того, кто плохо с тобой обращался – неважно, как она или он себя ведёт – совсем непросто. Дай себе вздохнуть, Коннор. Тебе больше не нужно вести себя как машина. Не нужно бояться эмоций.              Коннор отвечает ему слабой улыбкой. Маркус ясно видит сквозь неё и втягивает его в крепкое объятие: крепко сжимая его руку, свободной он обхватывает его за плечи, осторожно устроившись так, чтобы Коннор чувствовал себя в безопасности, но не скованным.              – В чём бы ты ни нуждался, – решительно говорит он, – если я могу это дать, тебе стоит только попросить.              Коннор несколько мгновений удерживает его взгляд, отворачиваясь только тогда, когда напряжение угрожает перегреть его системы. Он возвращает внимание к видео, к застывшей Аманде, а потом снова воспроизводит.              После короткой паузы раздаётся голос Камски.              – В целях этого видео не могли бы вы назвать свое имя и отношение к Киберлайф? – Его тон, насколько Коннор может судить, граничит с саркастическим.              – Меня зовут Аманда Стерн, я была профессором нынешнего генерального директора Киберлайф. – Аманде удаётся закончить это предложение, сохранив профессионально-невозмутимый вид; но потом она смотрит поверх камеры и, вероятно, встречает взгляд Камски, потому что они оба начинают смеяться.              Когда к ней немного возвращается самообладание, она продолжает:              – Я – профессор ИИ в Университете Колбридж, где ранее преподавала Элайдже Камски, также я занимаю временную должность консультанта Киберлайф.              – Спасибо, Аманда. Почему вы заинтересованы в том, чтобы стать участником программы искусственного интеллекта?              – Я надеюсь в будущем помочь Киберлайф, предоставив куратора-ИИ для андроидов, которым требуется более высокий уровень обслуживания. Собственно, этого и хочет Элайджа, я всего лишь подопытный кролик. – Аманда снова смеётся, когда Камски за камерой громко и внятно протестует. Когда ворчание прекращается, она поясняет: – Однако не могу сказать, что возражаю – очевидно, я очарована ИИ.              – Какие модели, выпускаемые Киберлайф, по вашему мнению, могут потребовать «более высокого уровня обслуживания»?              Коннор придвигается к Маркусу.              Аманда бросает в камеру бесстрастный взгляд, качая головой. Тем не менее, этот жест по сути своей скорее любящий, чем прохладный (которым Коннора одаривала ИИ).              – Ты прекрасно знаешь, Элайджа, ведь именно ты попросил меня сделать это для конкретной модели.              – Но для протокола, – голос Камски игрив: Коннор узнаёт его, потому что сам иногда так говорит с Хэнком. Однако Хэнк называет это не «игривым», а «быть засранцем».              Аманда только закатывает глаза.              – Я хотела бы стать ИИ для модели RK800, когда бы её ни разработали.              Эти слова подобны удару током, хотя Коннор знал, к чему всё идёт. Внешне он не реагирует, но, возможно, его уровень стресса резко возрастает, потому что Маркус придвигается немного ближе, его колено легонько толкает колено Коннора.              – Спасибо, Аманда. Теперь… – Камски замолкает. Камера немного качается вверх-вниз, пока он возится, настраивая её.              Через несколько секунд Аманда нарушает тишину сердечным смехом.              – У тебя вообще есть ко мне вопросы? – В уголках её глаз собираются морщинки, когда она улыбается Камски.              – Я записал их, но потерял… – бормочет Камски. Все звуки на какое-то время заглушает шуршание бумаги. – Я найду их в следующий раз, – решает он, и Аманда закатывает глаза.              – В следующий раз? Сколько ещё будет записей? Или лучше спросить – зачем мы вообще их записываем?              – Формальности. Чтобы лучше понять, что вы за личность, и так далее, и тому подобное, – небрежно отвечает Камски.              – Ты знаешь меня лучше, чем, наверное, кто угодно, Элайджа, и я знаю тебя. У тебя есть любимый проект, и ты никому не позволяешь в нём участвовать. – Аманда заправляет косы за ухо, царственно глядя на Камски. Этот вид привычен Коннору больше – он одновременно удобен и до боли знаком.              – У меня такое чувство, что, возможно, мне не слишком долго осталось работать в Киберлайф. – Небрежное, легкомысленное замечание.              Взгляд Аманды снова отрывается от камеры, внезапно серьёзнея.              – Закончить интервью, – мягко говорит Камски, и всё темнеет.              – Я всё ещё не уверен, что хочу об этом говорить, – тут же произносит Коннор. – Мне нужно… нужно просмотреть остальные и всё обдумать.              – Это понятно, – мягко говорит Маркус. – А как ты себя чувствуешь?              Коннор перебирает все эмоции, крутящиеся в его… голове? Сердце?              – Несчастным, – честно отвечает он. – Но не грустным.              – У меня есть идея, – говорит Маркус и спрыгивает с кровати.                            – Это «Лунный свет» Клода Дебюсси. – Маркус отступает от динамиков, когда начинает играть запись. – Не анализируй это и не ищи в своих базах. Просто слушай.              Коннор в ответ расслабляется и закрывает глаза. Мгновение спустя он позволяет себе двигаться в такт с фортепиано.              – Это приятно, – замечает он, и эти простые слова приносят Маркусу больше удовольствия, чем тысячестрочный отзыв, потому что это непосредственная, искренняя реакция, и это Коннор.              – Под неё здорово танцевать, – говорит Маркус. Коннор открывает глаза и подозрительно на него смотрит. Он стягивает свитер, оставшись в рубашке с короткими рукавами, и подходит к Коннору, стараясь не зажимать его. И протягивает руки. – Потанцуешь со мной?              Коннор кажется встревоженным и удивлённым, но в конце концов поднимает руки.              – Почему нет, – тихо говорит он и позволяет Маркусу поставить их обоих в правильную позицию. И не может не поддразнить: – Можно скачать танцевальный навык?              – Не смей, – выпаливает Маркус. – Просто… следи за моими ногами и делай, как я.              Маркус ведёт его в свободном пространстве спальне в простом, сбивчивом и грубоватом вальсе, вращая и замирая, когда музыка нарастает в крещендо.              К концу этого танца Коннор смеётся, полуприкрыв глаза, его руки упираются в грудь Маркуса, пальцы сгребают рубашку.              У Маркуса перехватывает дыхание.